sauron

принял Саурон благородное обличие и пришел, дабы выразить почтение Эонве, герольду Манве; и отрекался от всех своих злодеяний. И так думают некоторые: изначально это не было ложью, но Саурон воистину раскаялся, пусть даже причиной тому и был лишь страх, вызванный падением Моргота и великим гневом Владык Запада. Но не во власти Эонве было миловать тех, кто принадлежал к тому же ордену, что и он сам; и приказал он Саурону вернуться в Аман и там предстать пред судом Манве. Тогда устыдился Саурон, и не пожелал он возвращаться в унижении, а, быть может, и долго доказывать служением чистоту и искренность помыслов своих по приговору Валар; ибо при Морготе велика была власть его. Потому, когда ушел Эонве, он укрылся в Средиземьи и вновь предался злу, ибо весьма крепки были те узы, которыми опутал его Моргот..."

      В ту ночь на землю обрушился звездопад...

      Ветви деревьев хлестали его по лицу, как плети, но он не чувствовал этого.
      Шипы терновника впивались в его кожу, но он не ощущал этого.
      Звезда горела нестерпимо ярко, и разрывалось, не выдерживало сердце.
      Он шел и шел, не видя дороги пустыми от отчаянья глазами.
      Не успеть -- даже быть рядом.
      "Глаза... глаза мои... какая боль..."
      "Учитель!.."
      Он шел и шел под истекающим звездами небом.
      "Умереть..."
      Он знал -- умирать долго и мучительно, возвращаться -- и вновь умирать.
      Но сейчас он хотел этого.
      "Сердце мира билось в твоих обожженных ладонях..."
      Не сумел -- защитить. Не сумел даже -- разделить боль.
      "Будь я проклят!.."

      ...Эонве предстал перед ним, снизойдя до разговора с Черным Майя, слугой Врага: Эонве блистательный, в лазурных -- золотых -- белоснежных одеждах, Эонве громогласный -- "уста Манве", Эонве великий, глашатай Короля Мира.
      -- Зачем пришел ты, раб Моргота? -- с презрительной надменностью победителя бросил он.
      Тяжелая золотая гривна, осыпанная бриллиантами и сапфирами, охватывала шею Эонве, как ошейник.
      Ошейник.
      Саурон стиснул зубы.
      Глашатай Манве казался сгустком слепящего света рядом с Черным Майя. Алмазная пыль Валинора покрывала его золотые волосы; это казалось слишком неуместным в окровавленном сумраке Средиземья.
      Эонве счел молчание Саурона растерянностью и покорностью; и возвысил голос.
      -- Твой хозяин уже получил свое за все зло, причиненное Средиземью. Твоя участь не будет столь тяжела -- ты всего лишь исполнял приказ... Конечно, я ничего не могу решать; но принеси покаяние, склонись перед величием Валар -- и они простят тебя, как был прощен бунтовщик Оссе: Великие милостивы. Ты верно понял: сила и правда -- на нашей стороне. Воля Единого...
      Он говорил и говорил -- громко, высокомерно, кажется, наслаждаясь звучанием собственного голоса.
      А Саурон не слушал его.
      Не слышал.

      ...-- Говоришь, против чести? -- издевался Тулкас, -- Ну, что ж, я могу предложить тебе честный бой... Одолеешь -- свободен и прощен. Ну, как?
      ...-- А теперь беги, -- сказал Ороме, возвышаясь в седле, -- Беги, может, спасешься. Если мои собачки позволят, -- усмехнулся он.
      ...-- Увидишь, человек ты или нет, -- прошипел Манве, -- Ты подохнешь и вернешься, и опять будешь умирать и возвращаться -- до Конца Времен! Тогда ты запросишь смерти, но я не дам ее тебе!
      ...Йаванна не хотела крови, она просто прогнала и прокляла ученицу, не желавшую покаяться.
      ...-- Учитель, я не могу так... Ведь я -- виновен, как и они... За что ты караешь меня жизнью? Почему ты не отдал меня Манве?..

      "За ЧТО ты караешь меня жизнью?!.."

      Он стискивал руки, вгонял ногти в ладони, но лицо его было неподвижно -- застывшая маска.
      "Что с ними сделали, будьте прокляты, будьте прокляты... Они даже не были твоими учениками, но они сражались за тебя, а я... А я?!.. За что, за что, зачем... Я должен был идти с тобой до конца... Учитель, Учитель... Я виноват во всем, и ты принял кару -- за меня... не могу... зачем... ты -- всесилен, а я... ничего не знаю, ничего не умею... Учитель..."
      Он словно погружался в омут глухой тоски, и тяжелая, как ртуть, серо-зеленая вода смыкалась над ним -- медленно и равнодушно. Казалось, он утратил способность видеть и слышать: только густой слоистый туман перед глазами да пронизывающая, высокая, на пределе слышимости нота, впивающаяся в измученный мозг; и равнодушная жестокая рука сжимает саднящий комок сердца, пульсирующий бесконечной болью.