Алексей Толстой. Аэлита
страница №6
...ашно, - валяюсь я мертвый,оскаленный, - это я-то, ведь я себя с трех лет помню, и меня - нет, а все
на свете продолжает итти своим порядком? Это непонятно. Неправильно.
Должно все перевернуться, если я умер. С 914 людей убиваем и мы привыкли,
- что такое человек? приложился в него из винтовки, вот тебе и человек.
Нет, Мстислав Сергеевич, это не так просто. За семь лет свет разве не
перевернулся? Как шубу - кверху мехом - его вывернули. Это мы когда-нибудь
заметим. Так-то. Я знаю - в смертный час мой, - небо затрещит, разорвется.
Убить меня - свет пополам разодрать. Нет, я не падаль. Я ночью, раз, на
возу лежал, раненый, кверху носом, - поглядываю на звезды. Тоска, тошно.
Вошь, думаю, да я, - не все ли равно. Вше пить-есть хочется, и мне. Вше
умирать трудно, и мне. Один конец. В это время гляжу - звезды высыпали,
как просо, - осень была, август. Как задрожит у меня селезенка. Показалось
мне, Мстислав Сергеевич, будто все звезды - это все - я. Все - внутри
меня. Не тот я - не вошь. Нет. Как зальюсь я слезами. Что это такое? Да,
смерть - дело важное. Надо по-новому жизнь переделать. Человек - не вошь.
Расколоть мой череп - ужасное дело, великое покушение. А то - ядовитые
газы выдумали. Жить я хочу, Мстислав Сергеевич. Не могу я в этой темноте
проклятой... Что мы стоим, в самом деле?..
- Она здесь, - сказал Лось тем же странным голосом.
В это время, издалека, по бесчисленным тоннелям пошел грохот.
Задрожал карниз под ногами, дрогнула стена. Посыпались в тьму камни. Волны
грохота прокатились и, уходя, затихли. Это был седьмой взрыв. Тускуб
держал свое слово. По отдаленности взрыва можно было определить, что
Соацера осталась далеко на западе.
Некоторое время шуршали падающие камешки. Стало тихо, еще тише. Гусев
первый заметил, что прекратились вздохи в глубине. Теперь оттуда шли
странные звуки, - шорох, шипение, казалось - там закипала какая-то мягкая
жидкость. Гусев теперь точно обезумел, - раскинул руки по стене и побежал,
вскрикивая, ругаясь, отшвыривая камни.
- Карниз кругом идет. Слышите? Должен быть выход. Чорт, голову
расшиб! - Некоторое время он двигался молча, затем проговорил
взволнованно, откуда-то - впереди Лося, продолжавшего неподвижно стоять у
стены: - Мстислав Сергеевич... ручка... включатель.
Раздался визжащий, ржавый скрип. Ослепительный желтоватый свет
вспыхнул под низким, кирпичным куполом. Ребра плоских его сводов упирались
в узкое кольцо карниза, висящего над круглой, метров десять в поперечнике,
шахтой.
Гусев все еще держался за рукоятку электрического включателя. По ту
сторону шахты, под аркой купола, привалился к стене Лось. Он ладонью
закрыл глаза от режущего света. Затем, Гусев увидел, как Лось отнял руку и
взглянул вниз, в шахту. Он низко нагнулся, вглядываясь. Рука его
затрепетала, точно пальцы что-то стали встряхивать. Он поднял голову,
белые его волосы стояли сиянием, глаза расширились, как от смертельного
ужаса.
Гусев крикнул ему, - что? - и только тогда взглянул вглубь кирпичной
шахты. Там колебалась, перекатывалась коричнево-бурая шкура. От нее шло
это шипение, шуршание, усиливающийся, зловещий шорох. Шкура поднималась,
вспучивалась. Вся она была покрыта обращенными к свету глазами, мохнатыми
лапами...
- Смерть! - закричал Лось.
Это было огромное скопление пауков. Они видимо, плодились в теплой
глубине шахты, поднимаясь и опускаясь всею массой. Теперь, потревоженные
упавшими с купола кирпичами, - сердились и вспучивались, поднимались на
поверхность. Вот, один из них на задранных углами лапах побежал по
карнизу.
Вход на карниз был неподалеку от Лося. Гусев закричал: - Беги! - и
сильным прыжком перелетел через шахту, царапнув черепом по купольному
своду, - упал на корточки около Лося, схватил его за руку и потащил в
проход, в тоннель. Побежали, что было силы.
Редко один от другого горели под сводами тоннеля пыльные фонари.
Густая пыль лежала на полу, в щелях стен, на порогах узких дверей, ведущих
в иные переходы. Гусев и Лось долго шли по этому коридору. Он окончился
залой, с плоскими сводами, с низкими колоннами. Посреди стояла
полуразрушенная статуя женщины с жирным и свирепым лицом. В глубине
чернели отверстия жилищ. Здесь тоже лежала пыль, - на статуе царицы Магр,
на ступенях, на обломках утвари.
Лось остановился, глаза его были остекляневшие, расширенные:
- Их там миллионы, - сказал он, оглянувшись, - они ждут, их час
придет, они овладеют жизнью, населят Марс...
Гусев увлек его в наиболее широкий, выходящий из залы, тоннель.
Фонари горели редко и тускло. Шли долго. Миновали крутой мост,
переброшенный через широкую щель, - на дне ее лежали мертвые суставы
гигантских машин. Далее - опять потянулись пыльные, серые стены. Уныние
легло на душу. Подкашивались ноги от усталости. Лось несколько раз
повторил тихим голосом:
- Пустите меня, я лягу.
Сердце его переставало биться. Ужасная тоска овладевала им, - он
брел, спотыкаясь, по следам Гусева, в пыли. Капли холодного пота текли по
лицу. Лось заглянул туда, откуда не может быть возврата. И, все же, еще
более мощная сила отвела его от той черты, и он тащился, полуживой, в
пустынных, бесконечных коридорах.
Тоннель круто завернул. Гусев вскрикнул. В полукруглой рамке входа
открылось их глазам кубово-синее, ослепительное небо и сияющая льдами и
снегами вершина горы, - столь памятная Лосю. Они вышли из лабиринта близ
тускубовой усадьбы.
ХАО
- Сын неба, сын неба, - позвал тоненький голос. Гусев и Лось
подходили к усадьбе со стороны рощи. Из лазурных зарослей высунулось
востроносое личико. Это был механик Аэлиты, мальчик в серой шубке. Он
всплеснул руками и стал приплясывать, личико у него морщилось, как у
тапира. Раздвинув ветви, он показал спрятанную среди развалин цирка
крылатую лодку.
Он рассказал: - ночь прошла спокойно, перед рассветом раздался
отдаленный грохот и появилось зарево. Он подумал, что сыны неба погибли,
вскочил в лодку и полетел в убежище Аэлиты. Она также слышала взрыв, и с
высоты скалы глядела на пожарище. Она сказала мальчику, - вернись в
усадьбу и жди сына неба, если тебя схватят слуги Тускуба, - умри молча;
если сын неба убит, проберись к его трупу, найди на нем каменный
флакончик, привези мне.
Лось, стиснув зубы, выслушал рассказ мальчика. Затем Лось и Гусев
пошли к озеру, смыли с себя кровь и пыль. Гусев вырезал из крепкого дерева
дубину, без малого с лошадиную ногу.
Сели в лодку, взвились в сияющую синеву.
_____________________________________
Гусев и механик завели лодку в пещеру, легли у входа и развернули
карту. В это время, сверху, со скал, скатилась Иха. Глядя на Гусева,
взялась за щеки. Слезы ручьем лились у нее из влюбленных глаз. Гусев
радостно засмеялся.
Лось один спустился в пропасть к Священному Порогу. Будто крыло ветра
несло его по крутым лесенкам, через узкие переходы и мостики. Что будет с
Аэлитой, с ним, спасутся ли они, погибнут? - он не соображал: начинал
думать и бросал. Главное, потрясающее будет то, что сейчас он снова увидит
"рожденную из света звезд". Лишь заглядеться на худенькое, голубоватое
лицо, - забыть себя в волнах радости, в находящих волнах радости.
Стремительно перебежав в облаках пара горбатый мост над пещерным
озером, Лось, как и в прошлый раз, увидел по ту сторону низких колонн
лунную перспективу гор. Он осторожно вышел на площадку, висящую над
пропастью. Поблескивал тусклым золотом Священный Порог. Было знойно и
тихо. Лосю хотелось с умилением, с нежностью поцеловать рыжий мох, прах,
следы ног на этом последнем прибежище любви.
Глубоко внизу поднимались бесплодные острия гор. В густой синеве
блестели льды. Пронзительная тоска сжало сердце. Вот - пепел костра, вот
примятый мох, где Аэлита пела песню уллы. Хребтатая ящерица, зашипев,
побежала по камням, и застыла, обернув головку.
Лось подошел к скале, к треугольной дверце, - приоткрыл ее и,
нагнувшись, вошел в пещеру.
Освещенная с потолка светильней, спала среди белых подушечек, под
белым покрывалом - Аэлита. Она лежала навзничь, закинув голый локоть за
голову. Худенькое лицо ее было печальное и кроткое. Сжатые ресницы
вздрагивали, - должно быть, она видела сон.
Лось опустился у ее изголовья и глядел, умиленный и взволнованный, на
подругу счастья и скорби. Какие бы муки он вынес сейчас, чтобы никогда не
омрачилось это дивное лицо, чтобы остановить гибель прелести, юности,
невинного дыхания, - она дышала, и прядка волос, лежавшая на щеке,
поднималась и опускалась.
Лось подумал о тех, кто в темноте лабиринта дышит, шуршит и шипит в
глубоком колодце, ожидая часа. Он застонал от страха и тоски. Аэлита
вздохнула, просыпаясь. Ее глаза, на минуту еще бессмысленные, глядели на
Лося. Брови удивленно поднялись. Обеими руками она оперлась о подушки и
села.
- Сын неба, - сказала она нежно и тихо, - сын мой, любовь моя...
Она не прикрыла наготы, лишь краска смущения взошла ей на щеки. Ее
голубоватые плечи, едва развитая грудь, узкие бедра казались Лосю
рожденными из света звезд. Лось продолжал стоять на коленях у постели, -
молчал, потому что слишком велико было страдание - глядеть на
возлюбленную. Горьковато-сладкий запах шел на него грозовой темнотой.
- Я видела тебя во сне, - сказала Аэлита, - ты нес меня на руках по
стеклянным лестницам, уносил все выше. Я слышала стук твоего сердца. Кровь
била в него и сотрясала. Томление охватило меня. Я ждала, - когда же ты
остановишься, когда кончится томление? Я хочу узнать любовь. Я знаю только
тяжесть и ужас томления... Ты разбудил меня, - она замолчала, брови
поднялись выше. - Ты глядишь так странно. Ты же не чужой? Ты не враг?
Она стремительно отодвинулась в дальний край постели. Блеснули ее
зубы. Лось тяжело проговорил:
- Иди ко мне.
Она затрясла головой. Глаза ее становились дикими.
- Ты похож на страшного ча.
Он сейчас же закрыл лицо рукой, весь сотрясся, пронизанный усилием
воли, и оттого невидимое пламя охватило его, как огонь, пожирающий сухой
куст. Густая и мутная тяжесть отлегла, - в нем все теперь стало огнем. Он
отнял руку. Аэлита тихо спросила:
- Что?
- Не бойся, любовь моя.
Она придвинулась и опять прошептала:
- Я боюсь Хао. Я умру.
- Нет, нет. Смерть - иное. Я бродил ночью по лабиринту, я видел ее.
Но я зову тебя - любовь. Стать одной жизнью, одним круговоротом, одним
пламенем. Иначе - смерть, тьма. Мы исчезнем. Но это - живой огонь, жизнь.
Не бойся Хао, сойди...
Он протянул к ней руки. Аэлита мелко, мелко дрожала, ресницы ее
опускались, внимательное личико осунулось. Вдруг, так же стремительно, она
поднялась на постели и дунула на светильник.
Ее пальцы запутались в снежных волосах Лося.
- Аэлита, Аэлита, - видишь - черный огонь!
_____________________________________
За дверью пещеры раздался шум, будто жужжание множества пчел. Ни
Лось, ни Аэлита не слышали его. Воющий шум усиливался. И вот, из пропасти
медленно поднялся военный корабль, царапая носом о скалы.
Корабль повис в уровень с площадкой. На край ее с борта упала
лесенка. По ней сошли Тускуб и отряд солдат в панцырях, в бронзовых
шапках.
Солдаты стали полукругом перед пещерой. Тускуб подошел к треугольной
дверце и ударил в нее золотым набалдашником трости.
Лось и Аэлита спали глубоким сном. Тускуб обернулся к солдатам и
приказал, указывая тростью на пещеру:
- Возьмите их.
БЕГСТВО
Военный корабль кружился некоторое время над скалами Священного
Порога, затем - ушел в сторону Азоры, и где-то сел. Только тогда Иха и
Гусев могли спуститься вниз. На истоптанной площадке они увидели Лося, -
он лежал у входа в пещерку, лицом в мох, в луже крови.
Гусев поднял его на руки, - Лось был без дыхания, глаза и рот -
плотно сжаты, на груди, на голове - запекшаяся кровь. Аэлиты нигде не
было. Иха выла, подбирая в пещерке ее вещи. Она не нашла лишь плаща с
капюшоном, - должно быть Аэлиту, мертвую или живую, завернули в плащ,
увезли на корабле. Иха завязала в узелочек то, что осталось от "рожденной
из света звезд", Гусев перекинул Лося через плечо, - и они пошли обратно
через мосты над кипящим в тьме озером, по лесенкам, повисшим над туманной
пропастью, - этим путем возвращался, некогда, Магацитл, неся привязанный к
прялке полосатый передник девушки Аолов, - весть мира и жизни.
Наверху Гусев вывел из пещеры лодку, посадил в нее Лося, завернутого
в простыню, - подтянул кушак, надвинул глубже шлем и сказал сурово:
- Живым в руки не дамся. Ну уж если доберусь до земли, - мы вернемся.
- Он влез в лодку, разобрал рули. - А вы, ребята, идите домой, или еще
куда. Лихом не поминайте. - Он перегнулся через борт и за руку попрощался
с механиком и Ихой. - Тебя с собой не зову, Ихошка, лечу на верную смерть.
Спасибо, милая, за любовь, этого мы, сыны неба, не забываем, так-то.
Прощай.
Он прищурился на солнце, кивнул в остатный раз, и взвился в синеву.
Долго глядели Иха и мальчик в серой шубке на улетавшего сына неба. Они не
заметили, что с юга, из-за лунных скал, поднялась, перерезая ему путь,
крылатая точка. Когда он утонул в потоках солнца, Иха ударилась о мшистые
камни в таком отчаянии, что мальчик испугался, - уж не покинула ли так же
и она печальную Туму.
- Иха, Иха, - жалобно повторял он, - хо туа мурра, туа мурра...
Гусев не сразу заметил пересекавший ему путь военный корабль.
Сверяясь с картой, поглядывая на уплывающие внизу скалы Лизиазиры, держал
он курс на восток, к кактусовым полям, где был оставлен аппарат.
Позади него, в лодке, откинувшись, сидело тело Лося, покрытое бьющей
по ветру, липнущей простыней. Оно было неподвижно и казалось спящим, - в
нем не было уродливой бессмысленности трупа. Гусев только сейчас
почувствовал, как дорог ему товарищ, ближе родного брата.
Несчастье случилось так: Гусев, Ихошка и механик сидели тогда в
пещере, около лодки, - смеялись. Вдруг, внизу раздались выстрелы. Затем, -
дикий вопль. И через минуту из пропасти взлетел, как коршун, военный
корабль, бросив на площадке бесчувственное тело Лося, - и пошел кружить,
высматривать.
Гусев плюнул через борт, - до того опаршивел ему марс. "Только бы
добраться до аппарата, влить Лосю глоток спирту". Он потрогал тело, - было
оно чуть теплое: - с тех пор, как Гусев поднял его на площадке, - в нем не
было заметно окоченения. "Бог даст - отдышится, - Гусев по себе знал
слабое действие марсианских пуль. - Не слишком уж долго длится обморок". В
тревоге он обернулся к солнцу, клонящемуся на закат и в это время увидел
падающий с высоты корабль.
Гусев сейчас же повернул к северу, уклоняясь от встречи. Повернул и
корабль, пошел по пятам. Время от времени на нем появлялись желтоватые
дымки выстрелов. Тогда Гусев стал набирать высоту, рассчитывая при спуске
удвоить скорость и уйти от преследователя.
Свистал в ушах ледяной ветер, слезы застилали глаза, замерзали на
ресницах. Стая неряшливо махающих крыльями, омерзительных ихи кинулась
было на лодку, но промахнулась и отстала. Гусев давно уже потерял
направление. Кровь била в виски, разреженный воздух хлестал ледяными
бичами. Тогда полным ходом мотора Гусев пошел вниз. Корабль отстал и
скрылся за горизонтом.
Теперь внизу расстилалась, куда только хватит глаз, меднокрасная
пустыня. Ни деревца, ни жизни кругом. Одна только тень от лодки летела по
плоским холмам, по волнам песка, по трещинам поблескивающей, как стекло,
каменистой почвы. Кое-где на холмах бросали унылую тень развалины жилищ.
Повсюду бороздили эту пустыню высохшие русла каналов.
Солнце клонилось ниже к ровному краю песков, разливалось медное,
тоскливое сияние заката, а Гусев все видел внизу волны песка, холмы,
развалины засыпаемой прахом умирающей тумы.
Быстро настала ночь. Гусев опустился и сел на песчаной равнине. Вылез
из лодки, отогнул на лице Лося простыню, приподнял его веки, прижался ухом
к сердцу, - Лось сидел не живой и не мертвый. У него на мизинце Гусев
заметил колечко и висящий на цепочке открытый флакончик.
- Эх, пустыня, - сказал Гусев отходя от лодки. Ледяные звезды
загорались в необъятно-высоком, черном небе. Пески казались серыми от их
света. Было так тихо, что слышался шорох песка, осыпающегося в глубоком
следу ноги. Мучила жажда. Находила тоска. - Эх, пустыня! - Гусев вернулся
к лодке, сел к рулям. Куда лететь? Рисунок звезд - дикий и незнакомый.
Гусев включил мотор, но винт, лениво покрутившись, остановился. Мотор
не работал, - коробка со взрывчатым порошком была пуста.
- Ну, ладно, - негромко проговорил Гусев. Опять вылез из лодки,
засунул дубину сзади, за пояс, вытащил Лося, - идем, Мстислав Сергеевич, -
положил его на плечо и пошел, увязая по щиколотку. Шел долго. Дошел до
холма, положил Лося на занесенные песком ступени какой-то лестницы,
оглянулся на одинокую, в звездном свету, колонну на верху холма, и лег
ничком. Смертельная усталость, как отлив, зашумела в крови.
Он не знал, - долго ли так пролежал без движения. Песок холодел,
стыла кровь. Тогда Гусев сел, - в тоске поднял голову. Невысоко над
пустыней стояла красноватая, мрачная звезда. Она была, как глаза большой
птицы. Гусев глядел на нее, разинув рот? - Земля! - Схватил в охапку Лося
и побежал в сторону звезды. Он знал теперь, в какой стороне лежит аппарат.
Со свистом дыша, обливаясь потом, Гусев переносился огромными
прыжками через канавы, вскрикивал от ярости, спотыкаясь о камни, бежал,
бежал, - и плыл за ним близкий, темный горизонт пустыни. Несколько раз
Гусев ложился, зарываясь лицом в холодный песок, чтобы освежить хоть
парами влаги запекшийся рот. Подхватывал товарища и шел, поглядывая на
красноватые лучи земли. - Огромная его тень одиноко моталась среди
мирового кладбища.
Взошла острым серпом ущербая Олла. В середине ночи взошла круглая
Литха, - свет ее был кроток и серебрист, двойные тени легли от волн песка.
Две эти странные луны поплыли, - одна ввысь, другая на ущерб. В свету их
померк Талцетл. Вдали поднялись ледяные вершины Лизиазиры.
Пустыня кончалась. Было близко к рассвету. Гусев вошел в кактусовые
поля. Повалил ударом ноги одно из растений и жадно насытился шевелящимся,
водянистым его мясом. Звезды гасли. В лиловом небе проступали розоватые
края облаков. И вот, Гусев стал слышать будто удары железных вальков, -
однообразный металлический стук, отчетливый в тишине утра.
Гусев скоро понял его значение: - над зарослями кактуса торчали три
решетчатые мачты военного корабля, вчерашнего преследователя. Удары
неслись оттуда, - это марсиане разрушали аппарат.
Гусев побежал под прикрытием кактусов и одновременно увидел и корабль
и рядом с ним заржавелый, огромный горб аппарата. Десятка два марсиан
колотили по клепаной его обшивке большими молотками. Видимо, работа только
что началась. Гусев положил Лося на песок, вытащил из-за пояса дубину:
- Я вас, сукины дети! - не своим голосом завизжал Гусев, выскакивая
из-за кактусов, - подбежал к кораблю и ударом дубины раздробил
металлическое крыло, сбил мачту, ударил в борт, как в бочку. Из
внутренности корабля выскочили солдаты. Бросая оружие, горохом посыпались
с палубы, побежали врассыпную. Солдаты, разбивавшие аппарат, с тихим воем
поползли по бороздам, скрылись в зарослях. Все поле в минуту опустело, -
так велик был ужас перед вездесущим, неуязвимым для смерти сыном неба.
Гусев отвинтил люк, подтащил Лося, и оба сына неба скрылись внутри
яйца. Крышка захлопнулась. Тогда притаившиеся за кактусами марсиане
увидели необыкновенное и потрясающее зрелище:
Огромное, ржавое яйцо, величиною в дом, загрохотало, поднялись из-под
него коричневые облака пыли и дыма. Под страшными ударами задрожала тума.
С ревом и громовым грохотом гигантское яйцо запрыгало по кактусовому полю.
Повисло в облаках пыли, и, как метеор, - метнулось в небо, унося свирепых
Магацитлов на их родину.
НЕБЫТИЕ
- Ну, что, Мстислав Сергеевич, - живы?
Обожгло рот. Жидкий огонь пошел по телу, по жилам, по костям. Лось
раскрыл глаза. Пыльная звездочка горела над ним совсем низко. Небо было
странное, - желтое, стеганое, как сундук. Что-то стучало, стучало мерными
ударами, дрожала, дрожала пыльная звездочка.
- Который час?
- Часы-то остановились, вот горе, - ответил радостный голос.
- Мы давно летим?
- Давно, Мстислав Сергеевич.
- А куда?
- А к чорту на рога, - ничего не могу разобрать, куда мы залетели.
Лось опять закрыл глаза, силясь проникнуть в темную пустоту памяти,
но пустота поднялась вокруг него чашей, и он снова погрузился в
непроглядный сон.
Гусев укрыл его потеплее и вернулся к наблюдательным трубкам. Марс
казался теперь меньше чайного блюдечка. Лунными пятнами выделялись на нем
днища высохших морей, мертвые пустыни. Диск тумы, засыпаемой песками, все
уменьшался, все дальше улетал от него аппарат куда-то в кромешную тьму.
Изредка кололо глаз лучиком звезды. Но сколько Гусев ни всматривался -
нигде не было видно красной звезды.
Гусев зевнул, щелкнул зубами, - такая одолевала его скука от пустого
пространства вселенной. Осмотрел запасы воды, пищи, кислорода, завернулся
в одеяло и лег на дрожащий пол рядом с Лосем.
Прошло неопределенно много времени. Гусев проснулся от голода. Лось
лежал с открытыми глазами, - лицо у него было в морщинах, старое, щеки
ввалились. Он спросил тихо:
- Где мы сейчас?
- Все там же, Мстислав Сергеевич, - впереди пусто, кругом - пустыня.
- Алексей Иванович, мы были на марсе?
- Вам, Мстислав Сергеевич, должно быть совсем память отшибло.
- Да, у меня провал в памяти. Я вспоминаю, воспоминания обрываются
как-то неопределенно. Не могу понять, - что было, а что - мои сны...
Странные сны, Алексей Иванович... Дайте пить...
Лось закрыл глаза, и долго спустя спросил дрогнувшим голосом:
- Она - тоже сон?
- Кто?
Лось не ответил, видимо - опять заснул.
Гусев поглядел через все глазки в небо, - тьма, тьма. Натянул на
плечи одеяло и сел, скорчившись. Не было охоты ни думать, ни вспоминать,
ни ожидать. К чему? Усыпительно постукивало, подрагивало железное яйцо,
несущееся с головокружительной скоростью в бездонной пустоте.
Проходило какое-то непомерно долгое, неземное время. Гусев сидел,
скорчившись, в оцепенелой дремоте. Лось спал. Холодок вечности осаждался
невидимой пылью на сердце, на сознание.
Страшный вопль разодрал уши. Гусев вскочил, тараща глаза. Кричал
Лось, - стоял среди раскиданных одеял, - марлевый бинт сполз ему на лицо:
- Она жива!
Он поднял костлявые руки и кинулся на кожаную стену, колотя в нее,
царапая:
- Она жива! Выпустите меня... Задыхаюсь... Не могу, не могу!..
Он долго бился и кричал, и повис, обессиленный, на руках у Гусева. И
снова - затих, задремал.
Гусев опять скорчился под одеялом. Угасали, как пепел, желания,
коченели чувства. Слух привык к железному пульсу яйца и не улавливал более
звуков. Лось бормотал во сне, стонал, иногда лицо его озарялось счастьем.
Гусев глядел на спящего и думал:
"Хорошо тебе во сне, милый человек. И не надо, не просыпайся, спи,
спи!.. Хоть во сне поживешь. А проснешься - сядешь, вот так-то, на
корточки, под одеялом, - дрожи, как ворон на мерзлом сучке. Ах, ночь,
ночь, конец последний... Ничего-то человеку, оказывается, не надо"...
Ему не хотелось даже закрывать глаз, - так он и сидел, глядел на
какой-то поблескивающий гвоздик... Наступало великое безразличие,
надвигалось небытие.
Так, пронеслось непомерное пространство времени.
_____________________________________
Послышались странные шорохи, постукивания, прикосновения каких-то тел
снаружи о железную обшивку яйца.
Гусев открыл глаза. Сознание возвращалось, он стал слушать, -
казалось - аппарат продвигается среди скоплений камней и щебня. Что-то
навалилось, и поползло по стене. Шумело, шуршало. Вот, ударило в другой
бок, - аппарат затрясся. Гусев разбудил Лося. Они поползли к
наблюдательным трубкам, и сейчас же оба вскрикнули.
Кругом, в тьме, расстилались поля сверкающих, как алмазы, осколков.
Камни, глыбы, кристаллические грани сияли острыми лучами. За огромной
далью этих алмазных полей в черной ночи висело косматое солнце.
- Должно быть мы проходим голову кометы, - шопотом сказал Лось. -
Включите реостаты. Нужно выйти из этих полей, иначе комета увлечет нас к
солнцу.
Гусев полез к верхнему глазку, Лось стал к реостатам. Удары в обшивку
яйца участились, усилились. Гусев покрикивал сверху: - "Легче - глыба
справа... Давайте полный... Гора, гора летит... Проехали... Ходу, ходу,
Мстислав Сергеевич".
ЗЕМЛЯ
Алмазные поля были следами прохождения блуждавшей в пространствах
кометы. Долгое время аппарат, втянутый в ее тяготение, пробирался среди
небесных камней. Скорость его непрестанно увеличивалась, действовали
абсолютные законы математики, - понемногу направление полета яйца и
метеоритов изменилось: образовался все расширяющийся угол. Золотистая
туманность, - голова неведомой кометы и ее след - потоки метеоритов -
уносились по гиперболе - безнадежной кривой, чтобы, обогнув солнце, снова
исчезнуть в пространствах. Кривая полета аппарата все более приближалась к
эллипсису.
Почти неосуществимая надежда возврата на землю пробудила к жизни Лося
и Гусева. Теперь, не отрываясь от глазков, они наблюдали за небом. Аппарат
сильно нагревался с одной стороны солнцем, - пришлось снять всю одежду.
Алмазные поля остались далеко внизу: - казались искорками, - стали
беловатой туманностью и исчезли. И вот, в огромной дали был найден Сатурн,
переливающийся радужными кольцами, окруженный спутниками. Яйцо, притянутое
кометой, возвращалось в солнечную систему, откуда было вышвырнуто
центробежной силой марса.
Одно время тьму прорезывала светящаяся линия. Скоро и она побледнела,
погасла: - это были астероиды, таинственные маленькие планеты,
бесчисленным роем вьющиеся вокруг солнца. Сила их тяготения еще сильнее
изогнула кривую полета яйца. Наконец, в одно из верхних глазков Лось
увидел странный, ослепительный, узкий серп, - это был Люцифер. Почти в то
же время, Гусев, наблюдавший в другой глазок, страшно засопел и обернулся,
- потный, красный.
- Она, ей-богу, она...
В черной тьме тепло сиял серебристо-синеватый шар. В стороне от него
и ярче светился шарик, величиной с ягоду смородины. Аппарат мчался немного
в сторону от них. Тогда Лось решился применить опасное приспособление -
поворот горла аппарата, чтобы отклонить ось взрывов от траэктории полета.
Поворот удался. Направление стало изменяться. Теплый шарик понемногу
перешел в зенит.
Летело, летело пространство времени. Лось и Гусев то прилипали к
наблюдательным трубкам, то валились среди раскиданных шкур и одеял.
Уходили последние силы. Мучила жажда, но вода вся была выпита.
И вот, в полузабытьи, Лось увидел, как шкуры, одеяла и мешки поползли
по стенам. Повисло в воздухе голое тело Гусева. Все это было похоже на
бред. Гусев оказался лежащим ничком у глазка. Вот он приподнялся, бормоча
схватился за грудь, замотал вихрастой головой, - лицо его залилось
слезами, усы обвисли:
- Родная, родная, родная...
Сквозь муть сознания Лось все же понял, что аппарат повернулся и
летит горлом вперед, увлекаемый тягой земли. Он пополз к реостатам и
повернул их, - яйцо задрожало, загрохотало. Он нагнулся к глазку.
Во тьме висел огромный, водяной шар, залитый солнцем. Голубыми
казались океаны воды, зеленоватыми - очертания островов. Облачные поля
застилали какой-то материк. Влажный шар медленно поворачивался. Слезы
мешали глядеть. Душа, плача от любви, летела, летела навстречу
голубовато-влажному столбу света. Родина человечества. Плоть жизни. Сердце
мира.
Шар земли закрывал полнеба. Лось до отказа повернул реостаты. Все же
полет был стремителен, - оболочка накалилась, закипел резиновый кожух,
дымилась кожаная обивка. Последним усилием Гусев повернул крышку люка. В
щель с воем ворвался ледяной ветер. Земля раскрывала объятия, принимая
блудных сынов.
Удар был силен. Обшивка лопнула. Яйцо глубоко вошло горлом в
травянистый пригорок.
_____________________________________
Был полдень, воскресенье третьего июня. На большом расстоянии от
места падения, - на берегу озера Мичиган, - катающиеся на лодках, сидящие
на открытых террасах ресторанов и кофеен, играющие в теннис, гольф,
футбол, запускающие бумажные змеи в теплое небо, все это множество людей,
выехавших в день воскресного отдыха, - насладиться прелестью зеленых
берегов, шумом июньской листвы, - слышали в продолжение пяти минут
странный, воющий звук.
Люди, помнившие времена мировой войны, говорили, оглядывая небо, что
так, обычно, ревели снаряды тяжелых орудий. Затем многим удалось видеть
быстро скользнувшую на землю круглую тень.
Не прошло и часа, как большая толпа собралась у места падения
аппарата. Любопытствующие бежали со всех сторон, перелезали через
изгороди, мчались на автомобилях, на лодках по синему озеру. Яйцо,
покрытое коркой нагара, помятое и лопнувшее, стояло, накренившись, на
пригорке. Было высказано множество предположений, одно другого нелепее. В
особенности же в толпе началось волнение, когда была прочитана,
вырубленная зубилом на полуоткрытой крышке люка, надпись: "Вылетели из
Петербурга 18 августа 21 года". Это было тем более удивительно, что
сегодня было третьего июня 25 года.
Когда, затем, из внутренности таинственного аппарата послышались
слабые стоны, - толпа в ужасе отодвинулась и затихла. Появился отряд
полиции, врач и двенадцать корреспондентов с фотографическими аппаратами.
Открыли люк и с величайшими предосторожностями вытащили из внутренности
яйца двух полуголых людей: - один, худой, как скелет, старый, с белыми
волосами, был без сознания, другой, с разбитым лицом и сломанными руками,
- жалобно стонал. В толпе раздались крики сострадания, женский плач.
Небесных путешественников положили в автомобиль и повезли в больницу.
_____________________________________
Хрустальным от счастья голосом пела птица за открытым окном. Пела о
солнечном луче, о медовых кашках, о синем небе. Лось, неподвижно лежа на
подушках, - слушал. Слезы текли по морщинистому лицу. Он где-то уже слышал
этот хрустальный голос любви. Но - где, когда?
За окном, с полуоткинутой, слегка надутой утренним ветром шторой,
сверкала сизая роса на траве. Влажные листья двигались тенями на шторе.
Пела птица. Вдали из-за леса поднималось облако клубами белого дыма.
Чье-то сердце тосковало по этой земле, по облакам, по шумным ливням и
сверкающим росам, по великанам, бродящим среди зеленых холмов... Он
вспомнил, - птица пела об этом: Аэлита, Аэлита... Но была ли она? Или
только пригрезилась? Нет. Птица бормочет стеклянным язычком о том, что
некогда женщина, голубоватая, как сумерки, с печальным, худеньким личиком,
сидя ночью у костра, глядя на огонь, - пела песню любви.
Вот отчего текли слезы по морщинистым щекам Лося. Птица пела о той,
кто осталась в небе, за звездами, и о той, кто лежит под холмиком, под
крестом, и о седом и морщинистом старом мечтателе, облетевшем небеса и
разбившемся, - вот он снова - один, одинок.
Ветер сильнее надул штору, нижний край ее мягко плеснул, - в комнату
вошел запах меда, земли, влаги.
_____________________________________
В одно такое утро в больнице появился Арчибальд Скайльс. Он крепко
пожал руку Лося, - "Поздравляю, дорогой друг", - и сел на табурет около
постели, сдвинул канотье на затылок:
- Вас сильно подвело за это путешествие, старина, - сказал он, -
только что был у Гусева, вот тот молодцом, руки в гипсе, сломана челюсть,
но все время смеется, - очень доволен, что вернулся. Я послал в Петербург
его жене телеграмму, пятьсот фунтов. По поводу вас - телеграфировал в
газету, - получите огромную сумму за "Путевые наброски". Но вам придется
усовершенствовать аппарат, - вы плохо опустились. Чорт возьми - подумать,
- прошло почти четыре года с этого сумасшедшего вечера в Петербурге.
Кстати - когда вернетесь в Петербург - разинете рот, - теперь это один из
шикарнейших городов в Европе. Ба, вы же ничего не знаете... Советую вам,
старина, выпить рюмку хорошего коньяку, это вернет вас к жизни, - он
вытащил из желтого портфельчика бутылку, - ба, этого вы тоже не знаете: -
мы же опять "мокры", как утопленники...
Скайльс болтал, весело и заботливо поглядывая на собеседника, - лицо
у него было загорелое, беспечное, на подбородке - ямочка. Лось негромко
засмеялся и протянул ему руку:
- Я рад, что вы пришли, вы славный человек, Скайльс.
ГОЛОС ЛЮБВИ
Облака снега летели вдоль Ждановской набережной, ползли покровами по
тротуарам, сумасшедшие хлопья крутились у качающихся фонарей, засыпало
подъезды и окна, за рекой метель бушевала в воющем во тьме парке.
По набережной шел Лось, подняв воротник и согнувшись навстречу ветру.
Темный шарф вился за его спиной, ноги скользили, лицо секло снегом. В
обычный час он возвращался с завода домой, в одинокую квартиру. Жители
набережной привыкли к его широкополой, глубоко надвинутой шляпе, к шарфу,
закрывающему низ лица, к сутулым плечам, и даже, когда он кланялся и ветер
взвивал его поредевшие, белые волосы, - никого уже более не удивлял
странный взгляд его глаз, видевших однажды то, что нельзя видеть
земнородному.
В иные времена какой-нибудь юный поэт непременно бы вдохновился его
сутулой фигурой с развевающимся шарфом, бредущей среди снежных облаков. Но
времена теперь были иные: поэтов восхищали не вьюжные бури, не звезды, не
заоблачные страны, - но - стук молотков по всей стране, шипенье пил, шорох
серпов, свист кос, - веселые, земные песни. В стране в этот год начаты
были постройкою небывалые, так называемые "голубые города".
Прошло полгода со дня возвращения Лося на землю. Улеглось неистовое
любопытство, охватившее весь мир, когда появилась первая телеграмма о
прибытии с марса двух людей. Лось и Гусев съели положенное число блюд на
ста пятидесяти банкетах, ужинах и ученых собраниях. Гусев продал камушки и
золотые безделушки, привезенные с марса, - нарядил жену-Машу, как куклу,
дал несколько сот интервью, завел себе собаку, огромный сундук для одежи и
мотоциклет, стал носить круглые очки, проигрался на скачках, одно время
разъезжал с импрессарио по Америке и Европе, рассказывая про драки с
марсианами, про пауков и про кометы, про то, как они с Лосем едва не
улетели на большую медведицу, - изолгался вконец, заскучал, и, вернувшись
в Россию, основал "Ограниченное Капиталом Акционерное Общество для
Переброски Воинской Части на Планету марс в Целях Спасения Остатков его
Трудового Населения".
Лось работал в Петербурге на механическом заводе, где строил
универсальный двигатель марсианского типа. Предполагалось, что его
двигатель перевернет все устои механики, все несовершенства мировой
экономики. Лось работал не щадя сил, хотя мало верил в то, что какая бы то
ни было комбинация машин способна разрешить трагедию всеобщего счастья.
К шести часам вечера он, обычно, возвращался домой. Ужинал в
одиночестве. Перед сном раскрывал книгу, - детским лепетом казались ему
строки поэта, детской болтовней - измышления романиста. Погасив свет, он
долго лежал, глядел в темноту, - текли, текли одинокие мысли.
В положенный час Лось проходил сегодня по набережной. Облака снега
взвивались в высоту, в бушующую вьюгу. Курились карнизы, крыши. Качались
фонари. Спирало дыхание.
Лось остановился и поднял голову. Ледяной ветер разорвал вьюжные
облака. В бездонно-черном небе переливалась звезда. Лось глядел на нее
безумным взором, - алмазный луч ее вошел в сердце... "Тума, тума, звезда
печали"... Летящие края облаков снова задернули бездну, скрыли звезду. В
это короткое мгновение в памяти Лося с ужасающей ясностью пронеслось
видение, всегда до этого ускользавшее от него...
...............
Сквозь сон послышался шум, будто сердитое жужжание пчел. Раздались
резкие удары, - стук. Спящее тело Аэлиты вздрогнуло, она вздохнула,
пробуждаясь, и затрепетала. Он не видел ее в темноте пещерки, лишь
чувствовал, как стремительно бьется ее сердце. Стук в дверь повторился.
Раздался снаружи голос Тускуба: - "Возьмите их". Лось схватил Аэлиту за
плечи. Она едва слышно сказала:
- Муж мой, сын неба, прощай.
Ее пальцы быстро скользнули по его платью. Тогда Лось ощупью стал
искать ее руку и отнял у нее флакончик с ядом. Она быстро, быстро, - одним
дыханием, - забормотала ему в ухо:
- На мне запрещение, я посвящена царице Магр... По древнему обычаю,
страшному закону Магр - девственницу, преступившую запрет посвящения,
бросают в лабиринт, в колодезь... Ты видел его... Но я не могла
противиться любви, сын неба. Я счастлива. Благодарю тебя за жизнь. Ты сжег
мой разум. Ты вернул меня в тысячелетия хао, во влагу жизни. Благодарю
тебя за смерть, муж мой...
Аэлита поцеловала его, и он почувствовал горький запах яда на ее
губах. Тогда он выпил остатки темной влаги, - ее было много во флакончике:
Аэлита едва успела коснуться его. Удары в дверь заставили Лося подняться,
но сознание уплывало, руки и ноги не повиновались. Он вернулся к постели,
упал на тело Аэлиты, обхватил ее.
Он не пошевелился, когда в пещерку вошли марсиане. Они оторвали его
от жены, прикрыли ее и понесли. Последним усилием он рванулся за краем ее
черного плаща, но вспышки выстрелов, тупые удары отшвырнули его назад к
золотой дверце пещеры...
...............
Преодолевая ветер, Лось побежал по набережной. И снова остановился,
закрутился в снежных облаках, и так же, как тогда, - в тьме небесной, -
крикнул исступленно:
- Жива, жива!.. Немыслимо!.. Нет, невозможно!.. Аэлита, Аэлита!..
Ветер бешеным порывом подхватил это, впервые произнесенное на земле
имя, развеял его среди летящих снегов. Лось сунул подбородок в шарф,
засунул руки глубоко в карманы, побрел, шатаясь, к дому.
У подъезда стоял автомобиль. Белые мухи крутились в дымных столбах
его фонарей. Человек в косматой шубе приплясывал морозными подошвами по
тротуару.
- Я за вами, Мстислав Сергеевич, - крикнул он весело, - пожалуйте в
машину, едем.
Это был Гусев. Он наскоро объяснил: сегодня, в семь часов вечера
радиотелефонная станция Марсова поля ожидает, - как и всю эту неделю,
подачу неизвестных сигналов чрезвычайной силы. Шифр их непонятен. Целую
неделю газеты всех частей света заняты догадками по поводу этих сигналов,
- есть предположение, что они идут с марса. Заведующий радиостанцией
Марсова поля приглашает Лося сегодня вечером принять таинственные волны.
Лось молча прыгнул в автомобиль. Бешено заплясали белые хлопья в
конусах света. Рванулся вьюжный ветер в лицо. Миновали мост, Васильевский
остров, пролетели Николаевским мостом над снежной пустыней Невы, - отсюда
было видно лиловое зарево города, сияние фонарей на мрачной набережной,
направо - огни заводов. Вдали исступленно выла сирена ледокола, где-то
ломающего льды. Миновали многолюдный Невский, залитый светом тысячи окон,
огненных букв, стрел, крутящихся колес над крышами. Лось, сжав руки в
рукавах пальто, опустив голову, постукивал зубами.
Под свистящими деревьями Марсова поля, у домика с круглой крышей
автомобиль стал. Пустынно выли решетчатые башни и проволочные сети,
утонувшие в снежных облаках. Лось распахнул заметенную сугробом дверцу,
вошел в теплый домик, сбросил шарф и шляпу. Румяный, толстенький человек
стал что-то объяснять ему, держа его ледяную руку в пухлых ладонях. Лось
отметил только - запах сигары и большую бородавку сбоку носа у начальника
радио. Стрелка часов подходила к семи.
Лось сел у приемного аппарата, надел слуховой шлем. Стрелка часов
ползла. О время, - таинственные сроки, удары сердца, ледяное пространство
вселенной, где летят эти развернутые времена!
И вот, медленный шопот раздался под шлемом в его ушах. Лось сейчас же
закрыл глаза. Снова - повторился отдаленный тревожный, медленный шопот.
Повторялось какое-то странное слово. Лось напряг слух. Словно тихая молния
пронзил его неистовое сердце далекий голос, повторявший печально на
неземном языке:
- Где ты, где ты, где ты?
Голос замолк. Лось глядел перед собой побелевшими, расширенными
глазами... Голос Аэлиты, любви, вечности, голос тоски, летит по всей
вселенной, зовя, призывая, клича, - где ты, где ты, любовь?..
