Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Парень из преисподней
страница №3
... любой, мол ценой... Незнаю, не знаю. Давеча, когда я вернулся, он меня сначала встретил, как
всегда, потом присмотрелся, насторожился и принялся расспрашивать, что да
как. Отец родной, да и только. Я ему опять соврал, что башка болит. От
степных запахов. Но он, по-моему, мне не поверил. Виду не подал, конечно,
но не поверил. А я весь вечер за ним следил: будет он Драмбу допрашивать
или нет. Нет, не допрашивал. Даже не поглядел на него... Ох, ребята,
бедная моя голова! Хоть ложись на спинку, и пусть несет, куда несет.
Так промаялся я до самого рассвета. Ложился, вскакивал, кружил по
комнате, опять ложился, в окно высовывался, башку в сад свешивал, и в
конце концов меня, видно, сморило - задремал я, положив ухо на подоконник.
Проснулся весь в поту и сразу услышал это самое хриплое мяуканье -
мррряу-мррряу-мррряу, - словно самого дьявола ангелы небесные душат голыми
руками в преисподней, и мне в лицо из сада фукнуло горячим, как бы
шипучим, ветром. Я еще глаз как следует не разлепил, а уже сижу на полу,
рукою шарю автомат и высматриваю поверх подоконника, как из-за бруствера.
И в этот раз я все увидел, как это у них делается, с самого начала до
самого конца.
Над моей круглой поляной, правей бассейна, загорелась в сумерках
яркая точка, и потек от нее вниз и в стороны словно бы жидкий лиловый
свет, еще прозрачный, еще кусты сквозь него видно, а он все течет, течет,
и вот уже заполнил здоровенный такой конус вроде химической банки в четыре
метра высотой, заполнил и тут же стал отвердевать, остывать, меркнуть, и
вот уже стоит на поляне ихний звездолет класса "призрак", каким я его
увидел в первый раз. И тишина. Первобытная. Даже птицы замолчали. Над
поляной - рассветное серо-голубое небо, вокруг поляны - черные кусты и
деревья, а посередине поляны - это серебристое чудище, и никак я не могу
понять, то ли оно живое, то ли оно вещь.
Потом что-то слабо треснуло, раскрылась в нем черная пасть, звякнуло,
зашипело, и выбрался оттуда человек. То есть это я сначала подумал, что
человек: руки у него были, ноги. Голова. Весь он был какой-то черноватый,
что ли... либо закоптило его, либо обгорел... и весь он был обвешан
оружием. Я такого оружия, ребята, никогда не видывал, но с первого взгляда
мне ясно стало, что это именно оружие. Оно свисало у него с обоих плеч и с
пояса и лязгало и брякало на каждом шагу. По сторонам он не глядел, а
двинулся прямо к крыльцу, как в собственный дом, и шагал как-то странно,
но я не сразу понял в чем тут дело, потому что глаз не мог оторвать от его
лица. Оно у него тоже было черноватое, обгорелое, блестело и отсвечивало,
и вдруг он поднял обе руки и принялся его с себя сдирать, как маску - да
это, видно, и была маска, потому что он в две секунды с нею управился и с
размаху шмякнул ее оземь. И тут меня прошибло потом в другой раз, потому
что под этим черноватым, обгорелым, липким и лакированным у него оказалось
второе лицо, уже не человеческое - белое, как камень, безносое, безгубое,
а глаза - как плошки и светятся. Я на это лицо только взглянул и сразу
понял: не могу. Стал глядеть ему на ноги - еще хуже. У него ведь почему
такая странная походка была? Он по этой густой траве, по твердой земле
шел, как мы с вами шли бы по зыбучему песку или, скажем, по трясине - на
каждом шагу проваливался по щиколотку, а то и глубже. Не держала его
земля, подавалась...
У крыльца он приостановился на секунду и разом стряхнул с себя всю
свою амуницию. Залязгала она, загрохотала, а он шагнул в дверь - и снова
тишина. И пусто. Как в бреду. И звездолета уже нет, словно и не было
никогда. Только черные дыры от поляны до дома да груда невиданного оружия
у крыльца. Все.
Очень мне захотелось протереть глаза, ущипнуть себя за ляжку и все
такое, но я этого делать не стал. Я ведь Бойцовый Кот, ребята. Я весь этот
бред отмел. Не впервой. Я только главное оставил: оружие! Впервые я здесь
увидел оружие. Я даже одеваться не стал - как был, в одних трусах, махнул
через подоконник со второго этажа.
Роса была обильная, ноги мои моментально стали мокрые выше колен, и
продрал меня озноб - то ли от этой сырости, то ли, опять же, от нервов.
Около крыльца я присел на корточки и прислушался. Тихо, по-нормальному
тихо, по-утреннему. Птички завозились, сверчок какой-то заскрипел. Мне до
этого дела не было, я ждал голоса услышать. Нет, не слышно голосов. В этом
доме ведь всегда так: не должно быть голосов - галдят, бормочут,
переругиваются, причем кто - неизвестно, потому что Корнея в доме нет,
шляется где-то, беса тешит. А вот когда, как сейчас, должны люди - или
даже пусть не совсем люди, - но должны же они здороваться, друг друга по
спинам хлопать, восклицать что-нибудь приветственное! Нет, тут у них будет
тишина. Могила. Ладно.
И вот сижу я на корточках и смотрю на эти штуки, которые передо мной
лежат, даже на вид тяжеленные, гладкие, масленые, надежные. Никогда я
таких не видел ни на картинках, ни в кино. Большой, видно, убойной силы
аппараты, да вот беда, непонятно, с какой стороны к ним подступиться, за
какое место их брать и на что нажимать. И даже прикасаться к ним как-то
боязно: того и гляди - ахнет, костей не соберешь.
В общем, я растерялся, и это было плохо, потому что на самом-то деле
мне следовало бы сразу хватать что-нибудь и рвать когти. Ну, Гаг, давай!
Давай быстро! Вот эту коротышку: ствол есть, вместо дула, правда,
стекляшка какая-то, зато и рукоятка вроде бы есть, два плоских магазина по
сторонам ствола торчат... Все. Нет у меня больше времени. Потом разберусь.
Протянул я руку и осторожно взялся за рукоятку. И тут произошла со мной
странная вещь.
Взялся я, значит, за рукоятку. Рубчатая такая, теплая. Пальцы
сомкнул. Тяну на себя. Осторожно, чтобы не брякнуло. Тяжесть даже
почувствовал. А в кулаке - ничего. Сижу, как пьяный, гляжу на пустой
кулак, а машинка эта как лежала на ступеньке, так и лежит. Я сгоряча ее
хвать поперек - и опять под пальцами металл, твердое, тяжелое. Рванул на
себя - опять ничего.
И захотелось мне тут заорать во весь голос. Еле сдержался. Посмотрел
на ладонь - ладонь в масле. Вытер ее о траву, поднялся. Разочарование,
конечно, страшное. Все у них учтено, все рассчитано и предусмотрено, у
гадов. Перешагнул я через эту груду бесполезного для меня железа и пошел в
дом. Вижу: в холле, в углу, торчит Драмба. Зашевелил своими ушами,
уставился, а мне на него и смотреть было противно. И уже хотел я подняться
к себе, как вдруг подумал: а что, если... В конце концов, не все ли равно,
у кого в руках будет машинка, у меня или у этого долдона?
- Рядовой Драмба, - сказал я негромко.
- Слушаю, господин капрал, - отозвался он как положено.
- А ну-ка, иди за мной.
Вышли мы обратно на крыльцо. Оружие лежит, никуда не делось.
- Подай мне вот эту, крайнюю, - говорю. - Только осторожно.
- Не понял, господин капрал, - гудит эта дубина.
- Чего ты не понял?
- Не понял, что именно приказано подать.
Провались ты! Мне-то откуда знать, как это называется?
- Как называются эти предметы? - спрашиваю.
Драмба заработал ушами и рапортует:
- Трава, господин капрал. Ступени...
- А на ступеньках? - спрашиваю я и чувствую, что меня мороз по коже
начинает продирать.
- На ступенях пыль, господин капрал.
- А еще?
Впервые Драмба промедлил с ответом. Долго молчал. У него, видно, тоже
шестеренка за шестеренку зашла, как и у меня.
- Еще на ступеньках имеются: господин капрал, рядовой Драмба, четыре
муравья... - Он снова помедлил. - А также всевозможные микроорганизмы.
Он их не видел! Понимаете? Не видел! Микроорганизмы он видел, а
железяки эти метровой длины видеть ему было не положено. Ему их видеть не
положено, а мне - брать. Все, все предусмотрели! И тут я с досады, не
сообразив, махнул босой ногой по самой здоровенной железяке, что на
крыльце валялась. Взвыл я, палец отшиб начисто, ноготь сломал. А железяка
как лежала, так и осталась лежать. Все. Это уже было последней каплей.
Захромал я к себе, зубами скриплю, чуть не плачу, кулаки стиснул. Пришел,
повалился на койку, и взяло меня отчаяние, какого не испытывал я аж с того
дня, когда пришел на побывку домой и увидел, что не то что дома моего -
всего квартала нет, одни горелые кирпичи громоздятся, и душит гарью.
Почудилось мне в эти черные минуты, что никуда я не годен, ничего я не
могу здесь сделать, в этом сытом и лукавом мире, где каждый мой шаг
рассчитан и предусмотрен на сто лет вперед. И вполне может быть, что
каждое мое действие, какое я еще только собираюсь совершить, они уже
знают, как пресечь и обратить себе на пользу.
И чтобы разогнать мрак, я стал вспоминать самое светлое, самое
счастливое, что было в моей жизни, и вспомнил тот морозный ясный день,
столбы дыма, которые поднимались в зеленое небо, и треск пламени,
пожирающего развалины, серый от сажи снег на площади, окоченевшие трупы,
изуродованный ракетомет в огромной воронке... А герцог идет вдоль нашей
шеренги, мы еще не успели остыть, глаза еще заливает пот, ствол автомата
обжигает пальцы, а он идет, тяжело опираясь на руку адъютанта, и снег
скрипит под его мягкими красными сапожками, и каждому из нас он
внимательно заглядывает в глаза и говорит негромко слова благодарности и
одобрения. А потом он остановился. Прямо передо мной. И Гепард, которого я
не видел, - я никого не видел, кроме герцога, - назвал мое имя, и герцог
положил мне руку на плечо и некоторое время смотрел мне в глаза, и лицо у
него было желтое от усталости, иссеченное глубокими морщинами, а вовсе не
гладкое, как на портретах, веки красные и воспаленные, и мерно двигалась
тяжелая, плохо выбритая челюсть. И все еще держа свою правую руку у меня
на плече, он поднял левую и щелкнул пальцами, и адъютант поспешно положил
в эти пальцы черный кубик, а я все еще не верил своему счастью, не мог
поверить, но герцог произнес низким хриплым голосом: "Открой пасть,
Котенок..." - и я зажмурился и открыл рот изо всех сил, почувствовал на
языке шершавое и сухое и стал жевать. Волосы встали дыбом у меня под
каской, из глаз покатились слезы. Это был личный его высочества
жевательный табак пополам с известью и сушеной горчицей, а герцог хлопал
меня по плечу и говорил растроганно: "О эти сопляки! Мои верные,
непобедимые сопляки!.."
И тут я поймал вдруг себя на том, что улыбаюсь во всю морду. Не-ет,
господа, еще не все кончено. Верные, непобедимые сопляки не подведут. Не
подводили там, не подведут и здесь. Повернулся я на бок и заснул, чем и
кончилось это мое приключение.
Это кончилось, зато другие начались, потому что тихий наш домик вдруг
зашевелился. Раньше было как? Позавтракаем мы с Корнеем, потреплемся минут
двадцать о том, о сем, и все, до самого обеда я один. Хочешь - спи, хочешь
- книжки читай, хочешь - голоса слушай. А тут - не знаю, то ли кто-то этот
ихний гадючник разворошил, то ли у них передышка какая-то кончилась, но
только стало в нашем домике тесно.
А началось все с того, что отправился я в тот коридор посмотреть, как
там моя переписка. Честно говоря, ничего нового я увидеть не ожидал,
однако смотрю - хо! - отозвался мой математик. Прямо под моим вопросом
теми же аккуратными маленькими буковками было выведено: "Твои друзья в
аду". Вот тебе и на! Что же это получается? "Кто ты, друг?" - "Твои друзья
в аду". Значит, их тут несколько... Почему же не пишут, кто они? Боятся? И
почему в аду? Нормальному человеку тут, конечно, несладко приходится, но в
аду... Я посмотрел на эту крашенную дверь. Может быть, там тюрьма? Или
что-нибудь похуже? Что же вы, ребята, толком ничего не сумели написать?
Не-ет, этот коридорчик надо взять под наблюдение. Но это потом, а что мне
сейчас написать? Чтобы они сразу все про меня поняли... Ч-черт, математики
этой я не знаю. Может быть, у них в этой формуле все зашифровано.
Напишу-ка я им, кто я есть, чтобы они знали, с кем имеют дело и на что я
годен. Напишу я им... Я достал припасенный огрызок карандаша и нацарапал
печатными буквами: "Бойцовый Кот нигде не пропадет". Очень мне
понравилось, как я это придумал. Любому ясно, что я - Кот, что я бодр и
готов к действию. Парашютистов этих я в гробу видал, ничего они мне здесь
не сделают. А если это ловушка и затеял эту переписку Корней - что ж,
пожалуйста, ничего такого я не написал.
Ладно. За коридорчиком этим мы понаблюдаем. А сейчас пришла пора
посмотреть, что же у них за этой дверью. Недолго думая, взялся я за ручку
и потянул ее на себя. Открылась. Я думал - там комната какая-нибудь будет,
или коридор, или лестница... ну что у людей за дверями бывает? Так вот там
ничего такого не было. Камера там была. Три на три. Стены черные, матовые.
В стене напротив торчит круглая красная кнопка. И все. Ничего больше в
этой камере не было. Я когда эту камеру увидел, мне сразу расхотелось в
нее заходить. Да ну их, думаю, к шутам, чего я в этом склепе не видел?
Кнопок красных я не видел, что ли?
Стою я в нерешительности и вдруг слышу сзади - голоса. Близко. Можно
сказать, рядом. Ну, думаю, кажется, влип. Захлопнул дверь, зубы стиснул,
оборачиваюсь. Переднему по горлу и - в сад, думаю, а там ищи меня,
свищи...
Но оказалось, что это не парашютисты. Выворачивает в коридор из-за
угла какой-то человек с тележкой, с этакой платформой на колесиках. Я
засунул руки в карманы и этакой ленивой походочкой двинулся навстречу.
Коридор широкий, разминемся спокойно. А он уже близко со своей тележкой.
Глянул я на него - змеиное молоко! - черный! Мне сперва даже показалось,
что у него вообще головы нет, потом, конечно, присмотрелся и вижу: есть
голова. Но черная. То есть вся черная! Не только волосы, но и щеки, уши,
лоб, а губы красные, толстые, белки глаз так и сверкают, и зубы тоже. Это
с какой же планеты его занесло сюда такого? Я прижался к стене, уступая
дорогу изо всех сил - проходи, мол, не задерживайся, только не трогай...
Не тут-то было. Конечно же, он вместе со своей тележкой останавливается
около меня, ослепляет меня своими белками и зубами и хриплым нутряным
голосом произносит:
- По-моему, это типичный алаец...
Я сглотнул, киваю.
- Так точно, - говорю. - Алаец я.
И он начинает говорить со мной по-алайски, но уже не хриплым басом, а
приятным таким, нормальным голосом - тенором или, я не знаю там,
баритоном.
- Ты, - говорит, - наверное, Гаг. Бойцовый Кот.
- Так точно, - говорю.
- Ты, - спрашивает, - из Центра сейчас?
Ну что я ему отвечу?
- Н-никак нет, - говорю. - Я сам по себе...
Я уже разглядел его и вижу, что человек как человек. Ну, черный... Ну
и что? У нас на островах голубые живут, и никто им в нос не тычет. Одет
нормально, как все здесь одеваются - рубашка навыпуск, короткие штаны.
Только черный. Весь.
- Ты, может быть, Корнея ищешь? - спрашивает он.
Участливо так спрашивает. Совсем как Корней.
- Вид у тебя какой-то взъерошенный, - спрашивает он.
- Да нет, - отвечаю я с досадой. - Это я вспотел просто. Жарко тут у
вас...
- А-а... Так ты бы мундир свой снял, что ты в нем преешь... А Корнея
ты пока лучше не ищи, Корней сейчас занят до предела...
Чисто так говорит по-алайски, грамотно, и выговор у него такой
столичный, с придыханием. Стильно говорит. Ну, объясняет он мне что-то про
Корнея, где сейчас Корней и чем он занимается, а я все поглядываю на его
тележку и, честно вам скажу, ребята, ничего уже не слышу, что он там мне
говорит.
Значит, так. Ну, тележка - она тележка и есть, не в тележке дело. А
вот на этой тележке лежит у него громадный, вроде бы кожаный мешок.
Кожаный и снаружи как бы маслом облитый, коричневый такой, вроде как
куртка бронеходчика. Сверху он, значит, гладкий, без единой морщинки, а
внизу весь какой-то смятый, весь в бороздах и складках. И вот там, в этих
самых бороздах и складках, я еще в самом начале заприметил какое-то
движение. Сначала думал - показалось. Потом... В общем, там был глаз.
Оторвите мне руки-ноги - глаз! Какая-то складка там раздвинулась тихонько,
и глянул на меня большой круглый темный глаз. Печальный такой и
внимательный. Нет, ребята, зря я в этот коридор сегодня пошел. Оно
конечно, Бойцовый Кот есть боевая единица сама в себе и так далее, но
все-таки о таких встречах в уставе ничего не говорится...
Стою я, держусь за стенку и знай себе долблю: "Так точно... Так
точно..." А сам думаю: увези ты это от меня, в самом деле, ну чего ты
здесь встал? И понял мой черный, понял, что мне надобно передохнуть.
Говорит хриплым басом:
- Привыкай, алаец, привыкай... Пойдемте, Джонатан.
А потом по-алайски нормальным голосом:
- Ну, будь здоров, брат-храбрец... Эк тебя скрутило. Да не трусь ты,
не трусь, Бойцовый Кот! Это ведь не джунгли...
- Так точно, - сказал я в сто сорок восьмой раз.
Блеснул он своими белками и зубами на прощанье и двинулся с тележкой
дальше по коридору. Поглядел я ему вслед - змеиное молоко! - Тележка-то
катится сама по себе, а он рядом с ней вышагивает сам по себе, совсем
отдельно, и уже раздаются опять голоса: один, значит, хриплый бас, а
другой нормальный, но говорят они уже оба на каком-то неизвестном языке. И
на лопатках у этого черного надпись полукругом: ГИГАНДА. Хороша встреча,
а? Еще одна такая встреча, и я в собственные сапоги прятаться начну.
"Привыкай, алаец, привыкай". Не знаю, может быть, я когда-нибудь и
привыкну, но в ближайшие полста лет вы меня в этот коридор пряником не
заманите... Досмотрел я, как они в этот склеп втиснулись, захлопнули за
собой дверь, да и пошел от этого поганого места. Держась за стену.
С этого самого дня стало у нас в домике тесновато. Валят валом. Через
нуль-кабину прибывают по двое, по трое. По ночам и особенно под утро от
"призраков" в саду сплошной мяв стоит. Некоторые вываливаются прямо из
чистого неба - один в бассейн угодил, когда я утром купался, тоже устроил
мне переживание. И все они к Корнею, и все они галдят на разных языках, и
у всех у них дела, и у всех срочные. В холл выйдешь - галдят. В столовую
придешь пищу принять - сидят по двое, по трое, кушают и опять же галдят,
причем одни поели - другие откуда-то приходят... Я на это просто смотреть
не мог: сколько они хозяйского добра даром переводят, хоть бы с собой
приносили, что ли... Неужели не понимают, что на всех не напасешься?
Совести у людей нет, вот что я вам скажу. Правда, надо им все-таки отдать
справедливость. Все-таки мешков среди них с глазами я больше не заметил.
Были среди них, конечно, довольно жуткие экземпляры, но чтобы совсем уж
мешок - нет, таких больше не было. И на том спасибо. Я день терпел, два
терпел, а потом от этого нашествия, честно скажу, ребята, просто сбежал.
Возьмешь с утра Драмбу - и на пруды километров за пятнадцать от этого
постоялого двора. Я там пруды нашел, роскошное место, камыши, прохлада,
уток видимо-невидимо...
Конечно, может быть, я поступил неправильно, смалодушничал. Наверное,
я должен был там среди них ториться, подслушивать там, подсматривать,
мотать на ус. Но ведь, ребята, я же старался. Сядешь где-нибудь в уголке в
гостиной, рот раскроешь, уши развесишь - ни черта не понять. Галдят на
непонятных языках, чертят какие-то кривые, мотают друг у друга перед носом
какие-то рулоны голубой бумаги со значками, один раз даже карту империи
вывесили, битый час по ней пальцами ползали... уж казалось бы, чего проще
- карта, а так я и не понял, чего они друг от друга добивались, чего не
поделили... Одно я, ребята, понял: что-то у нас там происходит или вот-вот
должно произойти. Потому весь этот гадючник и зашевелился.
Короче говоря, решил я предоставить инициативу противнику.
Разобраться в обстановке я не умею, помешать им никак не могу, и остается
мне рассуждать примерно так: раз они меня здесь держат - значит, я им
зачем-то нужен, а раз я им нужен, то что бы они там не затевали, а рано
или поздно ко мне обратятся. Вот тогда мы и посмотрим, как действовать. А
пока будем на пруды ходить, Драмбу муштровать и ждать - может, что-нибудь
подвернется.
И между прочим, подвернулось.
Как-то раз иду я на завтрак. Смотрю - за столом Корней. И притом
один. Я последние дни Корнея редко видел, да и то вокруг него всегда народ
толокся. А тут сидит один, молоко пьет. Ну, поприветствовал я его, сажусь
напротив. И странно мне как-то стало - соскучился я по нему, что ли? Тут
все дело, наверное, было в его лице. Хорошее у него все-таки лицо. Есть в
нем что-то очень мужественное и в то же время, наоборот, детское, что ли?
В общем, лицо человека безо всяких тайных умыслов. Такому и не хочется
верить, а веришь. Разговариваем мы с ним, а я все время себе напоминаю:
Осторожно, Кот, другом он тебе быть никак не может, не с чего ему быть
другом, а раз он не друг - значит, враг... И тут он вдруг говорит ни с
того ни с сего:
- А почему ты, Гаг, мне вопросов не задаешь никогда?
Вот тебе и на - вопросов я ему не задаю. А где мне ему вопросы
задавать, когда я его целыми днями не вижу? И что-то мне так горько стало,
и ужасно захотелось сказать ему прямо: "А чтобы вранья поменьше слушать,
друг лукавый". Но я, конечно, этого не сказал. Пробормотал только:
- Почему же не задаю? Задаю...
- Понимаешь, - говорит он, и тон у него такой, будто он передо мной
извиняется, - я ведь не могу тебе длинные лекции читать. Во-первых, у меня
времени на это нет, сам видишь. И хотел бы с тобой побольше времени
проводить, да не могу. А во-вторых, лекции - это, по-моему, скучища. Какой
интерес выслушивать ответы на вопросы, которых ты не задавал? Или ты,
может, иначе считаешь?
Я растерялся, замычал что-то самому мне непонятное, и тут вваливаются
в столовую двое, а за ними еще и третий. Сияют все трое, как начищенные
медные чайники. И будто все втроем несут крошечную круглую коробочку и с
этой коробочкой - прямиком к Корнею.
- Она? - говорит Корней, поднимаясь им навстречу.
- Она, - отвечают они чуть ли не хором и тут же замолкают.
Я давно заметил, что при Корнее они не галдят. При Корнее они
держатся как положено. Корней, надо думать, шутить не любит.
Да. Уплетаю я какую-то вроде бы рыбу, запиваю горячим пойлом, а
Корней эту коробочку берет двумя пальцами, открывает ее осторожно и
вытягивает из нее узкую красную ленту. Эти трое дышать перестали. В
столовой тишина, и слышно только, как галдят в гостиной. Корней эту
красную ленточку рассмотрел внимательно - просто так и на свет, - а потом
сказал негромко:
- Молодцы. Размножьте и раздайте.
И пошел из столовой. Только у самой двери спохватился, повернулся ко
мне и сказал:
- Извини, Гаг. Ничего не могу поделать.
Я только плечом дернул - мне-то что... пожалуйста! Ну, из этих троих
двое покатили за Корнеем, а третий остался и стал аккуратно укладывать эту
красную ленточку обратно в коробочку. Я сижу злой, не люблю пищу принимать
при посторонних. Но он на меня вроде бы и внимания не обращает. Он идет
через всю столовую в угол, где у Корнея стоит какой-то шкаф не шкаф,
сундук не сундук... ящик в общем, поставленный на попа. Я этот ящик сто
раз видел и никогда на него внимания не обращал. А он подходит к этому
ящику и сдвигает кверху какую-то шторку, и в стенке ящика образуется ярко
освещенная ниша. В эту нишу он кладет свою коробочку и шторку опускает.
Раздается короткое гудение, на ящике вспыхивает желтый глаз. Этот тип
снова поднимает шторку... и тут, ребята, я есть перестал. Потому что
смотрю - а в нише уже две коробочки. Этот тип опять опускает шторку -
опять загудело, опять загорелся желтый глаз, поднимает он шторку - четыре
коробочки. И пошел, и пошел... Я сижу и только глазами хлопаю, а он -
шторку вверх, шторку вниз, гудок, желтый глаз, шторку вверх, шторку
вниз... И через минуту у него этих коробочек набралась полная ниша. Выгреб
он их оттуда, распихал по карманам, подмигнул мне и выскочил вон.
Ничего я опять не понял. Да здесь никакой нормальный человек бы не
понял. Но одно я понял: это надо же, какая машина! Я встал - и к ящику.
Осмотрел его со всех сторон, даже попробовал сзади заглянуть, но голова не
пролезла, только ухо прищемил. Ладно. А шторка поднята, и ниша эта так
светом и сияет мне в глаза. Змеиное молоко! Я огляделся и хвать со стола
мятую салфетку... Скатал ее в шарик между ладонями и бросил в нишу -
издали бросил на всякий случай, мало ли что. Нет, все нормально. Лежит
себе бумажка, ничего ей не делается. Тогда я осторожненько взялся за
шторку и потянул ее вниз. Шторка легко двинулась, прямо-таки сама пошла.
Щелк! И, как следует быть, загудело, зажглась желтая лампа. Ну, Кот!
Потянул я шторку вверх. Точно. Два бумажных шарика. Я их оттуда вилкой
осторожно выгреб, смотрю - одинаковые. То есть точь-в-точь! Отличить
совершенно невозможно. Я их и так смотрел, и этак, и на просвет - даже,
дурак, понюхал... Одинаковые.
Что же это получается? Золотой бы мне сейчас, я бы в миллионах ходил.
Стал я рыться по карманам. Ну, не золотой, думаю, так хотя бы грош
медный... Нет гроша. И тут нашариваю я свой единственный патрон. Унитарный
патрон калибра восемь и одна десятая. Нет, даже в этот момент я еще не
соображал, что здесь к чему. Просто подумал: раз уж денег нет, так хоть
патронов наделаю, они тоже денег стоят. И только когда в нише передо мной
шестнадцать штучек медью засверкало, только тогда до меня наконец дошло:
шестнадцать патронов - да ведь это же обойма! Полный магазин, ребята!
Стою я перед этим ящиком, смотрю на свои патрончики, и такие
интересные мыслишки в голове у меня бродят, что я тут же спохватился и
поглядел вокруг, не подслушивает ли кто и не подсматривает ли. Хорошую они
машину здесь себе придумали, ничего не скажешь. Полезная машина. Много я у
них всякого повидал, но вот такую полезную вещь всего второй раз вижу.
(Первая - это Драмба, конечно.) Ну что ж, спасибо. Собрал я патрончики
свои, ссыпал их в карман куртки, оттянули они мне карман, и почувствовал
я, ребята, будто забрезжило наконец что-то передо мной вдали.
Машинкой этой я потом не раз еще пользовался. Запас патронов
потихоньку пополнял; пуговица у меня оторвалась - я и пуговиц форменных на
всякий случай два комплекта наделал; ну еще кое-чего по мелочам. Сначала я
берегся, а потом совсем обнаглел: они тут же за столом кушают и галдят, а
я стою себе у ящика и знай себе шторкой щелкаю. И хоть бы кто внимание
обратил! Беспечный народ, ума не приложу, как это они собираются нашей
планетой управлять при такой своей беспечности. Их же у нас перочинными
ножиками резать будут. Ведь я здесь прямо у них на глазах мог бы всю их
секретную документацию скопировать. Была бы документация... Они ведь на
меня ну совсем никакого внимания не обращали. Хочешь подслушивать -
подслушивай, хочешь подсматривать - подсматривай... Так, который-нибудь
взглянет рассеяно, улыбнется тебе и - снова галдеть. Обидно даже, змеиное
молоко! Все-таки я - Бойцовый Кот его высочества, не шпана какая-нибудь
мелкая, передо мной такие вот шапки с тротуара сходили и шляпу еще
снимали... Правда, не каждый день снимали, а только в дни тезоименитства,
но все равно. Так и хотелось мне встать как-нибудь в дверях и гаркнуть
по-гепардовски: "Смир-рна! Глаза на меня, тараканья немочь!" То-то
забегали бы! Потом я, конечно, запретил себе на эти темы думать. Я свое
достоинство унижать права не имею. Даже в мыслях. Пусть все идет как идет.
Мне одному их всех по стойке "смирно" все равно не переставить. Да и нет
передо мной такой задачи...
Корней мой в эти дни совсем извелся. Мало того, что ему этот галдеж
нужно было регулировать, так свалились на него еще и личные неприятности.
Всего я, конечно, не знаю, но вот однажды вернулся я под вечер с прудов -
усталый, потный, ноги гудят, - искупался и завалился в траву под кустами,
где меня никто не видит, а я всех вижу. То есть видеть-то особенно было
некого - которые оставались, те все сидели в кабинете у Корнея, было у них
там очередное совещание, - а в саду было пусто. И тут дверь нуль-кабины
раскрывается, и выходит из нее человек, какого я до сих пор здесь никогда
не видел. Во-первых, одежда на нем. Которые наши - они все больше в
комбинезонах или в пестрых таких рубашках с надписями на спине. А этот -
не знаю даже, как определить. Что-то такое строгое на нем, внушительное.
Материальчик серый, понял? - стильный, и сразу видно, что не каждому такой
по карману. Аристократ. Во-вторых, лицо. Здесь я объяснить уж совсем не
умею. Ну, волосы черные, глаза синие - не в этом дело. Напомнил он мне
чем-то того румяного доктора, который меня выходил, хотя этот был совсем
не румяный и уж никак не добряк. Выражение одинаковое, что ли?.. У наших
такого выражения я не видел, наши либо веселые, либо озабоченные, а
этот... Нет, не знаю, как сказать.
В общем, вышел он из кабины, прошагал этак решительно мимо меня и - в
дом. Слышу: галдеж в кабинете разом стих. Кто же это такой к нам
пожаловал, думаю. Высшее начальство? В штатском? И стало мне ужасно
интересно. Вот, думаю, взять бы такого. Заложником. Большое дело можно
было бы провернуть... И стал я себе представлять во всех подробностях, как
я это дело проворачиваю, - фантазия, значит, у меня разыгралась. Потом
спохватился. В кабинете уже опять галдят, и тут на крыльцо выходят двое -
Корней и этот самый аристократ. Спускаются и медленно идут по дорожке
обратно к нуль-кабине. Молчат. У аристократа лицо замкнутое, рот сжат в
линейку, голову несет высоко. Генерал, хоть и молод. А Корней мой голову
повесил, глядит под ноги и губы кусает. Расстроен. Я только успел
подумать, что и на Корнея здесь, видно, нашлась управа, как они
останавливаются совсем недалеко от меня, и Корней говорит:
- Ну что ж... Спасибо, что пришел.
Аристократ молчит. Только плечами слегка повел, а сам смотрит в
сторону.
- Ты знаешь, я всегда рад видеть тебя, - говорит Корней. - Пусть даже
вот так, на скорую руку. Я ведь понимаю, ты очень занят...
- Не надо, - говорит аристократ с досадой. - Не надо. Давай лучше
прощаться.
- Давай, - говорит Корней.
И с такой покорностью он это сказал, что мне даже страшно стало.
- И вот что, - говорит аристократ. Жестко так говорит, неприятно. -
Меня теперь долго не будет. Мать остается одна. Я требую: перестань ее
мучить. Раньше я об этом не говорил, потому что раньше я был рядом и...
Одним словом, сделай что хочешь, но перестань ее мучить!
Корней что-то сказал, почти прошептал - так тихо, что я не уловил его
слов.
- Можешь! - говорит аристократ с напором. - Можешь уехать, можешь
исчезнуть... Все эти... все эти твои занятия... С какой стати они ценнее,
чем ее счастье?
- Это совсем разные вещи, - говорит Корней с каким-то тихим
отчаянием. - Ты просто не понимаешь, Андрей...
Я чуть не подскочил в кустах. Ну ясно же - никакой это не начальник и
не генерал. Это же его сын, они же даже похожи!
- Я не могу уехать, - продолжает Корней. - Я не могу исчезнуть. Это
ничего не изменит. Ты воображаешь, что с глаз долой - из сердца вон. Это
не так. Постарайся понять: сделать ничего невозможно. Это судьба.
Понимаешь? Судьба.
Этот самый Андрей задрал голову, посмотрел на отца надменно, словно
плюнуть в него хотел, но вдруг аристократическое лицо его жалко задрожало
- вот-вот заревет, - он как-то нелепо махнул рукой и, ничего не сказав, со
всех ног пустился к нуль-кабине.
- Береги себя! - крикнул ему вслед Корней, но того уже не было.
Тогда Корней повернулся и пошел к дому. На крыльце он постоял
некоторое время - не меньше минуты, наверное, стоял, словно собирался с
силами и с мыслями, - потом расправил плечи и только после этого шагнул
через порог.
Такие вот дела. Насели на человека. Ладно, не мое это дело. Жалко
только его. Я бы, конечно, на его месте накидал бы этому сыночку пачек,
чтобы знал свое место и не встревал, но только на Корнея это не похоже. То
есть непохоже, чтобы он кому-нибудь мог пачек накидать... вернее, пачек-то
он накидать мог бы, по-моему, кому угодно, силищи и ловкости он
неимоверной. Видел я, как они однажды возились возле бассейна - Корней, а
против него трое его этих... ну, офицеров, что ли... Как он их кидал! Это
же смотреть было приятно. Так что насчет пачек вы будьте спокойны. Но тут
дело в том, что без крайней необходимости он никому пачек кидать не
станет... не то что пачек, резкого слова от него не услышишь... Хотя с
другой стороны, конечно, был один случай... Как-то раз сунулся я к нему в
кабинет - не помню уже зачем. То ли книжку какую взять, то ли ленту для
проектора. Одним словом, дождь был в тот день. Сунулся и попал вдруг в
полную темноту. Я даже засомневался. Не было еще такого, чтобы в этом доме
среди бела дня попадал в темное помещение. Может, меня по ошибке в
какую-нибудь кладовку занесло? И вдруг оттуда, из темноты - голос Корнея:
- Прогоните еще раз с самого начала...
Тогда я шагнул вперед. Стена за мной затянулась, и стало совсем уж
темно, как в ночном тире. Я вытянул перед собой руки, чтобы не треснуться
обо что-нибудь, двух шажков не сделал - запутался пальцами в какой-то
материи. Я даже вздрогнул от неожиданности. Что еще за материя? Откуда она
здесь, в кабинете? Никогда ее здесь раньше не было. И вдруг слышу голоса,
и как я эти голоса услышал, так о материи и думать позабыл, и замер, и
дышать перестал.
Я сразу понял, что говорят по-имперски. Я это ихнее хурли-мурли где
хочешь узнаю, сипение это писклявое. Говорили двое: один - нормальный
крысоед, так бы и полоснул его из автомата, а второй... вы, ребята, не
поверите, я сначала сам не поверил. Второй был Корней. Ну точно - его
голос. Только говорил он, во-первых, по-имперски, а во-вторых, на таких
басах, каких я до сих пор не то что от Корнея - вообще на этой планете ни
от кого не слыхивал. Это, ребята, был настоящий допрос, вот что это было.
Я этих допросов навидался, знаю, как там разговаривают. Тут ошибки быть не
может. Корней ему этак свирепо: гррум-тррум-бррум! А тот, поганец
трусливый, ему в ответ жалобно: хурли-мурли, хурли-мурли... Сердце мое
возрадовалось, честное слово.
Понимал вот, к сожалению, я только с пятого на десятое, да и то, что
понимал, до меня как-то не доходило по-настоящему. Получалось вроде, что
этот крысоед - не "армия", "столица" мне знакомы, а они то и дело
повторялись. И еще мне было понятно, что Корней все время нажимает, а
крысоед, хоть и юлит, хоть и подхалимничает, но чего-то недоговаривает,
полосатик, крутит, гадина. Корней гремел все яростнее, крысоед пищал все
жалобнее, и лично мне было совершенно ясно, что вот именно сейчас и
следовало бы влепить как следует - я даже весь вперед подался, касаясь
носом ткани, отделявшей меня от допросной, чтобы ничего не пропустить,
когда эта сволочь завизжит и начнет выкладывать, чего от него добиваются.
Но крысоед вдруг совсем замолчал - в обморок закатился, что ли? - а Корней
сказал обыкновенным голосом, по-русски:
- Очень неплохо. Вольдемар, вы свободны. Теперь попробуем подвести
итоги. Во-первых...
Так я, ребята, и не узнал, что там было во-первых. Засветили мне
вдруг в лоб с такой силой, что стало мне светло в этом мраке, и очнулся я,
ребята, уже в гостиной. Сижу на полу, глазами хлопаю, а надо мной стоит,
потирая плечо, этот самый Вольдемар, здоровенный дядька, башка под самый
потолок, лицо у него растерянное и расстроенное, смотрит он на меня из-под
потолка и говорит - то ли укоризненно, то ли виновато:
- Ну что же ты, голубчик? Что же ты там торчал в темноте? Откуда мне
было знать? Ты уж извини меня, пожалуйста... Не ушибся?
Я потрогал осторожно свою переносицу - есть у меня там переносица или
ее уже вовсе нету, - кое-как поднялся и говорю:
- Нет, - говорю. - Не ушибся. Меня ушибли - это было.
6
Когда Драмба закончил ход сообщения к корректировочному пункту, Гаг
остановил его, спрыгнул в траншею и прошелся по позиции. Отрыто было на
славу. Траншея полного профиля с чуть скошенными наружу идеально ровными
стенками, с плотно утрамбованным дном, без всякой там рыхлой землицы и
другого мусора, все в точности по наставлению, вела к огневой - идеально
круглой яме диаметром в два метра, от которой отходили в тыл крытые
бревнами блиндажи для боеприпасов и расчета. Гаг посмотрел на часы.
Позиция была полностью отрыта за два часа десять минут. И какая позиция!
Такой могла гордиться его высочества Инженерная академия. Гаг оглянулся на
Драмбу. Рядовой Драмба возвышался над ним и над краем траншеи. Огромные
ладони его были прижаты к бедрам, локти оттопырены, уши опущены, грудь
колесом, и от него, смешиваясь с запахом разрытой земли, исходила
атмосфера свежести и прохлады.
- Молодец, - сказал Гаг негромко.
- Слуга его высочества, господин капрал! - гаркнул робот.
- Чего нам теперь еще не хватает?
- Банки бодрящего и соленой рыбки, господин капрал!
Гаг ухмыльнулся.
- Да, - сказал он. - Я из тебя сделал солдата, из разгильдяя.
Он взялся за край траншеи и одним движением перебросил тело на траву,
потом поднялся, отряхнул колени и еще раз осмотрел позицию - теперь уже
сверху. Да, позиция была на славу.
Солнце поднялось высоко, от росы не осталось и следа, луна бледным
куском тающего сахара висела над западным горизонтом, над туманными
очертаниями города-чудовища. Вокруг мириадами кузнечиков стрекотала степь,
ровная, рыже-зеленая, на всем своем протяжении одинаковая и пустая, как
океан. Однообразие ее нарушало лишь облачко зелени вдали, в котором
краснела черепичная крыша Корнеева дома. Стрекочущая, напоенная пряными
запахами степь вокруг, чистое серо-голубое небо над нею, а в центре - он,
Гаг. И ему хорошо.
Хорошо, потому что все далеко. Далеко отсюда непостижимый Корней,
бесконечно добрый, бесконечно терпеливый, снисходительный, внимательный,
неуклонно, миллиметр за миллиметром вдавливающий в душу любовь к себе, и в
то же время бесконечно опасный, словно бомба огромной силы, грозящая
взорваться в самый неожиданный момент и разнести в клочья Вселенную Гага.
Далеко отсюда лукавый дом, набитый невиданными и невозможными механизмами,
невиданными и невозможными существами вперемешку с такими же, как Корней,
людьми-ловушками, шумно кипящий беспорядочной деятельностью без всякой
видимой разумной цели, а потому такой же непостижимый и отчаянно опасный
для Вселенной Гага. Далеко отсюда весь этот лукавый обманчивый мир, где у
людей есть все, чего они только могут пожелать, а потому желания их
извращены, цели потусторонни, и средства уже ничем не напоминают
человеческие. И еще хорошо, потому что здесь удается хоть ненадолго забыть
о гложущей непосильной ответственности, обо всех этих задачах, которые
ноют, как язва, в воспаленной душе - неотложные, необходимые и совершенно
неразрешимые. А здесь - все так просто и легко...
- Ого! - произнес Корней. - Вот это да!
Гаг подскочил на месте и обернулся. Корней стоял по ту сторону
траншеи, с веселым изумлением оглядывая позицию.
- Да ты фортификатор, - сказал он. - Что это у тебя такое?
Гаг помолчал, но деваться было некуда.
- Позиция, - неохотно буркнул он. - Для тяжелой мортиры.
Корней был поражен.
- Для чего, для чего?
- Для тяжелой мортиры.
- Гм... А где ты возьмешь мортиру?
Гаг молчал, глядя на него исподлобья.
- Ну ладно, это меня, в конце концов, не касается, - сказал Корней,
подождав. - Извини, если помешал... Я тут получил кое-какие известия и
поспешил, чтобы поделиться с тобой. Дело в том, что ваша война кончилась.
- Какая война? - тупо спросил Гаг.
- Ваша. Война герцогства Алайского с империей.
- Уже? - тихо проговорил Гаг. - Вы же говорили - четыре месяца.
Корней развел руки.
- Ну, извини, - сказал он. - Ошибся. Все мы ошиблись. Но это, знаешь
ли, добрая ошибка. Согласись, что мы ошиблись в нужную сторону...
Управились за месяц.
Гаг облизнул губы, поднял голову, снова опустил.
- Кто... - он замолчал.
Корней ждал, спокойно глядя на него. Тогда Гаг снова поднял голову и,
глядя прямо ему в глаза, сказал:
- Я хочу знать, кто победил.
Корней очень долго молчал, по лицу его ничего нельзя было разобрать.
Гаг сел - не держали ноги. Рядом из траншеи торчала голова Драмбы. Гаг
бессмысленно уставился на нее.
- Я ведь уже объяснял тебе, - сказал наконец Корней. - Никто не
победил. Вернее, все победили.
Гаг процедил сквозь зубы:
- Объясняли... Мало ли что вы мне объясняли. Я этого не понимаю. У
кого осталось устье Тары? Это может быть вам все равно, у кого оно
осталось, а нам не все равно!
Корней медленно покачал головой.
- Вам тоже все равно, - устало сказал он. - Армий там больше нет -
только гражданское население...
- Ага! - сказал Гаг. - Значит, крысоедов оттуда выбили?
- Да нет же... - Корней страдальчески сморщился. - Армий вообще
больше не существует, понимаешь? Из устья Тары никто никого не выбивал.
Просто и алайцы, и имперцы побросали оружие и разошлись по домам.
- Это невозможно, - сказал Гаг спокойно. - Я не понимаю, зачем вы мне
это рассказываете, Корней. Я вам не верю. Я вообще не понимаю, чего вам от
меня надо. Зачем вы меня здесь держите? Если я вам не нужен - отпустите. А
если нужен - говорите прямо...
Корней закряхтел и с силой ударил себя по бедру.
- Значит, так, - сказал он. - Ничего нового по этой части я тебе
сообщить не могу. Вижу, что тебе здесь не нравится. Знаю, что ты
стремишься домой. Но тебе придется еще потерпеть. Сейчас у тебя на родине
слишком тяжело. Разруха. Голод. Эпидемии. А сейчас еще и политическая
неразбериха... Герцог, как и следовало ожидать, плюнул на все и бежал, как
последний трус. Бросил на произвол судьбы не только страну...
- Не говорите плохо о герцоге, - хрипло прорычал Гаг.
- Герцога больше нет, - холодно сказал Корней. - Герцог Алайский
низложен. Впрочем, можешь утешиться: императору тоже не повезло.
Гаг криво ухмыльнулся и снова окаменел лицом.
- Пустите меня домой, - сказал он. - Вы не имеете права меня здесь
держать. Я не военнопленный и не раб.
- Давай-ка так, - сказал Корней. - Давай не будем ссориться. Ты плохо
себе представляешь, что там у вас делается. А там такие, как ты, сколотили
банды, им все хочется поставить скелет на ноги, а этого, кроме них, никто
уже не хочет. За ними охотятся, как за бешеными псами, и они обречены.
Если тебя сейчас отправить домой, ты, конечно же, примкнешь к такой банде,
и тогда тебе конец. И дело, между прочим, не только в тебе, дело еще и в
тех людях, которых ты успеешь убить и замучить. Ты опасен. И для себя, и
для других. Вот так, если откровенно.
Оказывается, Корней мог быть и таким. Перед Гагом стоял боец, и
хватка у этого бойца была железная, и бил он в самую точку. Ну, что ж, за
откровенность спасибо. Значит, теперь так и будем: ты мне сказал, но я
тебе тоже сейчас скажу. Хватит строить из себя мальчика в штанишках.
Надоело.
- Значит, боитесь, что я там буду опасен, - сказал Гаг. Он уже больше
не мог и не хотел сдерживаться. - Что ж, воля ваша. Только смотрите, как
бы я ЗДЕСЬ не стал опасен!
Они стояли по сторонам траншеи, лицом к лицу, и сначала Гаг
торжествовал, что ему удалось вызвать это холодное свечение в обычно
добрых до отвращения глазах великого лукавца, а потом вдруг с изумлением и
негодованием обнаружил, что свечение это исчезло, и снова у него, сатаны,
улыбочка, и глаза снова прищурились по-отечески, змеиное молоко! И вдруг
Корней фыркнул, захохотал и закричал, разведя руки:
- Кот! Ну кот и кот! Дикий... Ду-умай! - сказал он Гагу и постучал
себя по темени. - Думай! Мозгами шевелить надо! Неужели ты зря здесь пятую
неделю торчишь?
Тогда Гаг резко повернулся и пошел в степь.
- Думай! - в последний раз донеслось до него.
Он шел не глядя под ноги, проваливаясь в сурчиные норы, спотыкаясь,
царапая лодыжки колючками. Он ничего не видел и не слышал вокруг, перед
глазами его стояло иссеченное морщинами землистое лицо с безмерно усталыми
покрасневшими глазами, и в ушах звучал хрипловатый голос: "Сопляки! Мои
верные, непобедимые сопляки!" И этот человек, последний родной человек,
оставшийся в живых, сейчас где-то спасался, прятался, томился, а его
гнали, охотились за ним, как за бешеным волком, вонючие орды обманутых,
купленных, осатаневших от страха дикобразов. Чернь, сброд, отбросы - без
чести, без славы, без совести... Вранье, вранье, не может этого быть!
Лесные егеря, гвардия, десантники. Голубые Драконы... что, они тоже
продались? Тоже бросили? Да ведь у них же ничего не было, кроме него! Они
ведь жили только для него! Они умирали за него! Нет, нет, ложь, чушь...
Они взяли его в стальное кольцо, ощетинились штыками, стволами,
огнеметами... это же лучшие бойцы в мире, они разгонят и раздавят
взбесившуюся солдатню... О, как они будут их гнать, жечь, втаптывать в
грязь... А я - я сижу здесь. Кот. Поганый щенок, а не Кот! Подобрали
бедненького, залечили лапку, ленточкой украсили, а он знай себе машет
хвостиком, молочко тепленькое лакает и все приговаривает "так точно" да
"слушаюсь"...
Он споткнулся и упал всем телом в колючую сухую траву, и остался
лежать, закрыв голову от нестерпимого стыда. Но ведь один же! Один против
всей этой махины! И ребята, друзья мои в этом лукавом аду, замолчали,
который день не откликаются, ни строчки, ни буквы - может, их и в живых
уже нет... а может, сдались? Неужели же я ничего не могу?
Он трясся, как в лихорадке, под палящим солнцем, в мозгу возникали,
кружились, проносились совершенно невозможные, немыслимые способы борьбы,
побега, освобождения... Весь ужас был в том, что Корней, конечно же,
сказал правду. Недаром работала его машина, недаром съехались, сползлись,
слетелись сюда все эти чудища с неведомых миров - сделали свое дело,
разорили страну, загубили все лучшее, что в ней было, разоружили,
обезглавили...
Он не услышал, как подошел Драмба, но потной спине под раскаленной
рубашкой стало прохладно, когда тень робота упала на него, и ему стало
легче. Все-таки он был не совсем один. Он еще долго лежал ничком, а солнце
двигалось по небу, и Драмба бесшумно двигался возле, оберегая его от зноя.
Потом он сел. Голые ноги были исполосованы колючками. На колено вспрыгнул
кузнечик, бессмысленно уставился зелеными капельками глаз. Гаг брезгливо
смахнул его и замер, разглядывая руку. Костяшки пальцев были ободраны.
- Когда это я? - произнес он вслух.
- Не могу знать, господин капрал, - сейчас же откликнулся Драмба.
Гаг осмотрел другую руку. Тоже в крови. Землю-матушку, значит,
молотил. Родительницу всех этих... ловкачей. Хорош Кот. Только истерики
мне и не хватало. Он оглянулся в сторону дома. Зеленое облачко едва
виднелось на горизонте.
- Много лишнего я сегодня наболтал, вот что... - сказал он медленно.
- Дикобраз ты, а не Кот. Выдрать тебя некому. Угрожать вздумал, сопляк...
То-то Корней закатился...
Он посмотрел на робота.
- Рядовой Драмба! Что делал Корней, когда я ушел?
- Приказал мне следовать за вами, господин капрал.
Гаг усмехнулся с горечью.
- А ты, конечно, подчинился... - Он поднялся, подошел к роботу
вплотную. - Сколько тебя учить, дубина, - прошипел он яростно. - Кому ты
подчиняешься? Кто твой непосредственный начальник?
- Капрал Гаг, Бойцовый Кот его высочества, - отчеканил Драмба.
- Так как же ты, дикобраз безмозглый, можешь починяться кому-то еще?
Драмба помедлил, потом сказал:
- Виноват, господин капрал.
- Э-эх... - произнес Гаг безнадежно. - Ладно, бери меня на плечи.
Домой.
Дом встретил его непривычной тишиной. Дом был пуст. Улетели
стервятники. На падаль. Гаг прежде всего искупался в бассейне, смыл кровь
и пыль, тщательно причесался перед зеркалом и, переодевшись в свежее,
решительно зашагал в столовую. К обеду он опоздал, Корней уже допивал свой
сок. Он с нарочитым безразличием глянул на Гага и снова опустил взгляд в
папку, лежащую перед ним. Гаг подошел к столу, кашлянул и проговорил
стиснутым голосом:
- Я вел себя неправильно, Корней. (Корней кивнул, не поднимая глаз.)
Я прошу у вас прощения.
Говорить было невыносимо трудно, язык едва ворочался. Пришлось
остановиться на секунду и крепко стиснуть челюсти, чтобы привести себя в
порядок.
- Конечно же, я... я буду все делать так, как вы приказываете. Я был
неправ.
Корней вздохнул и отодвинул от себя папку.
- Я принимаю твои извинения... - Он побарабанил пальцами по столу. -
Да. Принимаю. Правда, к сожалению, я виноват больше тебя. Да ты садись,
ешь...
Гаг сел, не сводя с него настороженного взгляда.
- Видишь ли, ты еще молод, тебе многое можно простить. Но я! - Корней
потряс в воздухе растопыренными пальцами. - Старый дурень! Все-таки в моем
возрасте и с моим опытом пора бы уже знать, что есть люди, которые могут
выдержать удар судьбы, а есть люди, которые ломаются. Первым рассказывают
правду, вторым рассказывают сказки. Так что ты тоже прости меня, Гаг.
Давай-ка постараемся забыть эту историю. - И он снова взялся за свои
бумаги.
Гаг ел какое-то месиво из мяса и овощей, не чувствуя ни вкуса, ни
запаха, словно вату жевал. Уши его пылали. Чушь какая-то опять получалась.
Больше всего хотелось заорать и ударить кулаком по столу. Хватит строить
из меня щенка! Хватит! Меня ударами судьбы не сломишь, понятно? Мы не из
ржавого железа!.. Надо же, как повернул, опять я кругом дурак... Гаг
плеснул себе в стакан из оплетенной бутыли с кокосовым молоком. Вообще-то
говоря, я и на самом деле дурак. Он со мной как с мужчиной, а я как баба.
Вот и получается - щенок и дурак. Не хочу об этом думать. Не надо мне
твоей правды, не надо мне твоих сказок. То есть за правду тебе, конечно,
спасибо - я теперь хоть понял, что ждать больше нечего, что пора дело
делать.
Корней поднялся, взял папку под мышку и ушел. Лицо у него было
удр...
