Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Парень из преисподней
страница №2
... Уселись мы за столом в гостиной, взяли эти самые тюбики, навертелисебе еды. Корней что-то странное соорудил - целый клубок прозрачных
желтоватых нитей - что-то вроде дохлого болотного ежа, - все это залепил
коричневым соусом, сверху лежат кусочки и ломтики то ли мяса, то ли рыбы,
и пахнет... Не знаю даже - чем, но крепко пахнет. Ел он почему-то
палочками. Зажал две палочки между пальцами, тарелку к самому подбородку
поднес и пошел кидать все это в рот. Кидает, а сам мне подмигивает.
Хорошее у него, значит, настроение. Ну, а у меня от всех моих мыслей, да и
от груш, наверное, аппетита почти не осталось. Сделал я себе мяса.
Вареного. Хотел тушеного, а получилось вареное. Ладно, есть можно, и на
том спасибо.
- Хорошо я сегодня поработал, - сообщил Корней, уплетая своего ежа. -
А ты что поделывал?
- Да так. Ничего особенного. Купался. В траве сидел.
- В степь ходил?
- Нет.
- Зря. Я же тебе говорю: там для тебя много интересного.
- Я схожу. Потом.
Корней доел ежа и снова взялся за тюбики.
- Придумал, где бы тебе хотелось побывать?
- Нет. То есть да.
- Ну?
Что бы мне ему такое-этакое соврать? Никуда мне сейчас не хотелось,
мне бы здесь, с этим домом разобраться, и я ляпнул:
- На Луне...
Он посмотрел на меня с удивлением.
- А за чем же дело стало? Нуль-кабина - в саду, справочник по шифрам
я тебе дал... Набирай номер и отправляйся.
Нужна мне эта Луна...
- И отправлюсь, - сказал я. - Галоши вот только надену...
Сам не знаю, откуда присловка эта у меня взялась. Идиома, наверное,
какая-нибудь. Засадили они мне ее в мозг, и теперь она время от времени у
меня выскакивает.
- Что-что? - спросил Корней, приподняв брови.
Я промолчал. Теперь вот на Луну надо. Раз сказал, значит, придется. А
чего я там не видел? Вообще-то, конечно, не мешает посмотреть... Подумал
я, сколько мне еще здесь надо посмотреть, и в глазах потемнело. И ведь это
только посмотреть! А надо еще запомнить, уложить в башке все это кирпичик
к кирпичику, а в башке и так все перемешалось, будто я уже сто лет здесь
болтаюсь, и все эти сто лет днем и ночью мне показывают какое-то
сумасшедшее кино без начала и конца. Он ведь ничего от меня не скрывает.
Нуль-транспортировка? Пожалуйста! Объясняет про нуль-транспортировку. И
вроде бы понятно объясняет, модели показывает. Модели понимаю, а как
работает нуль-кабина - нет, хоть кол на голове теши. Изгибание
пространства, понял? Или, скажем, про эту пищу из тюбиков. Три часа он мне
объяснял, а что осталось в голове? Субмолекулярное сжатие. Ну, еще
расширение. Субмолекулярное сжатие - это, конечно, хорошо и даже
прекрасно. Химия. А вот откуда кусок жареного мяса берется?
- Ну, что загрустил? - спросил Корней, утираясь салфеткой. - Трудно?
- Башка болит, - сказал я со злостью.
Он хмыкнул и принялся прибирать со стола. Я, конечно, как положено,
сунулся ему помогать, только тут у них и одному делать нечего. Всего и
приборки-то: в середине стола лючок открыть и все туда спихнуть, а уж
закрывать и не надо, само закроется.
- Пойдем кино посмотрим, - сказал он. - Один мой знакомый отличную
ленту сделал. В старинном стиле, плоскую, черно-белую. Тебе понравится.
Короче, пришлось мне тут же сесть и смотреть это кино. Куролесица
какая-то. Про любовь. Любят там друг друга двое аристократов, а родители
против. Есть там, конечно, пара мест, где дерутся, но все на мечах. Снято,
правда, здорово, у нас так не умеют. Один там другого ткнул мечом, так уж
без обману; лезвие из спины на три пальца вылезло и даже, вроде,
дымится... Вот им еще, например, зачем рабы нужны. Замутило меня от этой
мысли, еле я дотерпел до конца. Вдобавок курить хотелось дико. Корней, как
и Гепард, курение не одобряет. Предложил даже излечить от этой привычки,
да я не согласился: всего-то от меня изначального одно это, может быть, и
осталось... В общем, попросил я разрешения пойти к себе. Почитать, говорю.
Про Луну. Поверил. Отпустил.
И вошел я в свою комнату, будто домой вернулся. Я ее сразу, как
приехал, для себя переоборудовал. Тоже, между прочим, намучился. Корней
мне, конечно, все объяснил, но я, конечно, ничего толком не понял. Стою
посреди комнаты и ору, как псих: "Стул! Хочу стул!". Только потом
понемногу приспособился. Здесь, оказывается, орать не надо, а надо только
тихонечко представить себе этот стул во всех подробностях. Вот я и
представил. Даже кожаная обшивка на сиденье продрана, а потом аккуратно
заштопана. Это когда Заяц, помню, после похода сразу сел, а потом встал и
зацепился за обшивку крючком от кошки. Ну и все остальное я устроил как у
Гепарда в его комнатушке: койка железная с зеленым шерстяным покрывалом,
тумбочка, железный ящик для оружия, столик с лампой, два стула и шкаф для
одежды. Дверь сделал, как у людей, стены - в два цвета, оранжевый и белый,
цвета его высочества. Вместо прозрачной стены сделал одно окно. Под
потолком лампу повесил с жестяным абажуром...
Конечно, все это декорация: ни жести, ни железа, ни дерева - ничего
этого на самом деле здесь нет. И оружия у меня, конечно, никакого в
железном ящике нет - лежит там один мой единственный автоматный патрон,
который у меня в кармане куртки завалялся. И на тумбочке ничего нет. У
Гепарда стояла фотография женщины с ребенком - рассказывали, что жены с
дочерью, сам он об этом никогда не говорил. Я тоже хотел поставить
фотографию. Гепарда. Каким я его в последний раз видел. Но ничего у меня
из этого не вышло. Наверное, Корней правильно объяснил, что для этого надо
быть художником или там скульптором.
Но в общем мне моя конурка нравится. Я здесь отдыхаю душой, а то в
других комнатах как в чистом поле, все насквозь простреливается. Правда,
нравится она здесь только мне. Корней посмотрел, ничего не сказал, но,
по-моему, он остался недоволен. Да это еще полбеды. Хотите верьте, хотите
нет, но эта моя комната сама себе не нравится. Или самому дому. Или,
змеиное молоко, той невидимой силе, которая всем здесь управляет. Чуть
отвлечешься, глядь - стула нет. Или лампы под потолком. Или железный ящик
в такую нишу превратится, в которой они свои микрокниги держат.
Вот и сейчас. Смотрю - нет тумбочки. То есть тумбочка есть, но не моя
тумбочка, не Гепарда, да и не тумбочка вовсе. Шут знает что - какое-то
полупрозрачное сооружение. Слава богу, хоть сигареты в нем остались как
были. Родимые мои, самодельные. Ну, сел я на свой любимый стул, закурил
сигаретку и это самое сооружение изничтожил. Честно скажу - с
удовольствием. А тумбочку вернул на место. И даже номер вспомнил: 0064. Не
знаю уж, что этот номер значит.
Ну, сижу я, курю, смотрю на свою тумбочку. На душе стало поспокойнее,
в комнате моей приятный полумрак, окно узкое, отстреливаться из него
хорошо в случае чего. Было бы чем. И стал я думать: что бы это мне на
тумбочку положить? Думал-думал и надумал. Снял я с шеи медальон, открыл
крышечку и вынул портрет ее высочества. Обрастил я его рамкой, как сумел,
пристроил посередине, закурил новую сигаретку, сижу и смотрю на прекрасное
лицо Девы Тысячи Сердец. Все мы, Бойцовые Коты, до самой нашей смерти ее
рыцари и защитники. Все, что есть в нас хорошего, принадлежит ей. Нежность
наша, доброта наша, жалость наша - все это у нас от нее, для нее и во имя
ее.
Сидел я так, сидел и вдруг спохватился: да в каком же это виде я
перед ней нахожусь? Рубашка, штанишки, голоручка-голоножка... Тьфу! Я
подскочил так, что даже стул упал, распахнул шкаф, сдернул с себя всю эту
бело-синюю дрянь и натянул свое родимое - боевую маскировочную куртку и
маскировочные штаны. Сандалии долой, на ноги - тяжелые рыжие сапоги с
короткими голенищами. Подпоясался ремнем, аж дыханье сперло. Жалко, берета
нет - видимо, совсем берет сгорел, в пыль, даже не сумели восстановить. А
может, я его сам потерял в той суматохе... Погляделся я в зеркало. Вот это
другое дело: не мальчишка сопливый, а Бойцовый Кот - пуговицы горят,
черный зверь на эмблеме зубы скалит в вечной ярости, пряжка ремня точно на
пупе, как влитая. Эх, берета нет!..
И тут я вдруг заметил, что ору я Марш Боевых Котят, ору во весь
голос, до хрипа, и на глазах у меня слезы. Допел до конца, глаза вытер и
начал сначала, уже вполголоса, просто для удовольствия, от самой первой
строчки, от которой всегда сердце щемит: "Багровым заревом затянут
горизонт", и до самой последней, развеселой: "Бойцовый Кот нигде не
пропадет". Мы там еще один куплет сочинили сами, но такой куплет в трезвом
виде, да еще имея перед глазами портрет Девы, исполнять никак не возможно.
Гепард, помню, Крокодила за уши при всех оттаскал за этот куплет...
Змеиное молоко! Опять! Опять эта лампа в какой-то дурацкий светильник
превратилась. Ну что ты будешь с ней делать... Попробовал я этот
светильник обратно в лампу превратить, а потом плюнул и изничтожил совсем.
Отчаяние меня взяло. Ну где мне с ними справиться, когда я с собственной
комнатой справиться не могу! С домом этим проклятущим... Поднял я стул и
снова уселся. Дом. Как хотите, ребята, а с домом этим все неладно.
Казалось бы, проще простого: стоит двухэтажный дом, рядом роща, вокруг на
двадцать пять километров голая степь, как доска, в доме двое - я и Корней.
Все. Так вот, ребята, оказывается, не все.
Во-первых - голоса. Говорит кто-то, и не один, и не радио
какое-нибудь. По всему дому голоса. И не то чтобы ночью - среди бела дня.
Кто говорит, с кем говорит, о чем говорит - ничего не понятно. Причем,
заметьте, Корнея в доме в это время нет. Тоже, между прочим, вопрос: куда
он девается... Хотя, кажется на этот вопрос я ответ нашел. Страху
набрался, но нашел. А было так. Позавчера сижу я у окна и наблюдаю за
нуль-кабиной. Она наискосок, в конце песчаной дорожки, шагах в пятидесяти.
Потом слышу - в глубине дома вроде бы хлопнула дверь, и сразу же - тишина,
и чувствую я, что опять остался в доме один. Так, думаю, значит, он не
через нуль-кабину уходит. И тут меня как обухом по голове ударило: дверь!
Где же это, кроме моей комнаты, в нашем доме двери, которые хлопать могут?
Выскочил я из комнаты, спустился на первый этаж. Сунулся туда, сюда -
коридор какой-то, светлый, окно вдоль стены... Ну, это как всегда у них. И
вдруг слышу - шаги. Не знаю, что меня остановило. Притаился, стою не дышу.
Коридор пустой, в дальнем конце дверь, обыкновенная, крашеная... Как я ее
раньше не замечал - не понимаю. Как я коридора этого раньше не замечал -
тоже не понимаю. Ну, это ладно. Главное - шаги. Несколько человек. Ближе,
ближе, и вот - у меня даже сердце сжалось - прямо из стены на середине
коридора выходят один за другим трое. Змеиное молоко! Имперские
парашютисты, в полном боевом, в этих своих разрисованных комбинезонах,
автомат под мышкой, топорик на заду... Я сразу лег. Один ведь, и ничего
нет - голые руки. Оглянутся - пропал. Не оглянулись. Протопали в дальний
конец коридора к той самой двери, и нет их. Дверь хлопнула, как от
сквозняка, и все. Ну, ребята... Как дунул я обратно к себе в комнату - и
только там опомнился...
До сих пор не понимаю, что бы это могло значить. То есть ясно теперь,
как Корней из дома исчезает. Через эту самую дверь. Но вот откуда здесь
крысоеды взялись, да еще в полном боевом... И что за дверь?
Бросил я окурок на пол, посмотрел, как пол его в себя втягивает, и
поднялся. Страшновато, конечно, но надо же когда-нибудь начинать. А если
начинать, то с этой двери. В саду на лужайке с грушей за щекой оно,
конечно, приятнее... или, скажем, марши распевать, запершись в комнате...
Высунул я за дверь голову и прислушался. Тихо. Но Корней - у себя. Может,
это даже и лучше. В случае чего заору благим матом - выручит. Спустился я
в этот коридор, иду на цыпочках, даже руки расставил. До этой двери я
целую вечность добирался. Пройду десять шагов, остановлюсь, послушаю - и
дальше. Добрался. Дверь как дверь. Никелированная ручка. Приложил ухо -
ничего не слыхать. Нажал плечом. Не открывается. Взялся за ручку, потянул.
Опять не открывается. Интересно. Вытер я со лба пот, оглянулся. Никого.
Снова взялся за ручку, снова потянул, и тут стала дверь открываться. Со
страху или от неожиданности я ее, проклятущую, опять захлопнул. В башке у
меня пустота, и только одна мыслишка там прыгает, как горошина в
бензобаке: не лезь, дурак, не суйся, тебя не трогают, и ты не трогай... И
тут из меня и эту последнюю мыслишку вышибло.
Смотрю: прямо на стене сбоку от двери маленькими аккуратными
буковками написано по-алайски "значит". То есть там вообще-то много чего
было написано, всего в количестве шести строчек, но все остальное была
математика, причем такая математика, что я в ней одни только плюсы и
минусы разбирал. Так это выглядело: четыре строчки этой самой математики,
потом слово "значит", подчеркнутое двумя чертами, а потом еще две строчки
формул, обведенные жирной рамкой, на ней у него грифель раскрошился, у
того, кто писал. Вот так так... В бедной голове моей, в пустом моем
бензобаке, такая тут толкотня поднялась, что я и про дверь забыл. Выходит,
я не один тут, есть еще алайцы? Кто? Где? Почему я вас не видел до сих
пор? Зачем вы это написали? Знак подаете? Кому? Мне? Так я же математики
не знаю... Или вы эту математику развели только для отвода глаз? Ничего не
успел я в этот раз додумать, потому что услыхал как меня зовет Корней. Я
как полоумный сорвался с места и на цыпочках взлетел к себе. Кое-как
бухнулся на стул, закурил и схватил какую-то книжку. Корней внизу гаркнул
еще пару раз, а потом слышу - стучит в дверь.
Это у него, между прочим, правило: хоть он и в своем доме, но никогда
не войдет без стука. Это мне нравится. Мы к Гепарду тоже всегда стучали.
Но сейчас-то мне было не до этого. "Войдите", - говорю и делаю на лице
наивозможнейшую задумчивость, будто я так зачитался, что ничего не вижу и
не слышу.
Он вошел, остановился на пороге, прислонился к косяку и смотрит. По
лицу ничего не понять. Тут я сделал вид, что спохватился, и притушил
окурок. Тогда он заговорил.
- Ну, как Луна? - спрашивает.
Я молчу. Сказать мне нечего. В таких вот случаях мне всегда кажется,
что он костерить меня начнет, но этого никогда не бывает. Так вот и
сейчас.
- Пойдем-ка, - говорит. - Я тебе кое-что покажу.
- Слушаюсь, - говорю. И на всякий случай спрашиваю: - Прикажите
переодеться?
- А тебе в этом не жарко? - спрашивает он.
Я только усмехнулся. Не смог удержаться. Вот так вопросик!
- Ну, извини, - говорит он, словно мои мысли подслушал. - Пошли.
И повел он меня, куда раньше никогда не водил. Не-ет, ребята, я с
этим домом никогда не разберусь. Я даже и не знал, что в этом доме такое
есть. В гостиной он ткнулся в стену рядом с книжной нишей - и открылась
дверца, а за дверцей оказалась лестница вниз, в подпол. Оказывается, у
этого дома еще целый этаж есть, под землей, такой же роскошный и освещен
как бы дневным светом, но это не для жилья. У него там что-то вроде музея.
Огромная комната, и чего там только нет!
- Понимаешь, Гаг, - говорит он мне с каким-то странным выражением - с
грустью, что ли? - Я ведь раньше работал космозоологом, исследовал жизнь
на других планетах. Ах, какое это было чудесное время! Вот посмотри-ка! -
Он схватил меня за руку и поволок в угол, где на черной лакированной
подставке был растопырен какой-то странный скелет величиной с собаку. -
Видишь, у него два позвоночника. Зверь с Нистагмы. Когда мы взяли первый
экземпляр, то подумали сначала, что это какое-то уродство. Потом другой
такой же, третий... Выяснилось, что на Нистагме обитает целый новый бранч
животного мира - двухордовые. Их нет больше нигде... Да и на Нистагме
только один вид. Откуда он взялся? Почему?
И пошел, и пошел. Таскал он меня от скелета к скелету, руками
размахивал, голос возвышал - я таким его еще не видывал. Здорово,
наверное, он любил эту свою космозоологию. Или связаны были у него с ней
какие-то особенные воспоминания.
Не знаю. Из того, что он мне говорил, я, конечно, мало что понял и
мало что запомнил, да в общем и не особенно старался. Какое мне до всего
этого дело? Забавно было только на него смотреть, а уж эти зверюги!.. У
него их, наверное, штук сто. Либо скелеты, либо целиком, словно бы
вплавленные в такие здоровенные прозрачные глыбы (как я понимаю - для
особой сохранности), либо просто чучела, как в охотничьем домике у его
высочества, а то - одни только головы или шкуры.
Вот во втором зале у него - мы как туда вошли, я даже попятился - вся
стена справа завешана одной шкурой. Змеиное молоко! Длиной метров
двадцать, в поперечнике метра три, а то и все четыре, аж на потолок краем
залезает. И вся эта шкура покрыта не то пластинами, не то чешуей, и каждая
чешуища - с хорошее блюдо, и каждая сияет чистейшим изумрудным светом с
красными огоньками, так что вся зала от этой шкуры кажется будто
зеленоватой. Я обалдел, глаз не могу оторвать от этого сияния. Это же
надо, что на свете бывает! А головка маленькая, в мой кулак, и глаз не
видно, а в рот палец не просунешь - как это оно питало свою тушу,
непонятно...
Потом смотрю - в конце залы вроде бы еще одна дверь. В темное
помещение. Подошли поближе - да, ребята, это, оказывается, не дверь. Это,
оказывается, пасть раскрытая. Ей-богу, дверь. И даже не в комнату дверь,
а, скажем, в гараж. Или, может быть, в ангар. Называется эта зверюга -
тахорг, и добывают ее на планете Пандора. А Корней мимо нее рассеяно этак
прошел, как будто это черепаха какая-нибудь или, например, лягушка. А
голова ведь - с два вагона хороших, в пасти всю нашу школу разместить
можно. Это какое же должно быть тулово при такой голове! И каково его
добывать было! Из ракетомета, наверное...
Ну, чего там еще было? Ну, там всякие птицы, насекомые громадные...
Нога мне запомнилась. Стоит посередине зала нога. Тоже залитая в этот
прозрачный материал. Ну, страшная нога, конечно. Выше меня ростом,
узловатая, как старое дерево, когти - восемь штук, такие у дракона Гугу
изображают, каждый коготь как сабля... Ладно. Замечательно что?
Оказывается, кроме такой вот ноги или, скажем, хвоста, ни в одном музее
ничего от этого зверя нет. Обитает он на планете Яйла, и сколько лет за
ним ни охотятся, а целиком добыть так и не сумели. Пули его не берут, газы
его не берут, из любой ловушки он уходит, мертвыми их вообще никогда не
видали, а добывают вот так - по частям. У них, оказывается, поврежденные
части запросто отваливаются, некоторое время еще как бы живут - скребутся
там или дергаются, - ну, потом, конечно, замирают... Да, нога. Я перед
этой ногой стоял с раззявленной пастью, что твой тахорг. Велик все-таки
создатель...
Ну, ходим мы вот так, ходим, Корней рассказывает, горячится, а мне
уже все это малость надоело, и стал я снова думать о своем. Сначала об
этой надписи в коридоре, как мне с ней быть и какие я из нее выводы должен
сделать, а потом меня снова чего-то свернуло на Корнея. Почему это, думаю,
он один живет? Богатый ведь человек, самостоятельный. Где у него жена, где
дети? Вообще-то какая-то женщина у него есть. Первый раз я ее еще в
госпитале видел, они там через весь зал перемигивались. А потом она и сюда
к нему приходила. То есть, как она приходила, я не видел, но вот как он ее
провожал, до самой нуль-кабины довел - это у меня все на глазах было.
Только у него с нею настоящего счастья нет. Он ей: "Я жду тебя каждый
день, каждый час, всегда". А она ему: "Ненавижу; мол, каждый день, каждый
час..." - или что-то в этом роде. Видали? А чего тогда приходила
спрашивается? Только расстроила человека до последней степени. Она в эту
кабину - фр-р-р! - и как не было, а он стоит, бедняга, и на лице у него
опять эта тоска с болью пополам, как тогда в госпитале, и я наконец
вспомнил, у кого такие лица видел: у смертельно раненных, когда они кровью
истекают... Нет, у него в личной жизни неудача, я уж на что посторонний
человек - простым глазом вижу... Может, он потому и работает днем и ночью,
чтобы отвлечься. И бзик этот зоологический у него из-за этого... Отпустит
он меня когда-нибудь из этого подпола, или так и будем здесь всю жизнь
ходить? Нет, не отпускает. Опять чего-то объяснять начал. Половину-то хоть
мы осмотрели? Пожалуй, осмотрели...
Да-а, жило все это зверье, поживало за тысячи световых лет от этого
места. Горя не знало, хотя имело, конечно, свои заботы и хлопоты. Пришли,
сунули в мешок и - в этот музей. С научной целью. И мы вот тоже - живем,
сражаемся, историю делаем, врагов ненавидим, себя не жалеем, а они смотрят
на нас и уже готовят мешок. С научной целью. Или еще с какой-нибудь. Какая
нам, в конце концов разница? И может быть, стоять нам всем в таких вот
подвалах, а они будут около нас руками размахивать и спорить: почему мы
такие, и откуда взялись, и зачем. И до того мне вдруг родными сделались
все эти зверюги... Ну, не родными, конечно, а как бы это сказать... Вот
говорят, во время наводнений или там, скажем, когда пожар в джунглях,
хищники с травоядными спасаются плечо к плечу и становятся как бы даже
друзьями, даже помогают друг другу, я слыхал. Вот и у меня такое же
появилось чувство. И как на грех именно в этот момент я увидел скелет.
Стоит в углу скромно, без особенной какой-нибудь подсветки, невелик
росточком - пониже меня. Человек. Череп, руки, ноги. Что я, скелетов
человеческих не видел? Ну, может, грудная клетка пошире, ручки такие
маленькие, между пальчиками вроде бы перепонки, и ножки кривоватые. Все
равно - человек.
Наверное, что-то с моим лицом тут сделалось, потому что Корней вдруг
остановился, посмотрел пристально на меня, потом на этот скелет, потом
опять на меня.
- Ты что? - спрашивает. - Не понимаешь что-нибудь?
Я молчу, уставился на этот скелет, а на Корнея стараюсь не глядеть. Я
ведь как ждал чего-нибудь такого. А Корней говорит спокойно:
- Да-а, это тот самый знаменитый псевдохомо, тоже знаменитая загадка
природы. Ты уже где-нибудь прочитал про него?
- Нет, - сказал я, а сам думаю: сейчас он мне все объяснит. Он очень
хорошо мне все объяснит. Да вот стоит ли верить?
- Это удивительная история, - сказал Корней, - и в некотором роде
трагическая. Понимаешь, эти существа должны были оказаться разумными. По
всем законам, какие нам известны, должны. - Тут он развел руки. - Но - не
оказались. Скелет - чепуха, я тебе потом фотографии покажу. Страшно! В
прошлом веке научная группа на Тагоре открыла этих псевдохомо. Долго
пытались вступить с ними в контакт, наблюдали их в естественных условиях,
исследовали и пришли к выводу, что это животные. Звучало это парадоксом,
но факт есть факт: животные. Соответственно с ними и обращались, как с
животными: держали в зверинце, при необходимости забивали, анатомировали,
препарировали, брали скелеты и черепа для коллекций. Как-никак, ситуация в
научном смысле уникальная. Животное обязано быть человеком, но человеком
не является. И вот еще несколько лет спустя на Тагоре обнаруживают
мощнейшую цивилизацию. Совершенно непохожую ни на нашу земную, ни на вашу
- невиданную, совершенно фантастической фактуры, но несомненную.
Представляешь какой это был ужас? Из первооткрывателей один сошел с ума,
другой застрелился... И только еще через двадцать лет нашли! Оказалось:
Да, есть на планете разум. Но совершенно нечеловеческий. До такой степени
не похож ни на нас, ни на вас, ни, скажем, на леонидян, что наука просто
не могла даже предположить возможность такого феномена... Да... Это была
трагедия. - Он вдруг как-то поскучнел и пошел из зала, словно забыл обо
мне, но на пороге остановился и сказал, глядя на скелет в углу: - А сейчас
есть гипотеза, что это вот - искусственные существа. Понимаешь, тагоряне
их создали сами, смоделировали, что ли. Но для чего? Мы ведь так и не
сумели найти с тагорянами общего языка... - Тут он посмотрел на меня,
хлопнул по плечу и сказал: - Вот так-то, брат-храбрец. А ты говоришь -
космозоология...
Не знаю уж, правду он мне рассказал или выдумал все, чтобы мозги мне
окончательно замутить, но только охота размахивать руками и излагать мне
про всякие загадки природы у него после этого пропала. Пошли мы из музея
вон. Он молчит, я тоже, в душе у меня какой-то курятник нечищенный, и
таким манером пришли мы к нему в кабинет. Он уселся в свое кресло перед
экранами, вынул из воздуха бокал со своей любимой шипучкой, стал тянуть
через соломинку, а сам смотрит как бы сквозь меня. В кабинете у него,
кроме этих экранов и ненормального количества книг, ничего в общем-то и
нет. Даже стола у него нет, до сих пор не могу понять, что он делает,
когда ему какую-нибудь бумагу надо, скажем, подписать. И нет у него в
кабинете ни картин, ни фотографий, ни украшений каких-нибудь. А ведь он
богатый человек, мог бы себе позволить. Я бы на его месте, если, скажем,
наличности не хватает, шкуру бы эту изумрудную загнал, слуг бы нанял,
статуй бы везде расставил, ковры бы навесил - знай наших... Правда, что с
него взять - холостяк. А может быть, ему и по должности не положено
роскошествовать. Что я о его должности знаю? Ничего. То-то он музей в
подвале держит...
- Слушай, Гаг, - говорит он вдруг. - А ведь тебе, наверное, скучно
здесь, а?
Застал он меня этим вопросом врасплох. Кто его знает, как тут надо
отвечать. Да и вообще - откуда я знаю, скучно мне здесь или нет? Тоскливо
- это да. Неуютно - да. Место себе не нахожу - да. А скучно?.. Вот
человеку в окопе под обстрелом - скучно? Ему, ребята, скучать некогда. И
мне здесь скучать пока некогда.
- Никак нет, - говорю. - Я свое положение понимаю.
- Ну и как же ты его понимаешь?
- Всецело нахожусь в вашем распоряжении.
Он усмехнулся.
- В моем распоряжении... Ладно, не будем об этом. Я, как видишь, не
могу уделять тебе все свое время. Да ты, по-моему, к этому и не стремишься
особенно. Стараешься держаться от меня подальше...
- Никак нет, - возражаю я вежливо. - Никогда не забуду, что вы мой
спаситель.
- Спаситель? Гм... До спасенья еще далеко. А вот не хочешь ли ты
познакомиться с одним интересным субъектом?
У меня сердце екнуло.
- Как прикажете, - говорю.
Он подумал.
- Пожалуй, прикажу, - сказал он, поднимаясь. - Пожалуй, это будет
полезно.
И с этими непонятными словами подошел он к дальней стене, что-то там
сделал, и стена раскрылась. Я глянул и попятился. Что стены у них здесь
поминутно раскрываются и закрываются - к этому я уже привык, и это мне уже
надоело. Но ведь я что думал? Думал, он меня с этим математиком хочет
познакомить, а там - змеиное молоко! - Стоит там, ребята, этакий долдон в
два с половиной метра ростом, плечищи, ручищи, шеи нет совсем, а морда
закрыта как бы забралом, частой такой матовой решеткой, а по сторонам
туловища торчат то ли фары, то ли уши. Я честно скажу: не будь я в
мундире, я бы удрал без памяти. Честно. Я бы и в мундире удрал, да ноги
отнялись. А тут этот долдон вдобавок еще произносит густым басом:
- Привет, Корней.
- Привет, Драмба, - говорит ему Корней. - Выходи.
Тот выходит. И опять - чего я ожидал? Что от его шагов весь дом
затрясется. Чудище ведь, статуя! А он вышел, как по воздуху выплыл. Ни
звука, ни шороха - только что стоял в нише, а теперь стоит посередине
комнаты и эти свои уши-фары на меня навел. Я чувствую: за лопатками у меня
стена, и отступать дальше некуда. А Корней смеется, бродяга, и говорит:
- Да ты не трусь, не трусь, Бойцовый Кот! Это же робот! Машина!
Спасибо, думаю. Легче мне стало оттого, что это машина, как же.
- Таких мы теперь больше не делаем, - говорит Корней, поглаживая
долдона по локтю и сдувая с него какие-то там пылинки. - А вот мой отец с
такими хаживал и на Яйлу, и на Пандору. Помнишь Пандору, Драмба?
- Я все помню, Корней, - басит долдон.
- Ну вот, познакомьтесь, - говорит Корней. - Это - Гаг, парень из
преисподней. На Земле новичок, ничего здесь не знает. Переходишь в его
распоряжение.
- Жду ваших приказаний, Гаг, - басит долдон и как бы в знак
приветствия поднимает широченную свою ладонь под самый потолок.
В общем, все кончилось благополучно. А глубокой ночью, когда дом
спал, я прокрался в тот самый коридор и под математическими формулами
написал: "Кто ты, друг?"
4
Когда они вышли к заброшенной дороге, солнце уже поднялось высоко над
степью. Роса высохла, жесткая короткая трава шуршала и похрустывала под
ногами. Мириады кузнечиков звенели вокруг, острый горький запах поднимался
от нагретой земли.
Дорога была странная. Совершенно прямая, она выходила из-за
мутно-синего горизонта, рассекала круг земли напополам и уходила снова за
мутно-синий горизонт, туда, где круглые сутки, днем и ночью, что-то очень
далекое и большое невнятно вспыхивало, мерцало, двигалось, вспучивалось и
опадало. Дорога была широкая, она матово отсвечивала на солнце, и полотно
ее как бы лежало поверх степи массивной, в несколько сантиметров толщиной,
закругленной на краях полосой какого-то плотного, но не твердого
материала. Гаг ступил на нее и, удивляясь неожиданной упругости, несколько
раз легонько подпрыгнул на месте. Это, конечно, не был бетон, но это не
был и прогретый солнцем асфальт. Что-то вроде очень плотной резины. От
этой резины шла прохлада, а не душный зной раскаленного покрытия. И на
поверхности дороги не было видно никаких следов, даже пыли не было на ней.
Гаг наклонился и провел рукой по гладкой, почти скользкой поверхности.
Посмотрел на ладонь. Ладонь осталась чистой.
- Она сильно усохла за последние восемьдесят лет, - прогудел Драмба.
- Когда я видел ее в последний раз, ее ширина была больше двадцати метров.
И тогда она еще двигалась.
Гаг соскочил на землю.
- Двигалась? Как двигалась?
- Это была самодвижущаяся дорога. Тогда было много таких дорог. Они
опоясывали весь земной шар, и они текли - по краям медленнее, в центре
очень быстро.
- У вас не было автомобилей? - спросил Гаг.
- Были. Я не могу вам сказать, почему люди увлеклись созданием таких
дорог. Я имею только косвенную информацию. Это было связано с очищением
среды. Самодвижущиеся дороги очищали. Они убирали из атмосферы, из
воздуха, из земли все лишнее, все вредное.
- А почему она сейчас не движется? - спросил Гаг.
- Не знаю. Все очень изменилось. Раньше на этой дороге были толпы
людей. Теперь никого нет. Раньше в этом небе в несколько горизонтов шли,
шли потоками летательные аппараты. Теперь в небе пусто. Раньше по обе
стороны от дороги стояла пшеница в мой рост. Теперь это степь.
Гаг слушал, приоткрыв рот.
- Раньше через мои рецепторы, - продолжал Драмба монотонным голосом,
- ежесекундно проходили сотни радиоимпульсов. Теперь я не ощущаю ничего,
кроме атмосферных разрядов. Сначала мне показалось даже, что я заболел. Но
теперь я знаю: я прежний. Изменился мир.
- Может быть, мир заболел? - спросил Гаг живо.
- Не понимаю, - сказал Драмба.
Гаг отвернулся и стал смотреть туда, где горизонт вспыхивал и
шевелился. "Черта с два, - угрюмо подумал он. - Как же, заболеют они!"
- А там что? - спросил он.
- Там Антонов, - ответил Драмба. - Это город. Восемьдесят лет назад
его не было видно отсюда. Это был сельскохозяйственный город.
- А сейчас?
- Не знаю. Я все время вызываю информаторий, но мне никто не
отвечает.
Гаг смотрел на загадочное мерцание, и вдруг из-за горизонта возникло
что-то невероятно огромное, похожее на косой парус невообразимых размеров,
почти такое же серо-голубое, как небо, может быть - чуть темнее, медленно
и величественно описало дугу, словно стрелка часов прошла по циферблату, и
снова скрылось, растворилось в туманной дымке. Гаг перевел дух.
- Видел? - спросил он шепотом.
- Видел, - сказал Драмба удрученно. - Не знаю, что это такое. Раньше
такого не было.
Гаг зябко передернул плечами.
- Толку от тебя... - проворчал он. - Ладно, пошли домой.
- Вы хотели посетить ракетодром, - напомнил Драмба.
- Господин! - резко сказал Гаг.
- Не понимаю...
- Когда обращаешься ко мне, изволь добавлять "господин"!
- Понял, господин.
Некоторое время они шли молча. Кузнечики сухими брызгами разлетались
из-под ног. Гаг искоса поглядывал на бесшумного колосса, который плавно
покачивался рядом с ним. Он вдруг заметил, что около Драмбы, совсем как
давеча около дороги, держится своя атмосфера - свежести и прохлады. Да и
сделан был Драмба из чего-то похожего: такой же плотно-упругий, и так же
матово отсвечивали кисти его рук, торчащие из рукавов синего комбинезона.
И еще Гаг заметил, что Драмба все время держится так, чтобы быть между ним
и солнцем.
- Ну-ка расскажи еще раз про себя, - приказал Гаг.
Драмба повторил, что он - робот-андроид номер такой-то из
экспериментальной серии экспедиционных роботов, сконструирован тогда-то
(около ста лет назад - ничего себе старикашечка!), задействован тогда-то.
Работал в таких-то экспедициях, на Яйле претерпел серьезную аварию, был
частично разрушен; реконструирован и модернизирован тогда-то, но больше в
экспедициях не участвовал...
- В прошлый раз ты говорил, что пять лет простоял в музее, - прервал
его Гаг.
- Шесть лет, господин. В музее истории открытий в Любеке.
- Ладно, - проворчал Гаг. - А потом восемьдесят лет ты торчал в этой
нише у Корнея...
- Семьдесят девять лет, господин.
- Ладно-ладно, нечего меня поправлять... - Гаг помолчал. - Скучно,
наверное, было стоять?
- Не понимаю вопроса, господин.
- Экая дубина... Впрочем, это никого не интересует. Ты мне лучше вот
что скажи. Чем ты отличаешься от людей?
- Я всем отличаюсь от людей, господин. Химией, принципом схемы
управления и контроля, назначением.
- Ну и какое у тебя, у дубины, назначение?
- Выполнять все приказания, которые я способен выполнить.
- Хе!.. А у людей какое назначение?
- У людей нет назначения, господин.
- Долдон ты, парень! Деревня. Что бы ты понимал в настоящих людях?
- Не понимаю вопроса, господин.
- А я тебя ни о чем не спрашиваю пока.
Драмба промолчал.
Они шагали через степь, все больше уклоняясь от прямой дороги к дому,
потому что Гагу стало вдруг интересно посмотреть, что за сооружение торчит
на небольшом холме справа. Солнце было уже высоко, на степью дрожал
раскаленный воздух, душный острый запах травы и земли все усиливался.
- Значит, ты готов выполнить любое мое приказание? - спросил Гаг.
- Да, господин. Если это в моих силах.
- Ну, хорошо... А если я прикажу тебе одно, а... м-м-м... кто-нибудь
еще - совсем противоположное? Тогда что?
- Не понял, кто отдает второе приказание.
- Ну... м-м-м... Да все равно кто.
- Это не все равно, господин.
- Ну, например, Корней...
- Я выполню приказ Корнея, господин.
Некоторое время Гаг молчал. Ах ты скотина, думал он. Дрянь этакая.
- А почему? - спросил он наконец.
- Корней старше, господин. Индекс социальной значимости у него
гораздо выше.
- Что еще за индекс?
- На нем больше ответственности перед обществом.
- А ты откуда знаешь?
- Уровень информированности у него значительно выше.
- Ну и что же?
- Чем выше уровень информированности, тем больше ответственности.
"Ловко, - подумал Гаг. - Не придерешься. Все верно. Я здесь как дитя
малое. Ну, мы еще посмотрим..."
- Да, Корней - великий человек, - сказал он. - Мне до него, конечно,
далеко. Он все видит, все знает. Вот мы сейчас идем с тобой, болтаем, а он
небось каждое наше слово слышит. Чуть что не так, он нам задаст...
Драмба молчал. Шут его знает, что происходило в его ушастой башке.
Морды, можно сказать, нет, глаз нет - ничего не понять. И голос все время
одинаковый...
- Правильно я говорю?
- Нет, господин.
- Как так - нет? По-твоему, Корней может что-нибудь не знать?
- Да, господин. Он задает вопросы.
- Сейчас, что ли?
- Нет, господин. Сейчас у меня нет с ним связи.
- Что же он, по-твоему, не слышит, что ты сейчас говоришь? Или что я
тебе говорю? Да он, если хочешь знать, даже наши мысли слышит! Не то что
разговоры...
- Понял вас, господин.
Гаг посмотрел на Драмбу с ненавистью.
- Что ты понял, раздолбай?
- Понял, что Корней располагает аппаратурой для восприятия мыслей.
- Кто тебе сказал?
- Вы, господин.
Гаг остановился и плюнул в сердцах. Драмба тоже сейчас же
остановился. Эх, садануть бы ему промеж ушей, да ведь не достанешь. Это
надо же, какая дубина! Или притворяется? Спокойнее, Кот, спокойнее!
Хладнокровие и выдержка.
- А до меня ты этого не знал, что ли?
- Нет, господин. Я ничего не знал о существовании такой аппаратуры.
- Так ты что же, дикобраз, хочешь сказать - что такой великий
человек, как Корней, не видит нас сейчас и не слышит?
- Прошу уточнить: аппаратура для восприятия мыслей существует?
- Откуда я знаю? Да и не нужно аппаратуры! Ты ведь умеешь передавать
изображение, звук...
- Да, господин.
- Передаешь?
- Нет, господин.
- Почему?
- Не имею приказа, господин.
- Хе... Приказ не имеешь, - проворчал Гаг. - Ну, чего встал? Пошли!
Некоторое время они шли молча. Потом Гаг сказал:
- Слушай, ты! Кто такой Корней?
- Не понимаю вопроса, господин.
- Ну... какая у него должность? Чем он занимается?
- Не знаю, господин.
Гаг снова остановился.
- То есть как это не знаешь?
- Не имею информации.
- Он же твой хозяин! Ты не знаешь, кто твой хозяин?
- Знаю.
- Кто?
- Корней.
Гаг стиснул зубы.
- Странно как-то у тебя получается, Драмба, дружок, - сказал он
вкрадчиво. - Корней - твой хозяин, ты у него восемьдесят лет в доме и
ничего о нем не знаешь?
- Не так, господин. Мой первый хозяин - Ян, отец Корнея. Ян передал
меня Корнею. Это было тридцать лет назад, когда Ян удалился, а Корней
выстроил дом на месте лагеря Яна. С тех пор Корней мой хозяин, но я с ним
никогда не работал и потому не знаю чем он занимается.
- Угу... - произнес Гаг и двинулся дальше. - Значит, ты про него
вообще ничего не знаешь?
- Это не так. Я знаю про него очень много.
- Рассказывай, - потребовал Гаг.
- Корней Янович. Рост - сто девяносто два сантиметра, вес по
косвенным данным - около девяноста килограммов, возраст по косвенным
данным - около шестидесяти лет, индекс социальной значимости по косвенным
данным - около ноль девять...
- Подожди, - ошеломленно сказал Гаг. - Заткнись на минутку. Ты о деле
говори, что ты мне бубнишь?
- Не понял приказа, господин, - немедленно откликнулся Драмба.
- Н-ну... например, женат или нет, какое образование... дети...
Понял?
- Сведений о жене Корнея не имею. Об образовании - тоже. - Робот
сделал паузу. - Имею информацию о сыне: Андрей, около двадцати пяти лет.
- О жене ничего не знаешь, а о сыне знаешь?
- Да, господин. Одиннадцать лет назад получил приказ перейти в
распоряжение подростка, по косвенным сведениям четырнадцати лет, которого
Корней назвал "сын" и "Андрей". Находился в его распоряжении четыре часа.
- А потом?
- Не понял вопроса, господин.
- Потом ты его видел когда-нибудь?
- Нет, господин.
- Поня-атно, - задумчиво произнес Гаг. - Ну и чем вы с ним занимались
эти четыре часа?
- Мы разговаривали. Андрей расспрашивал меня о Корнее.
Гаг споткнулся.
- Что ты ему сказал?
- Все что знал: рост, вес. Потом он меня прервал. Потребовал, чтобы я
ему рассказал о работе Яна на других планетах.
Да-а. Такие, значит, дела... Ну, это нас не касается. Но какова
дубина! Уж о доме его и спрашивать нечего, совершенно ясно, что ничего не
знает. Все планы мои разрушил, бродяга... Зачем все-таки Корней мне его
подсунул? Неужели я ошибаюсь? Вот дьявол, как же мне его проверить? Мне
ведь шагу нельзя будет ступить, если я его не проверю!
- Напоминаю, - подал голос Драмба, - что вы намеревались отправиться
домой.
- Ну, намеревался. А в чем дело?
- Мы все больше отклоняемся от оптимального курса, господин.
- Тебя не спросили, - сказал Гаг. - Я хочу посмотреть, что это там за
штука на холме...
- Это обелиск, господин. Памятник над братской могилой.
- Кому? - с живостью спросил Гаг.
- Героям последней войны. Сто лет назад археологи обнаружили в этом
холме братскую могилу.
Посмотрим, подумал Гаг и ускорил шаги. Дерзкая и даже страшная мысль
пришла ему в голову. Рискованно, подумал он. Ох, сорвут мне башку! А за
что? Откуда мне знать, что к чему? Я здесь человек новый, ничего этого не
понимаю и не знаю... Да и не выйдет, наверное, ничего. Но уж если
выйдет... Если выйдет - тогда верняк. Ладно, попробуем.
Холм был невысокий, метров двадцать - двадцать пять, и еще на столько
же возвышалась над ним гранитная плита, отполированная до глади с одной
стороны и грубо стесанная со всех остальных. На полированной поверхности
вырезана была надпись - старинными буквами, которых Гаг не знал. Гаг
обошел обелиск и вернулся в тень. Сел.
- Рядовой Драмба! - сказал он негромко.
Робот повернул к нему ушастую голову.
- Когда я говорю "рядовой Драмба", - по-прежнему негромко произнес
Гаг, - надо отвечать: "Слушаю, господин капрал".
- Понял, господин.
- Не господин, а господин капрал! - заорал Гаг и вскочил на ноги. -
Господин капрал, понял? Корыто деревенское!
- Понял, господин капрал.
- Не понял, а так точно!
- Так точно, господин капрал.
Гаг подошел к нему вплотную, подбоченился и снизу вверх уставился в
непроницаемую матовую решетку.
- Я из тебя сделаю солдата, дружок, - произнес он ласково-зловещим
голосом. - Как стоишь, бродяга? Смирно!
- Не понял, господин капрал, - монотонно прогудел Драмба.
- По команде "смирно" надлежит сомкнуть пятки и развернуть носки,
выпятив грудь как можно дальше вперед, прижав ладони к бедрам и оттопырив
локти... Вот так. Неплохо... Рядовой Драмба, вольно! По команде "вольно"
надлежит отставить ногу и заложить руки за спину. Так уши твои мне не
нравятся. Уши можешь опустить?
- Не понял, господин капрал.
- Вот эти штуки свои, которые торчат, можешь опустить по команде
"вольно"?
- Так точно, господин капрал. Могу. Но буду хуже видеть.
- Ничего, потерпишь... А ну-ка, попробуем... Рядовой Драмба, смирно!
Вольно! Смирно! Вольно!..
Гаг вернулся в тень обелиска и сел. Да, таких бы солдат хотя бы
взвод. На лету схватывает. Он представил себе взвод таких вот Драмб на
позиции у той деревушки. Облизнул сухие губы. Да, такого дьявола,
наверное, ракетой не прошибешь. Я только вот чего все-таки не понимаю:
Думает этот долдон или нет?
- Рядовой Драмба! - гаркнул он.
- Слушаю, господин капрал.
- О чем думаешь, рядовой Драмба?
- Ожидаю приказаний, господин капрал.
- Молодец! Вольно!
Гаг вытер пальцем капельки пота, выступившие на верхней губе, и
сказал:
- Отныне ты есть солдат его высочества герцога Алайского. Я - твой
командир. Все мои приказания для тебя закон. Никаких рассуждений, никаких
вопросов, никакой болтовни! Ты обязан с восторгом думать о той минуте,
когда наступит счастливый миг сложить голову во славу его высочества...
Болван, наверное, половины не понимает, ну да ладно. Важно вбить ему
в башку основы. Дурь из него вышибить. А понимает он там или не понимает -
дело десятое.
- Все, чему тебя учили раньше, забудь. Я твой учитель! Я твой отец и
твоя мать. Только мои приказы должны выполняться, только мои слова будут
для тебя приказом. Все, о чем я говорю с тобой, все, что я тебе
приказываю, есть военная тайна. Что такое тайна - знаешь?
- Нет, господин капрал.
- Гм... Тайна - это то, о чем должны знать только я и ты. И его
высочество, разумеется.
Крутовато я взял, подумал он. Рано. Деревня ведь. Ну ладно, там видно
будет. Надо его сейчас погонять. Пусть с него семь потов сойдет, с
бродяги.
- Смир-рна! - скомандовал он. - Рядовой Драмба, тридцать кругов
вокруг холма - бегом марш!
И рядовой Драмба побежал. Бежал он легко и как-то странно, не по
уставу и вообще не по-людски - не бежал даже, а летел огромными скачками,
надолго зависая в воздухе, и при этом по-прежнему держал ладони прижатыми
к бедрам. Гаг, приоткрыв рот, следил за ним. Ну и ну! Это было похоже на
сон. Совершенно бесшумный полубег-полуполет, ни топота, ни хриплого
дыхания, и не оступится ведь ни разу, а там же кочки, камни, норы... и
ведь поставь ему на голову котелок с водой - не расплескает ни капли!
Какой солдат! Нет, ребята, какой солдат!
- Быстрее! - гаркнул он. - Шевелись, тараканья немочь!
Драмба сменил аллюр. Гаг замигал: у Драмбы исчезли ноги. Вместо ног
под совершенно вертикальным туловищем видно было теперь только туманное
мерцание, как у пропеллера на больших оборотах. Земля не выдерживала, за
гигантом потянулась, темнея и углубляясь на глазах, взрытая борозда, и
появился звук - шелестящий свист рассекаемого воздуха и дробный шорох
оседающей земли. Гаг еле успевал поворачивать голову. И вдруг все
кончилось. Драмба снова стоял перед ним по стойке "смирно" - неподвижный,
огромный, дышащий прохладой. Будто и не бежал вовсе.
Да-а, подумал Гаг. С такого, пожалуй, сгонишь пот... Но в разум-то я
его привел или нет? Ладно, рискнем. Он посмотрел на обелиск. Гадко это,
вот что. Солдаты ведь лежат... Герои. За что они там дрались, с кем
дрались - этого я толком не понял, но _к_а_к_ они дрались - я видел. Дай
бог нам всем так драться в наш последний час. Ох, не зря Корней показал
мне эти фильмы. Ох, не зря... В душе у Гага шевельнулся суеверный ужас.
Неужели этот лукавый Корней еще тогда предвидел такую вот минуту? Да нет,
ерунда, ничего он не мог предвидеть, не господь же он бог все-таки...
Просто хотел тоненько мне намекнуть, с чьими потомками я имею дело... А
они здесь лежат. Сколько веков уже они здесь лежат, и никто их не
тревожил. Будь они живы - не допустили бы, шуганули бы меня отсюда... Ну,
ладно, а если бы это были крысоеды? Нет, пожалуй, все равно гадко... И
потом, что за ерунда - крысоеды - трусы, вонючки. А это же солдаты были, я
же своими глазами видел! Тьфу, пропасть, даже тошнит... А если бы здесь
Гепард стоял рядом? Доложил бы я ему свое решение - что бы он мне сказал?
Не знаю. Знаю только, что его бы тоже замутило. Тут бы всякого замутило,
если он, конечно, человек.
Он посмотрел на Драмбу. Драмба стоял по стойке "смирно", равнодушно
поводя глазами-ушами. А что мне остается-то? Мыслишка-то правильная!
Гаденькая - не спорю. Скользкая. Другому и в другое время я бы за такую
мыслишку сам по рылу бы дал. А мне деваться некуда. Мне такой случай,
может, никогда больше не представится. Сразу все проверю. И этого дурака
проверю, и насчет наблюдения... Тут в том-то все и дело, что гадко. Тут бы
никто не удержался, сразу бы за руку меня схватил, если бы мог. Ладно,
хватит слюни распускать. Я это не для собственного удовольствия затеваю. Я
не паразит какой-нибудь. Я - солдат и делаю свое солдатское дело, как
умею. Простите меня, братья-храбрецы. Если можете.
- Рядовой Драмба! - произнес он дребезжащим голосом.
- Слушаю, господин капрал.
- Приказ! Повалить этот камень! Выполняй!
Он отскочил в сторону, не чуя под собой ног. Если бы здесь был окоп,
он прыгнул бы в окоп.
- Живо! - завизжал он, срывая голос.
Когда он разжмурился, Драмба уже стоял, наклонившись, перед
обелиском. Огромные руки-лопаты скользнули по граниту и погрузились в
пересохшую землю. Гигантские плечи зашевелились. Это длилось секунду.
Робот замер, и Гаг вдруг с ужасом увидел, что его могучие ноги как бы
оплывают, укорачиваются на глазах, превращаясь в короткие, толстые,
расплющенные внизу тумбы. А потом холм дрогнул. Послышался пронзительный
скрип, и обелиск едва заметно накренился. И тогда Гаг не выдержал.
- Стой! - заорал он. - Отставить!
Он кричал еще что-то, уже не слыша самого себя, ругаясь по-русски и
по-алайски, никакой нужды не было в этом крике, и он уже понимал это и
все-таки кричал, а Драмба стоял перед ним по стойке "смирно", монотонно
повторяя: "Слушаю, господин капрал, слушаю, господин капрал..."
Потом он опомнился. Саднило в глотке, все тело болело. Спотыкаясь, он
обошел обелиск кругом, трогая гранит дрожащими пальцами. Все было, как
прежде, только у основания, под непонятной надписью, зияли две глубокие
дыры, и он принялся судорожно забивать в них землю каблуками.
5
Всю ночь я не мог заснуть. Крутился, вертелся, курил, в сад
высовывался для прохлаждения. Нервы, видимо, разгулялись после всего.
Драмба торчал в углу и светился в темноте. В конце концов я его выгнал -
просто так, чтобы злость сорвать. В голову лезла всякая чушь, картинки
всякие, не относящиеся к делу. А тут еще эта койка подлая - я ее засек,
что она норовит все время превратиться в этакое мягкое ложе, на каких
здесь все, наверное, спят, да еще, подлюга, посягает меня укачивать. Как
младенца.
Вообще-то не в том беда, что я заснуть не мог, - я по трое суток могу
не спать, и ничего со мной не делается. А главное, что я думать не мог
по-человечески. Ничего не соображал. Добился я вчера своего или не
добился? Могу я Драмбе теперь доверять или нет? Не знаю. Следит за мной
Корней или нет? Опять же не знаю. Вчера после ужина заглянул я к нему в
кабинет. Сидит он перед своими экранами, на каждом экране - по рылу, а то
и по два, и он со всеми этими рылами разговаривает. Меня как ножом ткнули.
Представил я себе, как бешусь там на холме, истерику закатываю, а он сидит
себе здесь в прохладе, смотрит на все это через экран и хихикает. Да еще,
может быть, Драмбе радирует: валяй, мол, разрешаю... Нет, про себя я точно
знаю, что я бы так не мог. Чтобы на моих глазах оскверняли святыню моего
народа, а я бы при этом хихикал и на экранчик смотрел - нет, у меня бы так
не получилось. Я вам не крысоед.
А если у него такое задание, сказано ему:...
