Л.Петров, А.Стругацкий. Пепел Бикини
страница №3
... бугристое лицо было освещено снизу розовымпламенем жаровни, черные глазки блестели, а пухлые грязные пальцы непрерывно
двигались — то барабанили по коленям, то описывали в воздухе замысловатые
кривые, имеющие, очевидно, какое-то отношение к рассказу. Рыбаки слушали
затаив дыхание, не замечая ни качки, ни духоты.
Пятнадцатилетний повар Хомма, забыв о ворохе немытых мисок в кадке с
водой, зажатой у него между ног, таращил глаза и тихонько вскрикивал:
— Са-а! Вот так-так! Неужели это правда?.. Кубосава пробрался на свое
место и лег ничком, положив подбородок на руки. Тотими стоило послушать.
Его голова битком набита всякими былями и небылицами, и он всегда
рассказывает их так, словно сам был свидетелем этих невероятных приключений.
Рыбаки готовы слушать его целыми днями. Они прощают ему за это многое --
скупость, склонность к мелким пакостям, рукоприкладство. Впрочем,
неизвестно, кому что доставляет большее удовольствие: рыбакам ли россказни
Тотими или Тотими — восхищение и жадное внимание слушателей.
— ...Да разве можно запугать этим старого морского разбойника?
Надаэмон поднял топор и...
Ага, легенда об острове Фусумэ. Кубосава когда-то уже слышал ее.
...Давным-давно грозный пират Надаэмон ограбил корабль, перевозивший
налоги, которые правительственные чиновники собирали в течение нескольких
лет в южных провинциях страны. Команду корабля он, как водится, перебил до
одного человека, а деньги — сто тысяч золотых таэлей, целое сокровище, --
зарыл на волшебном острове Фусумэ, похожем очертаниями на фигуру лежащей
на спине женщины. Надаэмон не стал составлять карту острова с меткой,
обозначавшей место клада, как это сделал бы его собрат по ремеслу на Западе.
Он поступил оригинальнее: вытатуировал условные значки на теле своей
любимой единственной дочери. Несчастной девушке это стоило жизни, ибо один
из прежних соучастников Надаэмона задушил ее, чтобы узнать, где зарыт клад.
Старому пирату удалось настичь и прикончить мерзавца на острове, когда тот
уже достал сокровище. Но тут небо не вынесло стольких преступлений:
волшебный остров Фусумэ затрясся и погрузился на дно океана.
— ...Так погиб гроза морей Надаэмон, так погибло сокровище, --
закончил сэндо. — Дайте-ка сигарету. Рыбаки помолчали, потом кто-то
пробормотал:
— Сто тысяч золотых таэлей... Сколько это будет на наши деньги?
— На нынешние? Считай, золотой таэль не меньше чем тысяч пять иен...
— Ого!
— И все это до сих пор на морском дне? — страдающим голосом спросил
Хомма. — Эх, вот достать бы!
— Никогда никто не достанет, — авторитетно ответил сэндо. — Ведь
остров был заколдован. Ты что, не слышал?
— Говорят, — заметил один из рыбаков, — что на месте затонувших,
сокровищ всегда селится громадный тако — осьминог — и стережет их. Я сам
читал об этом в одном журнале.
— Громадный осьминог? — Хомма выронил миску и схватился за щеки
руками.
— Не знаю, как насчет громадных осьминогов, — медленно произнес
сэндо, — но с громадными ика — кальмарами — мне приходилось сталкиваться.
(Кальмары (по-японски "ика") — головоногие моллюски с десятью
ногами-щупальцами. Мясо их вкусно и питательно.)
Рыбаки разом замолчали, придвинулись, и сэндо, самодовольно поглядывая
по сторонам, рассказал, как несколько лет назад, когда он плавал на
"Коэй-мару" в южных морях, на них напало чудовищное головоногое, щупальца
которого были длиной в сорок сяку (Около двенадцати метров.), и он едва не
перевернул шхуну, пытаясь забраться на борт.
— Мы отбились баграми и ножами, а когда ика ушел, вся палуба стала
черной-пречерной от сепии.
Хомма круглыми глазами, не отрываясь, смотрел Тотими в рот:
— Ика? Такой огромный ика?
— А ты что думал — такой, каких ловит твой дед в заливе и продает
потом по десятке за штуку? Мальчишка недоверчиво покачал головой:
— Неужто бывают такие страшные?
Каждый житель приморского городка знает кальмаров с самого раннего
детства. Чтобы свести кое-как концы с концами, семьи рыбаков вынуждены
заниматься всякого рода отхожими промыслами. Женщины возятся на огородах, а
старики и ребятишки днюют и ночуют на лодках недалеко от берега, вылавливая
юрких, маленьких — величиной с палец — кальмаров. В сушеном и вареном
виде эти головоногие очень вкусны, и, если они не составляют единственного
блюда на завтрак, обед и ужин (что, к сожалению, бывает нередко), их
появление на столе встречается с большой радостью. Но о таких
кальмарах-гигантах многие рыбаки слышали впервые.
— Встретить такое чудище — большая редкость, — сказал сэндо. — И
пусть тот, кто хочет, жалеет об этом, Мне лично нужно побольше рыбы,
побольше тунца...
— Да, побольше тунца... — вздохнул кто-то.
— Думаю, что на этот раз нам повезет. — Тотими встал, выплюнул окурок
в жаровню и потянулся. — Пойду подменю капитана, — сказал он и полез
вверх по трапу.
Хомма принялся за свои миски.
..."Счастливый Дракон No 10" шел через бурный океан, каждое сердце на
его борту выстукивало слова надежды: "На этот раз нам повезет". Но им не
везло опять. Седьмого февраля сэндо, держась для верности за амулет,
висевший у него на груди, впервые за рейс приказал ставить сети. Это было в
нескольких десятках миль к западу от Мидуэя. Всю ночь рыбаки напряженно
следили за фосфорическим мерцанием волн вокруг невидимых в темноте
стеклянных буйков. Амулет не помог. Когда рано утром сети были подняты,
кто-то разочарованно свистнул, механик Мотоути выругался, а сэндо смущенно
почесал в затылке: в слизистой каше из медуз и сифонофор (Сифонофора --
крупные медузоподобные морские животные типа кишечнополостных. Обитают
главным образом в тропических морях.) бились всего три — четыре десятка
небольших рыб, из них пяток молодых тунцов.
По предложению сэндо, "Счастливый Дракон" передвинулся на полтораста
миль к западу. Там произошла катастрофа: главная линия сетей зацепилась
крючьями за коралловую отмель. Двое суток рыбаки с терпеливым озлоблением
возились на проклятом месте, спасая сети. На рассвете третьего дня
разразился шторм, и сто шестьдесят шесть новеньких стометровых тралов, почти
половина того, чем располагал "Счастливый Дракон", были безвозвратно
потеряны.
— Если так пойдет дальше, — сказал Мотоути, презрительно разглядывая
одинокие тушки тунцов, распластанные на палубе, — мы сгорим от стыда еще
прежде, чем вернемся домой. В мое время...
— В твое время! — яростно перебил его сэндо. — В твое время тунца
было сколько угодно и дома, у берегов Идзу. Да только это было гораздо
раньше, чем ты научился втягивать носом сопли, Тюкэй. Помолчал бы. лучше!
Усталые и злые рыбаки угрюмо перебирали сети;
Круглые буйки темно-зеленого стекла тускло отсвечивали на солнце.
Сэндо прошелся по палубе, морща лоб и нервно потирая руки. Несколько раз он
останавливался, как бы желая сказать что-то, но не решался и снова
принимался бегать вокруг рыбаков. Шторм утих так же быстро, как и налетел, и
теперь над присмиревшим океаном царила тишина и горячее солнце. Небольшие
волны лениво плескались под .кормой шхуны. Повар Хомма оторвался от работы,
чтобы поправить головную повязку, сползшую на глаза.
— Везет же другим! — досадливо сказал он. — Знают богатые рыбой
места и всегда приходят домой с полными трюмами. А мы таскаемся по морю без
толку.
В другое время сэндо непременно оборвал бы нахального мальчишку и,
возможно, стукнул бы его по затылку. Но сейчас он оставил упрек без ответа.
Он только пожал плечами и вдруг, остановившись возле механика, проговорил
негромко:
— Есть одно место, где тунца видимо-невидимо. Только...
Он замолчал, словно испугавшись собственных слов. Все насторожились.
Мотоути бросил паклю, которой вытирал руки и поднял голову:
— Где же это такое место?
— Да уж есть, — уклончиво сказал сэндо.-- Есть, да не про нас.
— Я знаю! — крикнул Хомма. — Тотими-сан говорит о Маршальских
островах. Мой дед ходил туда еще до войны. Там рыбаки хорошо зарабатывали в
те времена.
— Правда, — отозвался кто-то, — нам следовало бы сразу идти туда.
Сэндо отрицательно покачал головой.
— Эти места не про нас, — повторил он. Но в его голосе не было
уверенности, и все сразу почувствовали это, вскочили на ноги и обступили
его.
— Почему не про нас? Кто нам может запретить?
— Не про нас, вот и все! — притворно сердито крикнул Тотими. --
Говорят вам... Кто здесь сэндо: я или ты, Хомма? — Он фыркнул и уже
спокойно добавил: — Это недалеко от запретной зоны вокруг Маршальских
островов. Но острова теперь больше не принадлежат нам (После капитуляции
Японии в. 1945 году Маршальские, Марианские и Каролинские острова были
переданы под опеку США), и там нас могут задержать. Однако, я думаю, мы
сумеем обогнуть их, не нарушая границы.
Рыбаки одобрительно загудели:
— Нам ли бояться риска...
— Нам нельзя возвращаться с пустыми руками...
— Тунца там много, это правда. — Сэндо нервным движением пригладил
волосы на макушке и оглянулся на капитана.
Тот стоял молча, не принимая участия в споре. Тогда сэндо решился.
— Хорошо, — сказал он, — мы пойдем туда и будем держаться поодаль.
Но помните: если нас задержат американцы, нам несдобровать.
— Нечего нас запугивать! — рассерженно заметил кто-то. — Почему
непременно мы должны угодить в чужие воды?
...В тот же день, двенадцатого февраля, "Счастливый Дракон" повернул на
юго-юго-восток. Вечером сэндо вместе с капитаном и радистом стоял в рулевой
рубке. Поговорив о каких-то пустяках, он вдруг спросил:
— Не боитесь ненароком попасть в чужие воды, Одабэ-сан?
— Я? — Капитан, двадцатидвухлетний парень, недавно окончивший
префектуральную морскую школу в Айнити, пожал плечами и с напускной
пристальностью уставился на компас. — Конечно, боюсь. Но еще больше я боюсь
вернуться домой без рыбы.
— А вы, Кубосава-сан?
Кубосава вспомнил последние напутствия Нарикава и только вздохнул.
Шхуна прошла уже значительное расстояние, пересекла международную
линию перемены даты, но тунца по-прежнему не было. Улов был так
незначителен, что никто из рыбаков даже не ругался. Бесполезно и
небезопасно бранить судьбу за то, что она повернулась к тебе спиной. После
короткого совещания со знающими, опытными рыбаками сэндо предложил капитану
повернуть обратно на запад, в обход американских вод, в центре которых
лежали Маршальские острова.
Капитан озабоченно склонился над потрепанной картой, в левом нижнем
углу которой большим оранжевым прямоугольником была обозначена запретная
зона.
— Было бы очень неприятно завернуть ненароком туда, — сказал он.
— Наму Амида... (Начало буддийской молитвы.) Избави нас от этого! — с
чувством проговорил сэндо, схватившись за амулет. — Но не думаю, чтобы
шхуну занесло туда. Течение тянет гораздо ceвернее...
— Вот и обойдем американские воды с севера, — заметил один из
рыбаков.
— Пожалуй. Мы пройдем вот здесь... — капитан взял другую карту, — и
тогда до границы запретной зоны останется по крайней мере миль сорок.
По правде говоря, вопросе запретной зоне волновал их очень мало.
Гораздо более беспокоило рыбаков магическое сочетание слов "чужие воды", с
которым были знакомы еще их отцы. "Чужие воды" — означало, что ловить рыбу
в данном месте нельзя и что существует поэтому вполне реальная опасность
быть задержанными и отданными под суд в чужой, недружелюбной стране.
И они пошли на запад; по ночам ставили сети, а на рассвете брали то
немногое, что в них попадалось, и снова двигались дальше.
Так прошла неделя. Рыбаки работали уже без всякого энтузиазма, мечтая
только о том, чтобы вознаграждения за улов хватило для расплаты с хозяином
за взятые в кредит продукты и одежду. Полуторамесячная добыча едва
покрывала дно засольного трюма.
Ночь под первое марта ничем не отличалась от десятка прежних ночей.
Было тихо, на глубоком, угольно-черном небе мерцали яркие звезды, дул легкий
приятный ветерок. Команда только что закончила ставить сети и расположилась
на ранний завтрак прямо на палубе. Стучали палочки о чашки, кто-то мурлыкал
песню. Капитан и радист Кубосава беседовали вполголоса, присев на поручни
галереи позади рубки. По обыкновению недовольно ворча, из машинного люка
вылез механик Мотоути, вытирая ветошью замасленные пальцы. Сэндо взобрался
на корму и озабоченно осматривал сломавшийся вчера ворот, служивший для
подъема тралов. А вокруг расстилался бескрайний океан, черный, как небо, с
такими же мерцающими в его глубине блестящими искрами. И вдруг...
Мертвый бело-фиолетовый свет мгновенно и бесшумно залил небо и океан.
Ослепительный, более яркий, чем внезапная вспышка молнии в темном грозовом
небе, невыносимый, как полуденное тропическое солнце, он со страшной силой
ударил по зрительным нервам, и все, кто находился на палубе "Счастливого
Дракона", одновременно закричали от режущей боли в глазах и закрыли лица
руками. Когда через несколько секунд они осмелились вновь открыть глаза и
посмотреть сквозь чуть раздвинутые пальцы, у них вырвался новый крик --
крик изумления и ужаса. Небо и океан на юго-западе полыхали зарницами всех
цветов радуги. Оранжевые, красные, желтые вспышки сменяли друг друга с
неимоверной быстротой, Это невиданное зрелище продолжалось около минуты,
затем краски потускнели и слились в огромное багровое пятно, медленно
всплывшее над горизонтом. И чем выше оно поднималось, тем больше разбухало и
темнело, пока, наконец, не погасло окончательно. Тогда наступила тьма.
Ошеломленные рыбаки некоторое время еще смотрели в ту сторону, затем
переглянулись и заговорили все разом.
— Что это? Уж не солнце ли?
— Солнце утром на западе? Ерунда... И потом это гораздо больше солнца!
— Я знаю, что это! Это маневры — стреляли линкоры!
— Разве это пламя похоже на орудийную вспышку?
— Это атомная бомба — вот что это такое, — заявил Мотоути.
— А где же грибовидное облако?
— Его не разглядеть в темноте. Но это был атомный взрыв, бьюсь об
заклад...
Все повернулись к капитану. Но Одабэ был растерян не менее других. Он
пожал плечами и механически поднял к глазам часы. Светящиеся стрелки
показывали без десяти четыре. Что же это могло быть? Сэндо шептал
заклинания, отгоняя беду. Кубосава, сняв очки, протирал стекла краем
головной повязки. Он раскрыл рот, чтобы сказать что-то, и в этот момент до
"Счастливого Дракона" докатился грохот. Он не был похож ни на гром, ни на
пульсирующий гул артиллерийской канонады. Чудовищный вал густого, тяжелого
звука обрушился на шхуну, и она заметалась в его протяжных раскатах. Мелкой
дрожью тряслась палуба, скрипела обшивка, дребезжали Стекла в иллюминаторах
рулевой рубки. Рыбаки зажимали уши, падали на колени.
— Кувабара! Кувабара! (Кувабара-- восклицание ужаса.) — завывал
сэндо, схватившись руками за щеки.
Но вот кончился и этот звуковой ад. Все стихло. Снова зашелестел
ветерок в снастях, снова стал слышен плеск мелких волн у бортов "Счастливого
Дракона". Одабэ, бледный, с трясущимися губами, спрятал часы в карман. От
момента вспышки до звука прошло не менее десяти минут. Первым опомнился
сэндо.
— Выбирай сети, живо! — заорал он.
Работали все, даже радист и капитан, молча и торопливо. Никто больше
ни о чем не спрашивал. Было ясно; случилось такое, чему они не должны были
быть свидетелями. Нужно уходить отсюда и как можно скорее.
Около семи часов, когда восток уже окрасился мягкими красками ясного
погожего утра, кто-то крикнул:
— Что такое? Смотрите!
Серая туманная пелена обволакивала небо с запада. Она медленно
распространялась навстречу восходящему солнцу, размывала и поглощала четкую
линию горизонта, плотной завесой вставала между глазами и изумрудным
небом. Но это был не туман. Прошло несколько минут, и на палубу, на сети,
на руки и плечи стала оседать мельчайшая беловатая пыль. Она беззвучно
падала сверху и покрывала корабль, клубилась в ленивой теплой воде океана
вокруг шхуны. Ее становилось все больше и больше, и вот уже не стало видно
ничего, кроме массы медленно падавшего порошка, похожего на рисовую пудру.
И порошок этот был горячий!
— Небо горит! — суеверно прошептал сэндо. — Пепел горящего неба!
Они подожгли небо, и его пепел сыплется на нас! Пепел горящего неба!
Скорее! Скорее!-- перешел на крик сэндо.
Рыбаки, чихая и кашляя, размазывая белый порошок по потным лицам и
отхаркивая его из легких, с удвоенным рвением принялись за работу. Через
два часа сети были подняты. "Счастливый Дракон", неся на палубе
полуметровый слой "небесного пепла", полным ходом пошел на север. И из
рулевой рубки лишь с трудом можно было различить бушприт, зарывающийся в
непроницаемую мглу.
НАРИКАВА-САН НЕДОВОЛЕН
"Счастливый Дракон" вернулся в порт четырнадцатого, марта. Опытный
взгляд Нарикава, всегда самолично .выходившего встречать свои шхуны, сразу
определил: дело плохо. Шхуна с хорошим уловом не может иметь такую мелкую
осадку. Опасения его подтвердились, когда стало возможно различить лица
рыбаков; они были угрюмы и не выражали должной радости по случаю
благополучного возвращения. Было в этих лицах и еще что-то, странное и
необычное, но что именно — Нарикава никак не мог определить.
Через четверть часа шхуна пришвартовалась к пирсу, и команда
устремилась на берег. Послышались радостные восклицания, расспросы, смех и
шутки. Нарикава вздохнул и неторопливо пошел к борту. Сэндо Тотими и капитан
Одабэ помогли ему взойти на палубу.
Капитанская каюта на стотонной шхуне — далеко не лучшее помещение для
деловой беседы. Узкая дверь из рулевой рубки ведет в душную прямоугольную
каморку с крохотным иллюминатором в дальней стене. Света от иллюминатора
мало — снаружи его загораживает выхлопная труба дизеля. Слева расположены
одна над другой две койки-ящики для капитана и сэндо, справа — ящик,
похожий на шкафчик, служащий одновременно и столом. На нем в беспорядке
разбросаны карты, старые газеты, документы. Проход между койками и шкафчиком
доступен только не очень полному человеку. Но Нарикава был слишком
раздосадован и обеспокоен новой неудачей. К тому же в свое время он сам был
капитаном, и каюта на "Счастливом Драконе" была ему не в диковинку. Поэтому
он решительно втиснулся в проход и грузно опустился на койку. Одабэ и
Тотими расположились на столе-ящике напротив. С минуту хозяин молча глядел
на них.
— Ну? — спросил он наконец. — Чем порадуете? Капитан понурил голову.
Сэндо смущенно пригладил жесткие волосы ладонью, обмотанной грязным
бинтом, и сокрушенно вздохнул.
-- Должен с большим сожалением сообщить, — начал он, — что...
— Постойте-ка, — перебил вдруг Нарикава, нагибаясь вперед и
всматриваясь в их лица. — Что это вы так почернели? Загар, не загар...
Никогда не думал, что человек может так загореть.
Капитан и сэндо переглянулись и пожали плечами.
— Не Знаю, — пробормотал капитан. — Мы все почернели, вся команда.
Загар, разумеется, Нарикава-сан. Ведь мы ходили далеко на юг, за Маршальские
острова.
— Нет, это не загар, — сказал Нарикава. — А что у тебя с руками,
Тотими-сан?
— Нарывы, — неохотно отозвался тот. — У многих высыпали гнойники...
почти у всех. Под ногтями, в ушах, в волосах. Замучились совсем. Думали, уж
не бери-бери ли это...
— Может, бери-бери, а может, и нет, — сказал Нарикава, нахмурившись.
— Видел я уже такое бери-бери, когда в позапрошлом году ездил в Нагасаки.
Не гэнбакусЕ ли это — заболевание от атомной бомбы? Только откуда оно
могло взяться у вас?
— Какая там еще атомная болезнь! — досадливо махнул рукой сэндо. --
Поедим свежего лука — и всю дрянь как рукой снимет. Это все пустяки; Вот
нам придется огорчить вас, Нарикава-сан.
— Говорите.
— Нам удалось взять всего-навсего девять тонн тунца.
Нарикава резко откинулся назад, сильно стукнувшись головой о край
верхней койки. Впрочем, боли он не почувствовал.
— Всего девять тонн? Вшестеро меньше обычного? Да что это с вами?
— Всего девять тонн. И это еще не все... — Сэндо прямо, с мужеством
отчаяния взглянул хозяину в глаза. — Мы потеряли половину наших сетей.
Несколько минут прошло в тягостном молчании. Нарикава думал. Затем
спокойно сказал:
— Ну что ж, бывало и хуже. Только... Это все, что вы хотели рассказать
мне?
Капитан встрепенулся и вопросительно посмотрел на сэндо. Тот неохотно
пробормотал:
— Собственно, это все... Насчет рыбы, конечно. Но нам еще пришлось
видеть в океане странные вещи. Странные и страшные. Я все время молюсь...
— Погоди!-- сердито остановил его хозяин. — Твои страхи и молитвы
нужны мне... как тухлая камбала... Говорите, Одабэ-сан. Коротко, не
размазывая.
И капитан, подстегиваемый нетерпеливым покашливанием сэндо, глядя как
завороженный в маленькие немигающие глаза Нарикава, торопливо рассказал о
плавании, о таинственной вспышке за горизонтом, грозном грохоте и, наконец,
об удивительном "небесном пепле".
— Вы понимаете, Нарикава-сан, мы были очень испуганы. Мы шли без
остановки до самого Коидзу. И это было нелегко, — через два дня заболел
механик...
— Его рвало, — не выдержал сэндо. — У него болела голова, он
несколько дней валялся в кубрике, не принимая ни воды, ни пищи. Вместе с
ним заболело еще несколько человек. Правда, Амида-Будда (Амида-Будда --
главное божество в буддистском пантеоне.) был милостив, и они скоро
оправились... Вот тогда и начались у нас эти проклятые нарывы. У радиста
даже гной какой-то пошел из ушей.
Капитан облизал пересохшие губы и опустил голову. Нарикава встал.
— Я так и знал, что что-то случилось, — сказал он.-- Действительно,
странная история. Небесный пепел... хм.
Но такой пустяковый улов... Шутка ли? Девять тонн! Меня засмеяли бы у
нас в Коидзу, если бы у вас не нашлось оправдания... Ну, я пойду. Сегодня
вы оба и радист зайдите ко мне на ужин. Там поговорим обстоятельно обо
всем. Девять тонн, подумать только! Сгружайте рыбу.
Он уже протискивал свой обвисший живот через дверь, когда снаружи
донеслась отчаянная брань. Кто-то ругался с портовым инспектором по поводу
состояния двигателя шхуны, и Нарикава невольно остановился, ошеломленный
этим потоком рыбацкого красноречия, густо пересыпанного английским
сквернословием.
— Механик? — ухмыльнувшись, спросил Нарикава.
— Да... Мотоути, — отозвался неохотно сэндо.-- Ему бы вышибалой
быть...
-- Механик он очень хороший, — вступился капитан. Нарикава сгорбился
и, кряхтя, вылез из каюты. Одабэ вздохнул и хотел что-то сказать, но Тотими
вдруг
крепко выругался:
— Нарикава-сан сердится! Нарикава-сан недоволен! "Девять тонн!
Вшестеро меньше обычного"! Да я за всех тунцов в океане и за все сети в
Коидзу не согласился бы повторить нынешнее плавание, провались оно
пропадом! Ха, страшно и вспомнить...
Тотими сорвался с места и выскочил на палубу. Через несколько секунд
он уже метался среди рыбаков, рассыпая приказания.
Началась разгрузка улова.
Необычайно темный цвет лица был не только у капитана и сэндо, и
заметил это не только Нарикава. Первое, что слышал каждый из рыбаков
"Счастливого Дракона", здороваясь с родными, было: "Где это ты так
почернел?" Рыбаки неловко отшучивались, а один из них, выведенный из себя,
выкрикнул раздраженно:
— Легко болтать языками, а вот посмотрел бы я. как почернели вы все,
если бы увидели, как горит небо!
Все рыбаки на свете, как и все мореплаватели, не прочь похвастаться
пережитыми опасностями и удивительными приключениями, и при этом, как
известно, они нередко теряют чувство меры. Так было всегда и везде, и рыбаки
Коидзу не представляют исключения. Но на этот раз случай был слишком
необычным, чтобы казаться досужей выдумкой, и вечером в двух десятках домов
в Коидзу родные и знакомые, затаив дыхание, с изумлением слушали рассказы
очевидцев о том, как горело и осыпалось ночное небо в далеких Южных морях.
Вечером у себя дома Нарикава дождался, пока палочки гостей улеглись в
пустые чашки, отослал из комнаты жену, выложил на столик пачку сигарет и
сказал:
— И вы говорите, что это был пепел горящего неба?
— Так нам показалось, — отозвался Тотими. — Мы считали, что небо
загорелось от вспышки...
— А вы как полагаете, Кубосава-сан? Радист слабо улыбнулся:
— Конечно, господин Тотими немного преувеличивает. Мне кажется, что
вспышка, которую мы видели, была действительно взрывом...
— Атомная бомба?
— Не могу сказать точно, Нарикава-сан. Но я бы не удивился. Однако,
что касается пепла... Нет, не знаю.
— Так... — Нарикава задумчиво погладил жирный подбородок. — И вы не
думаете, что болезни экипажа .имеют какое-нибудь отношение...
— Нет, что вы, Нарикава-сан! — удивился сэндо. — Обыкновенная
бери-бери. Уж я-то повидал на своем веку таких больных, можете мне
поверить.
— Я тоже повидал, — криво усмехнулся хозяин. — Но все же это очень
странно. Кстати, почему вы... Кубосава-сан, что с вами? — с беспокойством
спросил он.
Радист с видимым усилием поднял веки, обвел всех бессмысленным взглядом
и тряхнул головой.
— Слабость какая-то... Извините, Нарикава-сан, — виновато пробормотал
он.
— Может быть, вам следует отдохнуть?
— Нет-нет, не обращайте на меня внимания, прошу вас.
Нарикава кивнул и снова повернулся к капитану и сэндо.
— А вам не приходило в голову тогда, первого марта, попробовать
установить связь с какой-либо радиостанцией и узнать, что произошло?
— Видите ли, хозяин, — после короткого раздумья сказал капитан, --
ближайшие радиостанции находились, вероятно, в запретной зоне. И было бы
скверно, если бы они засекли нас. Хотя, по нашим расчетам, до границы зоны
оставалось еще не менее двух десятков миль, но мало ли что могло случиться?
Рыбакам лучше не связываться с такими делами.
— Может быть, вы и правы... Да, может быть, и правы. И все-таки... --
Нарикава с сомнением покачал головой и замолк.
— Самое главное, конечно, — изображая на своем лице почтительную
улыбку, поспешно сказал сэндо: — мы не хотели подвести хозяина. Ведь и без
того "Счастливый Дракон" принес вам много убытков, Нарикава-сан, не правда
ли?
Тот помолчал, затем вздохнул и веско заметил:
— Убытки мне в этот сезон принес не только "Счастливый Дракон". Ни
одна из моих шхун не добыла и половины того, что добыто в прошлом году. Но
все же шестую часть улова не привозил никто, кроме вас.
Он задумался, рассеянно вертя в пальцах длинный бамбуковый мундштук.
— Конечно, то, что вы видели и пережили, в известном смысле
оправдывает вас. Но вы понимаете, что, не будь у вас этих черных пятен на
лице и на руках... и этих болячек, конечно, я бы завтра же заставил вас
готовиться к новому плаванию. Ведь вы не оправдали даже расходов на рейс.
— Осмелюсь спросить, — сказал сэндо: — вы будете вычитать из
заработка команды то, что они забрали в кредит?
— Не знаю... Подумаю, — ответил Нарикава. Он налил себе сакэ,
отхлебнул и поморщился: — Остыло... Не знаю. Смотря по тому, какую цену
будут давать в этом году за тунца. Возможно, мне еще удастся выйти из этой
истории без больших убытков. Тунец, по-моему, неплохой.
— Очень хороший тунец, Нарикава-сан, — подхватил сэндо.
— Но что дадут за него, вот вопрос. Нарикава налил себе еще чашку сакэ
и протянул бутылку капитану.
— Мне не хотелось бы выговаривать тебе, но, как мне кажется, во всем,
что произошло, чувствуется какая-то нерадивость с твоей стороны, Тотими. Да
и с вашей, капитан.
Капитан и сэндо склонили головы, смиренно принимая упрек и готовясь к
самому худшему. Но в этот момент Кубосава захрипел, словно задыхаясь,
запрокинул голову и упал навзничь. Глаза его были закрыты, в сером лице ни
кровинки, в углах черных губ выступила пена. Все вскочили. Нарикава
торопливо отодвинул столик и крикнул жене, чтобы принесли холодной воды.
— Нужно скорее позвать доктора, — проговорил капитан, стоя на
коленях возле радиста. — И сообщить родным. Я никак не могу нащупать у
него пульса...
Пока Нарикава отдавал служанке распоряжения, капитан с помощью сэндо
перенес Кубосава на веранду и уложил на циновку. Больному разжали зубы и
влили в рот несколько ложек воды. Он закашлялся, сморщился и открыл тусклые
глаза. Губы его шевельнулись, и склонившийся над ним Одабэ разобрал:
— ...Плохо... передайте Ацуко... Нарикава-сан сказал, нахмурившись:
— Вам всем необходимо немедленно обратиться к врачу.
ЧАСТЬ 3. ПЕПЕЛ СМЕРТИ.
ДОКТОР МИТОЯ
Директор госпиталя Токийского университета доктор Митоя не любил и
боялся американцев. Не то чтобы им владели предрассудки расового свойства,
которые могли бы возбуждать его ненависть против всего, что приходит на
Японские острова извне. Нет, для этого он был вполне современным человеком и
в высшей степени пренебрежительно отзывался о тех исторических деятелях
своей страны, которые веками упрямо ограждали Японию от всего иноземного. Он
искренне считал их основными виновниками бедствий, обрушившихся на Страну
Восходящего Солнца в течение последних полутора десятков лет.
Правда, были и в его жизни случаи, когда приходилось высказывать
националистические и даже шовинистические взгляды. Но подобные его
высказывания относились к тому времени начала 40-х годов, когда в стране
безраздельно господствовали военные бюрократы и оголтелые фанатики и когда
требовалось непременное изъявление верноподданнических чувств.
Теперь он вспоминал об этих годах с томительным стыдом. "Ничего не
поделаешь, — вздыхал Митоя, стараясь оправдаться перед самим собой. --
Тоталитарное государство рвалось к мировому господству, и, казалось, само
небо готово было покарать тех, кто вздумает противиться этому безумному
маршу. Правительство никому — ни ученому, ни крестьянину — не позволяло
оставаться в стороне от своей авантюры, словно стремилось связать весь народ
круговой порукой". И он, Митоя, был всего лишь жертвой этого трудного
периода.
Во всяком случае, Митоя были чужды бредовые идеи превосходства расы
Ямато над остальным человечеством, и над американцами, в частности. Его
отвращение к американцам имело источником совсем иные соображения. Если бы
кому-нибудь удалось вызвать Митоя на откровенность, доктор, вероятно,
рассказал бы о двух случаях из своей жизни,
Первый произошел в те годы, когда Митоя учился в одном из известных
университетов в США. Однажды ка-кой-то весьма посредственный студент и
выдающийся член фашиствующего "Американского легиона", нисколько не
стесняясь присутствием Митоя, громогласно сказал: "Эта талантливая макака до
подлости вежлива, а подла она в меру своей талантливости". Все, кто слышал
это, даже те, кого он считал добрыми товарищами, расхохотались. Его
самолюбие, самолюбие японца, было уязвлено, хотя он и убеждал себя, что
остальные студенты американцы отнюдь не заодно с этим завистливым подлецом.
Другой случай относится к событиям, имевшим место в сентябре 1945
года.. Только что на борту линкора "Миссури" был подписан акт о капитуляции
Японии. Доктор Митоя стоял у окна госпиталя и с ужасом и болью смотрел, как
происходит нечто совсем невероятное: американские войска на улицах Токио!
По городу проходили части 1-й кавалерийской дивизии. "Джипы" и танки,
облепленные здоровенными солдатами в касках набекрень, с ревом и грохотом
катились бесконечным потоком. И вдруг один из танков, неуклюже
развернувшись на повороте, сбил пустой цветочный киоск. Бешеный хохот,
свист, улюлюканье заглушили лязг металла. Доктор Митоя поспешно отодвинулся
от окна. Теперь в его сердце рядом с неприязнью прочно поселился страх.
Чудовищные, беспощадные бомбардировки — это война, это можно понять, а вот
сбить железной махиной маленький, никому не мешавший киоск и дико
веселиться по этому поводу...
И теперь, восемнадцатого марта 1954 года, он растерялся, увидев в
своем кабинете сухощавого седого янки с усталым лицом, в куртке защитного
цвета, заправленной в военные брюки. Когда же он, приглядевшись, узнал
гостя, его растерянность и досада только увеличились. Впрочем, он сразу
овладел собой. Навстречу американцу из-за широкого стола не спеша поднялся
совершенно лысый маленький спокойный японец в европейском костюме. Гладкое
лицо, обтянутое пергаментной кожей, ничего не выражало, а черные глаза за
толстыми стеклами черепаховых очков разглядывали гостя с равнодушным
недоумением.
— Позвольте представиться, — сказал американец.-- Нортон, начальник
Хиросимского отделения АВСС.
Доктор Митоя поклонился учтиво и прижал руку. к левому боку.
— Я уже имел удовольствие встречаться с вами, мистер Нортон, --
сказал он. — Кажется, это было два года назад. Мы виделись у нашего
министра здравоохранения господина Хасимото. Садитесь, пожалуйста.
Директор госпиталя прекрасно говорил по-английски, и только иногда
мягкое "р", проскальзывавшее вместо непривычного для японца "л", выдавало,
что этот язык не является его родным.
Нортон погрузился в кресло напротив Митоя и вытянул ноги. Митоя
опустился на стул, пододвинул через стол гостю сифон и небольшой
лакированный ящик:
— Содовая, сигареты, прощу вас.
— С удовольствием. А, "Лаки Страйк"! Совсем как в Штатах, в добрые
студенческие времена, не правда ли? Благодарю вас.
Американец закурил.
— Вы, конечно, не очень удивлены моим посещением; мистер Митоя, не
правда ли?
— Во всяком случае, оно доставляет мне большую честь и большое
удовольствие, — механически отозвался тот.
— После хлопотливого служебного дня? — рассмеялся американец. — Не
будем тратить драгоценное время на комплименты. С вашего разрешения, я
перейду прямо к делу.
— Прошу вас, мистер Нортон.
Нортон вдруг замялся. Его почему-то смущала зеленоватая полутьма над
бумажным абажуром настольной лампы, голые стены, непроницаемое, как маска,
темное лицо хозяина, сидевшего очень прямо по ту сторону стола. "Ученый с
таким именем и директор такого госпиталя мог бы иметь более подходящий
каби-нет", — мельком подумал Нортон и тут же рассердился на себя.
— Коротко говоря, — несколько резко произнес Нортон, — меня
интересуют два пациента, поступившие к вам пятнадцатого.
"Так оно и есть, — подумал Митоя. — Теперь они не дадут нам покоя".
Но лицо его по-прежнему оставалось усталым и равнодушным.
— Позволено ли будет мне узнать, мистер Нортон, с какой точки зрения
они вас интересуют? И что именно вы хотите знать о них?
Лицо Нортона изобразило глубочайшее изумление.
— Разве вам не звонили из министерства иностранных дел? — спросил он
растерянно.
Доктор Митоя покачал головой:
— Не понимаю, какое отношение министерство иностранных дел может
иметь к делам моего госпиталя.
— Значит, ваши чиновники опять все перепутали! — раздраженно сказал
Нортон. Он спохватился и слегка покраснел. — Простите, пожалуйста. Дело в
том, что я вынужден был вылететь сюда из ...э-э... из Хиросимы по
настоятельной просьбе наших дипломатов. Мне передали, что здесь находятся
двое больных, которые... м-м... которые могут представлять для нас большой
интерес. Причем добавили, что персонал вашего госпиталя не в состоянии не
только лечить их, но даже поставить диагноз, и что вы, вы лично --
понимаете? — требовали приезда американских врачей.
Доктор Митоя не проронил ни слова и не пытался перебить собеседника, и
Нортон подивился стоическому спокойствию, с которым японец снес эту внезапно
обрушившуюся на него пощечину.
-- Как бы то ни было, — после короткой паузы продолжал Нортон, --
будем считать это просто досадным недоразумением и приступим к делу. Меня
интересует об этих больных все: обстоятельства их заболевания, ход болезни,
как они попали к вам, какие меры вами приняты и так далее.
— Прежде всего, — безразличным тоном заговорил Митоя, — считаю своим
долгом заверить вас, мистер Нортон, что я ни в коей мере не виновен в этом,
как вы его называете, досадном недоразумении. По-видимому, у министерства
иностранных дел имелись достаточно веские основания, чтобы обратиться по
делам здравоохранения, минуя наше ведомство, прямо к оккупационным
властям...
Нортон поморщился, но Митоя сделал вид, что не заметил своей оговорки,
хотя прекрасно знал, что, по Сан-Францисскому договору, Япония с 1953 года
не считается оккупированной страной и что комиссия АВСС формально не имеет
отношения к американской военной администрации.
— ...И я не понимаю, почему оно так заинтересовалось этими больными.
Но раз уж так вышло, ничего не поделаешь. Только... — Митоя недоуменно
пожал плечами, — не вижу, чем, собственно, могу быть вам полезен. Мы сами
почти ничего не знаем, а то, что нам известно, весьма подробно и
обстоятельно было изложено во вчерашнем номере "Йомиури". Вы, вероятно,
читали эту статью и...
— Виноват, коллега, — перебил Нортон и криво улыбнулся. — К
сожалению, мне приходится признаться, что японским языком, а тем более
японской письменностью, я владею очень слабо, поэтому упомянутой вами статьи
не читал. Но самое главное не в этом... — Тут Нортон нагнулся над столом и
заговорил медленно и отчетливо, глядя собеседнику прямо в глаза: — Вы
должны твердо понять, что с помощью американской науки вы смогли бы более
успешно выполнить свой долг по отношению к этим вашим пациентам. И не только
по отношению к ним. На руках японских медиков, вне всякого сомнения, скоро
окажутся и другие пациенты. Насколько нам... мне известно, общая картина
заболевания очень напоминает...
Нортон сделал паузу, но ожидаемой реплики не последовало.
Он закончил сухо:
— Одним словом, если вас это не затруднит, коллега, мне очень хотелось
бы разузнать подробности этого дела и осмотреть пациентов.
Директор госпиталя понял теперь все. Понял он и то, что уклоняться
дальше от ответов на вопросы Нортона будет невозможно: речь шла о слишком
серьезных вещах. И снова проклятый страх зашевелился где-то внутри. Митоя
вздохнул, взглянул на часы, демонстративно. покосился на кучу писем и
официальных бумаг на столе слева от себя (единственный знак протеста,
который он смог себе позволить) и поднял глаза на гостя:
— Хорошо, мистер Нортон. Если вы так настаиваете... Что вас
интересует прежде всего и больше всего? Нортон улыбнулся широко и весело и
потер ладони.
— Начнем по порядку, дорогой коллега, — сказал он. — Как случилось,
что рыбаки из Коидзу попали к вам? Кто их надоумил?
— Им посоветовал обратиться к нам мистер Тоои, городской врач Коидзу.
Вам, оказывается, известно, что пациенты прибыли оттуда?
— Да, я это знаю. Кстати, как далеко этот Коидзу от Токио?
— В нескольких часах езды. Маленький приморский городок около
Сидзуока. Так вот, доктор Тоои предположил сначала, что у них бери-бери.
Внешние симптомы были как будто налицо: потемнение кожи, нарывы, гнойные
выделения и так далее. Но было и другое, чего Тоои объяснить никак не мог; У
судового механика Мотоути прядями выпадали волосы. Больные не испытывали
характерной для бери-бери, ломоты в суставах. Они были очень слабы и
отказывались от воды и пищи. В распоряжении Тоои не было почти никаких
средств, чтобы произвести тщательные анализы. Но он имел дело с бери-бери.
почти всю свою жизнь, и ему стадо ясно, что эта болезнь иная. Он послал двух
пациентов — механика Мотоути и рыбака Хомма — к нам с письмом.
— Двух?
— Да, остальные остались у него в больнице. Двадцать один человек.
— И вы, разумеется, сразу поняли, что это за болезнь?
— Нет, не сразу.
Митоя теперь не испытывал ни малейших сомнений относительно того, что
Нортону прекрасно известно все о "Счастливом Драконе". Непонятно было
только, чего американец хочет от него. Но Митоя был терпелив и осторожен. Он
выдвинул один из ящиков стола и, роясь в нем, продолжал:
— Никаких возбудителей болезни найти не удалось. Но бросились в глаза
два обстоятельства. Во-первых, необыкновенная бедность крови лейкоцитами;
во-вторых, ненормальное содержание белка в моче. Это, конечно, ничего не
объясняло, и я обратился к обстоятельствам, предшествовавшим заболеванию...
— Что сами пациенты думают о своей болезни?-- перебил Нортон.
— О, они ничего не могли сказать! Так же как и я... тогда.
Нортон быстро взглянул на Митоя. Тот вертел в руках, складывая и
разворачивая, листок бумаги, который он достал из стола.
— Вы хотите сказать, что теперь...
Митоя кивнул головой:
— Вот именно, мистер Нортон. Я вспомнил кое-какие газетные
сообщения... кажется, это было полмесяца назад, если я не ошибаюсь... и
сопоставил симптомы таинственного заболевания с теми явлениями, свидетелями
которых оказались рыбаки во время своего последнего плавания, а также с
данными одного документа, случайно сохранившегося у меня со времен войны.
Это дало мне возможность сделать кое-какие выводы.
Наступило молчание. Нортон старался собраться с мыслями. Интересно,
знает ли Митоя, что произошло в действительности? Нет, это исключено. Разве
только он связан с врачами на Кваджелейне... Впрочем, это совершенно
невозможно. Как бы то ни было, он, по-видимому, напал на верный след. Что ж,
это, по существу, ничего не меняет. Все равно через неделю-другую об этом
заговорят газеты.
— Вы упомянули о некоторых явлениях, коллега, — сказал Нортон. — Не
откажите в любезности...
Доктор Митоя рассказал все, что ему было известно со слов рыбаков.
— ...Затем на них посыпался белый, похожий на муку, порошок, --
закончил он рассказ о злоключениях "Счастливого Дракона". — "Пепел горящего
неба", как они говорят. Он густо сыпался сверху, словно снег.
— Совершенно верно. — Американец удовлетворенно кивнул. — Порошок,
похожий на муку. Значит, первого марта они находились в районе Маршальских
островов, вы сказали?
— Мотоути утверждает, что их шхуна находилась в это время милях в ста
двадцати к востоку от Бикини и в сорока — от границы запретной зоны.
Впрочем, мне думается, они были гораздо ближе.
— Почему? — насторожился Нортон.
— Трудно себе представить взрыв такой мощности, чтобы радиация его
причинила серьезные поражения на расстоянии в сотню миль, — спокойно сказал
Митоя.
— Значит, вы полагаете, коллега, — быстро сказал Нортон, — что они
были ближе к источнику радиации, чем говорят?
Снова в кабинете воцарилась тишина. Доктор Митоя взял сигарету,
закурил, внимательно следя за сизыми струйками дыма под зеленым абажуром.
"Значит, это действительно был взрыв. Понятно, американец
заинтересован в том, чтобы иметь доказательства, что рыбаки были в
запретной зоне", — подумал он и продолжал:
— Конечно, это только мое предположение, мистер Нортон. Но мне ясно
одно: несчастные рыбаки оказались случайно вблизи от полигона, где ваши
соотечественники испытывали какую-нибудь ужасную военную новинку. В
результате — характерная болезнь: выпадение волос, нарывы на теле,
слабость, уменьшение числа лейкоцитов. Я обратился к одному старому
документу. Он сохранился у меня с тех времен, когда я работал с жертвами
Хиросимы и Нагасаки... — Митоя мельком просмотрел бумагу, лежавшую теперь
перед ним на столе. — Вот, пожалуйста. Это история болезни некоего Асадзо
Тадати, умершего в начале сорок шестого (Одна из жертв атомных взрывов в
Хиросиме и Нагасаки.). Симптомы совпадают полностью. Интересуетесь?
Нортон покачал головой:
— У меня в отделении огромный архив подобных бумаг. Должен признать,
что ваша логика безупречна. И ваш вывод?
— Несомненно, они поражены жесткой радиацией.
— Но интересно, — продолжал Нортон, — что вы думаете об этом
пресловутом пепле? Какую он играет роль в вашей логике?
— Право, не знаю, мистер Нортон. Вы слишком многого хотите от меня. Я
ведь всего-навсего терапевт... Хомма, их мальчишка-кок, привез нам немного
— граммов пятьдесят. Обыкновенный известняк.
Рука Нортона с сигаретой остановилась на полпути ко рту.
— Известняк... — проговорил он и вдруг торопливо закивал головой. --
Да, разумеется, известняк, мел, кораллы... И вы не заметили в нем ничего
особенного?
— Особенного? Нет. А вы полагаете, что он, этот известняк, имеет
какое-нибудь отношение...
— 0'кэй, коллега! — Нортон притушил сигарету в пепельнице и
выпрямился. — Теперь мне все совершенно ясно, и я могу рассказать вам, что
случилось.
Доктор Митоя вежливо-удивленно поднял реденькие брови.
— Дело в том, — продолжал Нортон, — что вы оказались очень недалеки
от истины, предположив, что ваши рыбаки явились жертвой мощного
радиоактивного излучения. Но это не была жесткая радиация, то есть гамма и
нейтронное излучение в момент взрыва, хотя, возможно, ваши пациенты могли
пострадать и от нее. Вы, очевидно, читали в газетах, что первого марта на
небольшом атолле в районе Бикини было проведено испытание новейшего
сверхмощного вида оружия — термоядерной, или, как ее чаще называют,
водородной бомбы.
Митоя молча кивнул.
— Чудовищной силы взрыв, — продолжал Нортон после минутной паузы, --
измельчил в порошок атолл, поднял миллионы тонн этого порошка на воздух и
разбросал на сотни миль вокруг.
— "Небесный пепел", — пробормотал Митоя.
— Это и был "небесный пепел", совершенно верно. Но самым страшным
оказалось то, что этот пепел — не просто известковая пыль. Вы знакомы с
основами ядерной физики?.. Нет? Жаль. Постараюсь объяснить популярно.
Температура в десятки миллионов градусов, возникшая в момент взрыва,
придала элементарным частицам — продуктам термоядерной реакции — такие
скорости, что они получили возможность проникать в ядра атомов всех веществ,
находящихся в районе взрыва: в ядра атомов солей океанской воды, газов, из
которых состоит воздух, а также в ядра атомов, входящих в состав коралла и
материалов, из которых была построена оболочка бомбы. Как правило, всякий
атом, ядро которого захватило постороннюю частицу, становится
радиоактивным. Теперь вы понимаете, коллега? Излучение непосредственно от
взрыва могло и не угрожать рыбакам, поскольку оно поглощается на
сравнительно недалеких расстояниях от эпицентра. Но масса радиоактивной
коралловой пыли, осыпавшая их с неба, оказалась для них роковой. По виду
она ничем не обнаруживала своих страшных свойств. И несчастные дышали ею,
она попадала им с пищей, забивалась в уши, в глаза, в складки кожи в
течение нескольких дней... Известно, коллега, что рыбаки в плавании не
отличаются чистоплотностью... Плыли домой, а радиация делала свое дело, и
только теперь ее действие стало сказываться в полной мере. Можно
представить себе, как в клетках живого человеческого организма молекула за
молекулой рушится под ударами смертельного излучения, как...
— Мне все ясно, мистер Нортон, — прервал его Митоя. Он морщился,
словно от боли. — По-моему, это очень похоже на преступление.
Нортон насупился:
— Вы понимаете, коллега, мне не приходится оправдываться. Это большая
неприятность. Очень большая. Но, по-моему, вы сгущаете краски.
Преступление... Я бы сказал, несчастный случай. Вашим рыбакам просто не
повезло, вот и все. И, если .это вас утешит, пострадали не только они.
Проклятой пылью были осыпаны все близлежащие атоллы, в том числе два или
три обитаемые. Поражено более двухсот туземцев и несколько американцев.
Правда, пострадавших сразу же отправили в госпиталь на Кваджелейн, и их
состояние, кажется, более не вызывает опасений. Если бы капитан "Счастливого
Дракона" догадался подать сигнал бедствия, с его экипажем тоже было бы все
в порядке. И потом, кто виноват, что они забрались в запретную зону?.. Не
смотрите на меня так, будто я виноват во всем случившемся. Конечно, наши
военные проявили известную неосторожность. Поверьте мне, я никогда не был
сторонником этих... этих экспериментов. Но наше дело — лечить, а не
разбираться в сложных и спорных политических вопросах. Он помолчал,
покусывая нижнюю губу.
— Скажите, пожалуйста, коллега, как вы намерены лечить этих людей?
Насколько мне известно, у вас и у вашего персонала нет ни необходимых
знаний, ни оборудования, ни медикаментов. Или я ошибаюсь?
Директор госпиталя склонил голову в знак того, что гость не ошибается:
— Убедившись в правильности моих догадок относительно природы их
заболевания, я сразу же решил обратиться к профессору Удзуки. Сегодня я
звонил к нему и просил зайти, но... — Митоя был настолько раздражен, что
позволил себе подпустить собеседнику шпильку, — у господина профессора
Удзуки, вероятно, и без того слишком много дел подобного рода. Он так и не
пришел.
— Да, — спокойно подтвердил Нортон, — за последнее время в
отделения нашей комиссии поступили новые партии жителей Хиросимы и Нагасаки
с рецидивом лучевой болезни. Дела сейчас там по горло и для наших и для
ваших специалистов. Но мистер Удзуки не пришел к вам по другой причине.
— А именно?
— По предложению властей, он подготавливает для экипажа "Счастливого
Дракона", в том числе и для ваших пациентов, места в другом госпитале — в
Первом национальном.
Митоя только слегка пожал плечами. Выражение его лица не изменилось.
— Не будет ли нескромностью с моей стороны спросить, -- спокойно
произнес он: — кто санкционировал перевод моих пациентов в Первый
госпиталь? Министерство иностранных дел? Или административное бюро штаба
американских войск?
...
