Тенцинг Норгей. Тигр снегов
страница №3
...асходиться по своим кельям, в него били,как в гонг.
Из-за плохой погоды мы решили спуститься совсем, но и это оказалось
нелегким делом. Снегопад не прекращался, приходилось опасаться новых лавин.
К тому же случилась неожиданная беда. Утром в лагере 4 на Северном седле,
разнося по палаткам чай альпинистам и носильщикам, я обнаружил, что Пасанг
Ботиа лежит без сознания. Я принялся трясти его — никакого результата;
похоже было, что его разбил паралич. Начальником лагеря был Эрик Шиптон. Он
осмотрел Пасанга, но тоже ничего не смог сделать. В это время Тильман все
еще находился в одном из верхних лагерей; придя оттуда, он с большим трудом
спустил Пасанга вниз по крутым склонам на ледник. Причину заболевания
Пасанга так никогда и не удалось выяснить; он остался частично
парализованным даже после окончания экспедиции. Правда, это было
единственное несчастье за все путешествие, если не считать того, что мы не
взяли вершины.
Как я уже говорил, звание Тигра, хотя и употреблялось раньше в
отношении шерпов, совершивших наиболее высокие восхождения, официально было
введено только Тильманом. Началось это как раз с нашей экспедиции. Все
шерпы, поднявшиеся в 1938 году до лагеря 6, получили медали; в наши личные
книжки записали, что нам присвоено почетное звание. С тех нор Гималайский
клуб, ведущая альпинистская организация в Индии, вручает медали Тигра всем
шерпам, которые совершили выдающиеся восхождения. Я был, разумеется,
счастлив и горд, что принадлежу к числу первых Тигров, и, вернувшись в
Дарджилинг, подумал: "На этот раз мы забрались высоко. А на следующий, в
1939 или 1940 году, мы, быть может, достигнем цели".
Я не знал тогда, что происходит в мире, не знал, что случится
вскорости. Прошло четырнадцать долгих лет, прежде чем я получил возможность
снова попытать счастья на Чомолунгме.
ВОЕННЫЕ ГОДЫ
Мне кажется, что жизнь шерпа-носильщика напоминает кое в чем жизнь
моряка. Когда дела идут хорошо, он большую часть года проводит вне дома и
редко видит свою семью. Правда, жене шерпа лучше, чем жене моряка: зная, где
находится муж, она может не бояться соперничества других женщин.
Во второй половине 1938 года я отправился в Гархвал опять для того,
чтобы сопровождать майора Осместона в топографической экспедиции. На этот
раз мы производили съемки в районе Альмора, там, где северная часть Индии
соприкасается с Тибетом и Западным Непалом. В этом диком краю редко бывали
чужеземцы. Местами мы могли смотреть через границу Тибета и видеть гору
Кайлас. Хотя высота Кайласа всего около 6700 метров, индуисты и буддисты
считают ее самой священной из всех гималайских вершин. Возле нее находится
большое озеро Манасаровар, также священное, и знаменитый монастырь; во все
времена сюда приходили паломники из самых отдаленных частей Азии. Мне тоже
хотелось побывать там, однако ближе Альморы я так и не попал.
Майор Осместон был хорошим альпинистом, но ему поручили не штурмовать
вершины, а измерять и наносить их на карту. Поэтому мы и на этот раз не
совершили серьезных восхождений. Тем не менее пришлось основательно
поработать. С нами шли четырнадцать работников геодезической службы и
множество носильщиков, и мы провели в горах больше двух месяцев.
Затем я возвратился в Дарджилинг и провел зиму вместе с Дава Пхути. В
том году у нас родился второй ребенок, девочка; мы назвали ее Пем-Пем. К
тому времени сынишке Нима Дордже исполнилось три года. Как я уже сказал, он
был очень красивый. Глядя на него, я говорил себе: "Когда ты будешь слишком
стар для восхождений, он займет твое место. И станет первым среди всех
Тигров".
Настал 1939 год, и весной я, как всегда, вышел с новой экспедицией.
Одна канадская дама, миссис Берил Смитон, приехала в Дарджилинг нанять
шерпов через Гималайский клуб, причем ее привлекали не близлежащие вершины,
а Тиридж Мир, в другом конце Индии. Тиридж Мир находится, собственно, уже не
в Гималаях. Он расположен за рекой Инд в Гиндукуше, у границы Афганистана.
Тогда этот край казался мне таким же далеким, как Америка или Европа. Все же
я решился вместе с еще несколькими шерпами. Теперь я знаю, что в противном
случае моя жизнь в течение последующих шести лет сложилась бы совершенно
иначе.
Сначала мы совершили длинное путешествие, чтобы попасть в Лахор в
Пенджабе, где встретили мужа миссис Смитон, капитана Смитона, и их друга,
майора Оджила11. Затем проехали еще почти столько и попали на крайний
северо-запад Индии, в Читрал, — эта область теперь входит в Пакистан. В
центральном городе области состоялись наши последние приготовления, после
чего мы выступили на Тиридж Мир — большую красивую гору высотой около 7700
метров. Однако отряд был очень мал, снаряжения не хватало, и штурм оказался
не по силам. Мороз и ветер заставили нас отступить. Все же мы поднялись до
6900 метров. Миссис Смитон не отставала ни на шаг — неплохое восхождение
для женщины!
Вершина была почти целиком покрыта снегом я льдом, голые участки
попадались редко, подъем не представлял особой трудности. С лучшим
снаряжением нам удалось бы дойти до цели. Но мы совершали восхождение ради
удовольствия, поэтому никто особенно не расстраивался. Позднее я с интересом
узнал, что Тиридж Мир был впервые взят в 1950 году норвежской экспедицией.
На Тиридж Мире я исполнял обязанности начальника над шерпами и местными
носильщиками. Ответственность большая, но официально я еще не стал
начальником. Только в 1947 году меня утвердили сирдаром, которому подчинены
все носильщики экспедиции.
Восхождение происходило в июне и начале июля; потом другие шерпы
вернулись в Дарджилинг, я же остался в Читрале. По пути к Тиридж Миру я
встретил некоего майора Уайта. Он помогал Смитонам организовать экспедицию и
отнесся ко мне очень хорошо, по-дружески. Шотландец по национальности, он
служил в одном из наиболее известных полков индийской армии — "Читральские
разведчики". Майор Уайт предложил мне остаться поработать с ним. Я
согласился. Поначалу я не думал оставаться долго, собирался домой, к жене и
малышам. Но работа пришлась мне по душе, месяц проходил за месяцем, и
незаметно подошел конец года.
В это время я получил плохие вести из Дарджилинга. Мой сын Нима Дордже
заболел кровавой дизентерией от плохой воды и умер — всего четырех лет.
"Мне надо ехать домой", — сказал я майору Уайту и отправился в начале 1940
года. Нима Дордже не стало, однако семья от этого не уменьшилась, потому что
родился еще один ребенок, наша вторая дочь, и ее мы тоже назвали Нима. Я
задержался в Дарджилинге недолго. Мне очень нравилось в Читрале, к тому же в
Европе шла война, и было ясно, что в ближайшие годы можно не ждать больших
экспедиций. Поэтому я взял с собой жену, обоих детей и поехал опять в
Читрал. Прошло пять лет, прежде чем я снова увидел Дарджилинг.
Майор Уайт принял нас очень сердечно. Несколько месяцев я работал его
личным ординарцем и помощником, затем перешел в офицерскую столовую полка.
Там я смог узнать много нового про западных людей, их обычаи, пищу и стал
неплохим поваром. В конце концов меня назначили заведовать столовой. После я
не раз думал! "Если тебе придется бросить восхождения, сможешь поступить
управляющим в гостиницу!"
Мы не оставались все время на одном и том же месте. Полк постоянно
перемещался по Северо-Западной Пограничной провинции, и я следовал за ним.
Майор Уайт заботился обо мне, как о родном сыне: давал мне хорошую одежду,
дарил подарки, но главное — брал с собой в походы в свободное от службы
время. Мы не занимались восхождениями, зато отправлялись зимой в Кашмир, где
я научился ходить на лыжах. Я очень полюбил лыжи, к тому же майор Уайт
сказал, что это сможет пригодиться в горах. Однажды я упал очень неловко,
сломал ребра и вывихнул коленные суставы. Однако это не отвратило меня от
лыж. Едва я поправился, как снова стал на лыжи. Горы, где мы катались, вовсе
не похожи на те, по которым ходят альпинисты. Это даже не настоящие горы --
просто холмы. Тем не менее я никогда еще не мчался так быстро в моей жизни
даже по железной дороге. Именно это мне так и понравилось. Во время
восхождений передвигаешься очень медленно, а на лыжах несешься как вихрь.
В Читрале не было других шерпов. За все годы, что я прожил там с
семьей, мы не встретили ни одного шерпа или непальца. Иногда мне становилось
тоскливо. Правда, я узнавал много нового. Я встречал англичан, индийцев,
турок и афганцев, индуистов и мусульман, христиан и евреев. Я научился
говорить на хиндустани, пушту, на читральском наречии, продолжал
совершенствоваться в английском. Я привык иметь дело с разными людьми и
решать разнообразные проблемы. И чем дальше, тем реже вспоминал я о
Дарджилинге. Я редко думал даже о Чомолунгме — ведь до нее было так далеко.
Однажды майор Уайт прочел мне письмо, в котором официально сообщалось о
присвоении мне звания Тигра за работу на Эвересте в 1938 году. Медаль я
получил только в 1945 году, когда вернулся в Дарджилинг.
Все это время шла война, размах ее непрерывно расширялся. Когда-то я
думал, что на свете есть только одна страна, населенная чилина-нга, --
Англия, но теперь я знал, что их очень много и в Европе, и в других частях
света. Я слышал о них по радио и надеялся, что когда-нибудь отправлюсь в
путешествие и увижу их. Иногда мне казалось, что самым правильным было бы,
пожалуй, пойти в армию. Но потом я возражал себе, что и так работаю для
армии, а если надену форму, то вернее всего придется делать ту же работу,
только платить мне станут меньше, а строгостей будет больше.
Много говорили также о стремлении Индии к независимости и что будет
новое государство Пакистан. Большинство жителей Читрала мусульмане, поэтому
он вошел впоследствии в Пакистан. А так как я не индуист, то у меня не было
никаких неприятных столкновений с читральцами. В ту пору я очень мало знал о
политике и подобных вещах. Я мечтал только о том, чтобы жить тихо, спокойно
и делать свое дело как можно лучше.
Тогда это было нетрудно. Но я хотел бы, чтобы люди дали мне такую
возможность и после взятия Эвереста!
Потом уж я сообразил, что мог бы неплохо подзаработать в Читрале. В
этой части страны много драгоценных камней, и они попадались нам на каждом
шагу, только я не знал тогда, что они так дорого стоят. Не знали этого и
местные жители — они отдавали свои находки в обмен за несколько пачек чаю
или другие продукты. Я привез с собой в Дарджилинг несколько таких камней.
Увидев их, местные купцы пришли в страшное возбуждение и сказали, что камни
драгоценные. Друзья уговаривали меня вернуться в Читрал, добыть побольше
камней и разбогатеть на их продаже. Однако я отказался. Я ничего не имел
против того, чтобы заработать деньги, но чувствовал, что торговец из меня не
выйдет.
Наряду с майором Уайтом у меня появился хороший друг в лице врача Н. Д.
Джекоба; он заведовал всеми гражданскими лечебными учреждениями в области
Читрал. Это был очень занятой и важный человек, но совершенно свободный от
той чопорности, которая присуща многим англичанам. Джекоб всегда относился
очень приветливо ко мне и моей семье и лечил нас так, словно я махараджа или
генерал. Я очень обрадовался, встретив его много лет спустя в Лондоне, и был
глубоко тронут, когда узнал, что он проехал восемьсот километров только для
того, чтобы повидать меня.
Однако наше общение с доктором Джекобом было не только приятного
свойства. Попав в Читрал, моя жена Дава Пхути стала часто болеть, — видно,
климат не подходил. Как доктор ни старался, ей становилось все хуже. В 1944
году она скончалась. Ее смерть была страшным ударом для меня и для наших
дочерей Пем-Пем и Нимы. Старшей исполнилось всего пять лет, младшей --
четыре, и вот они остались без присмотра. Я не знал, что и делать. Одно
время я нанял им айя, но с ней у нас что-то не ладилось. И вот в начало 1945
года я решил, что нам надо возвращаться в Дарджилинг.
За эти годы мне удалось скопить около полутора тысяч рупий, так что
денежный вопрос меня не беспокоил. Однако война еще продолжалась, и проехать
оказалось трудно. Сначала я раздобыл лошадь с вьючными сумами. Посадил по
одной дочери в каждую суму и провел лошадь на поводу через перевал из
Читрала до города Дир. В Дире железная дорога, но и желающих ехать было
множество; я никак не мог попасть в поезд. Неудивительно, что с двумя
малышами на руках я пришел в отчаяние. Наконец меня осенило. Майор Уайт
отдал мне старый мундир с офицерскими погонами — в этом мундире я выглядел
настоящим начальником. Я отправился снова на станцию, дождался воинского
состава и прошел прямо в купе первого класса. Никто не сказал мне ни слова,
поезд вскоре тронулся. Так я и проехал почти через всю Индию со своими
девочками, не заплатив ни одной анна.
В Силигури, ближе к Дарджилингу, я снял форму, так как скоро должен был
оказаться среди людей, которые знали меня, и мне не хотелось попасть в
тюрьму за незаконный маскарад. Последнюю часть пути мы проехали на автобусе.
После шести лет отсутствия я наконец-то очутился дома. Даже старым друзьям я
казался чужим человеком. Они таращили глаза на мою странную одежду и
смеялись моему произношению. Некоторое время меня так и звали "Патан" — по
имени народа, населяющего северо-запад Индии и Афганистана 12.
Хотя мне неплохо жилось в Читрале, я был рад вернуться к своему народу.
Однако мои дочери нуждались в хорошем уходе, а один я не мог с этим
справиться. Друзья посоветовали мне: "Женись на доброй женщине, которая
могла бы присмотреть за ними". Я отвечал: "Это хорошая мысль. Но на ком?" И
тут мне опять повезло. Я снова встретил Анг Ламу, ту самую молодую женщину,
которая когда-то покупала у меня молоко и торговалась из-за цены. И вот
оказалось, что она двоюродная сестра Дава Пхути. Мы поженились; она стала
новой матерью моим детям, и за это я в течение последовавших лет имел все
основания быть ей благодарным.
ГОРЫ СТОЯТ НА СВОИХ МЕСТАХ
Спустя две недели после женитьбы я уже отправился в очередное
путешествие. Боюсь, что Анг Ламу была не очень довольна, но такова уж судьба
шерпских жен.
Первый поход продлился недолго. Он не был даже связан с восхождением. В
годы войны в Индии собралось много американцев, и во время отпуска они часто
приезжали в Дарджилинг. Один из них, подполковник Тейлор, прибыл в
Дарджилинг с разрешением на въезд в Тибет; он нанял меня, чтобы я помог
организовать поездку и сопровождал его. Мы взяли двух лошадей для себя и
несколько мулов для багажа и двинулись — сначала по долинам Сиккима, затем
через высокие, овеваемые ветрами перевалы. Нам нужно было недалеко, всего
только до Гьянцзе, одного из ближайших к границе городов, но до тех пор я
бывал в Тибете лишь в Ронгбуке и на Эвересте, потому мне было не менее
интересно, чем Тейлору. Он держался очень приветливо и не раз повторял, что
научит меня водить "джип", если я приеду в Америку. С тех самых пор я брежу
"джипом", и, если у меня когда-нибудь окажется столько денег, я обязательно
куплю себе такую машину: она лучше всего подходит для крутых дорог в районе
Дарджилинга.
Подполковник Тейлор был не только приветлив, но и щедр. Позднее, когда
кончилась война, он прислал мне перед отъездом на родину двести рупий в
качестве подарка. Однако за ним еще остаются уроки вождения автомобиля, и
если я попаду в Америку, то предъявлю ему счет!
Наше путешествие продлилось всего два месяца. Подобно подполковнику
Тейлору, большинство американцев, с которыми мне пришлось иметь дело,
предпочитало верховую езду пешему хождению; таким образом, приобретя опыт в
обращении с лошадьми, я нашел новый способ зарабатывать на жизнь. Вернувшись
в Дарджилинг, я купил на свои читральские сбережения две лошади и стал
отдавать их напрокат. Некоторое время все шло хорошо. Другие шерпы целыми
днями носили грузы по горам, а мне было достаточно отдать лошадей напрокат,
после чего я мог сидеть дома всю вторую половину дня.
Правда, я редко так поступал, потому что мне не сиделось дома, хотелось
чем-нибудь заняться. И вот я стал одновременно работать проводником для
туристов, как делал это до войны. Помню, однажды я привел на восходе на
Тигровый холм семь американских леди, чтобы показать им Эверест. Здесь были
в этот момент и другие проводники и туристы, причем проводники делали одну
вещь, которую, стыдно сказать, позволяли себе часто: они показывали своим
туристам не ту гору. Дело в том, что Эверест не производит особенного
впечатления с Тигрового холма. Он лежит далеко, да к тому же отчасти
заслонен вершинами Лхоцзе и Макалу, которые кажутся больше, особенно Макалу.
Туристы обычно и принимают Макалу за Эверест, а многие проводники
поддакивают: "Да, это Эверест", — им все равно, а объяснять лень. Мне
подобные шутки не по душе. Я рассказал своим семерым леди, где Эверест, и
объяснил, почему вершина кажется меньше других. Они были так довольны моей
честностью, что позже брали у меня напрокат лошадей и рекомендовали меня
своим друзьям.
Дарджилинг тем и хорош, между прочим, что туда постоянно приезжает
много различных людей. Как-то утром, идя по Човраста, главной улице города,
я вдруг увидел миссис Смитон, которую не встречал со времени Тиридж Мира. С
ней был незнакомый мне мужчина, и я ждал, что она представит его мне. Когда
же он заговорил, я обнаружил, к своему удивлению, что это ее муж. Позднее он
рассказал, что во время войны был ранен пулей в нос, чем и объяснялась
перемена в его облике. Но характер обоих супругов не изменился, они были все
такие же приветливые и дружелюбные. Смитоны пригласили меня сопровождать их
в течение недели в Калимпонг, и наше знакомство возобновилось очень приятным
образом.
Как и прежде, я водил туристов в небольшие походы к близлежащим
поселениям — Пхалут, Тонглу, Сандакпху. Иногда эти походы оказывались
поучительными не только для них. Так, мне вспоминается одна английская чета,
которую я водил на Тигровый холм. Им захотелось посмотреть побольше, мы
взяли лошадей и направились в Тонглу. Господина я помню очень смутно, но
госпожа была красива, особенно я обратил внимание на ее чудесную кожу и
красивые белые зубы. Вечером первого дня мы остановились на ночевку в
гостинице, а утром я, как обычно, принес им воду для умывания и чай. Когда я
подошел к кровати госпожи, она поднялась и села. Я подумал; "Господи, я не в
ту комнату зашел!" Передо мной была не молодая и красивая женщина, а
морщинистая, беззубая старуха. Я поставил кувшин и чайник и хотел бежать. Но
тут заметил на столике у кровати баночки с кремом и пудрой и две красивые
челюсти в стакане воды. Я подумал: "А может быть?.." — но все-таки удрал. А
когда она вышла немного спустя, то была так же молода и хороша собой, как
накануне.
Весной 1946 года состоялась наконец моя первая за много лет настоящая
экспедиция. Ее целью был Бандар Пунч, "Обезьяний хвост", в Гархвале. Получив
приглашение от моих старых друзей — мистера Гибсона и мистера Мартина, я
обрадовался, как мальчишка. "Ты снова пойдешь в горы!" — только и мог
думать я, и все внутри у меня пело.
Итак, я отправился в Гархвал. Мы выступили в поход. Вместе с нами шли:
мистер Р. Холдсуорт, также учитель Дун Скул, участник экспедиции 1932 года
на Камет, майор британской артиллерии Мунро и лейтенант индийской армии Н.
Д. Джайял, с которым мне предстояло впоследствии познакомиться еще ближе.
Однако нам и на этот раз не повезло на Бандар Пунче. Погода стояла плохая;
все время валил густой снег. Тем не менее мы поднялись почти до 5500 метров,
на триста метров выше, чем в 1937 году. Я чувствовал себя превосходно, снова
очутившись в любимых горах.
— Мы еще вернемся. Придет день, когда мы поймаем эту обезьяну за
хвост, — сказал на прощание Гибсон.
— Только не следует больше называть эту гору Обезьяний хвост, --
ответил я, смеясь. — Отныне она должна называться Дун-Скул-гора.
Странное дело с Канченджангой. Вот она, третья вершина в мире,
возвышается чуть ли не над самым Дарджилингом, где я провел полжизни,
постоянно видя ее. И все же я не бывал на ней. Я много раз ходил на Эверест,
уезжал в Гархвал, в далекие горы Кашмира и Читрала и ни разу не ходил на
Канченджангу. Ни один шерп моего поколения не поднимался на Канченджангу.
Поединок человека с Канченджангой начался давно. В 1905 году небольшой
швейцарский отряд пытался найти путь к вершине и пропал без вести. Двадцать
четыре года спустя молодой американец Фэрмер задумал один взойти на вершину,
подобно Уилсону на Эвересте, но тоже погиб. В том же, 1929 году и в течение
двух последующих лет на Канченджангу ходили три большие экспедиции: две
немецкие и одна швейцарская с участием нескольких англичан и австрийцев.
Смешанная экспедиция предприняла а 1930 году попытку с непальской стороны.
Однако едва началось восхождение, как обрушилась, вероятно, величайшая из
лавин, когда-либо виденных человеком. Казалось, весь склон горы сдвинулся с
места, и, хотя погиб лишь один шерп, отряд был настолько близок к гибели,
что альпинисты решили идти на другую гору. Обе немецкие экспедиции — 1929 и
1931 годов — шли с другой стороны, через Сикким и вверх по леднику Зему.
Оба раза неделями и месяцами делались попытки пробиться вверх по большому
ледовому гребню, известному под названием Северо-Восточного гребня. В конце
концов второй экспедиции удалось достичь его наивысшей точки — 7900 метров,
но путь к вершине так и не был найден. Двое участников — один немецкий
альпинист и шерп Чеден — погибли, упав с высоты тысяча с лишним метров.
С тех пор никто не пытался взять Канченджангу, несмотря на то что к ней
так легко пройти из Дарджилинга. Дело в том, что она ближе других больших
вершин расположена к равнине и Индийскому океану, из-за чего погода на ней
крайне неустойчива. Летний муссон дует здесь особенно долго и сильно,
нагоняя такие плотные облака, что из Дарджилинга месяцами не видно вершины.
И в остальное время года соприкосновение поднимающегося снизу теплого
воздуха с холодным снегом рождает частые бури и мощные лавины.
Канченджангу окружает много меньших вершин: Кабру, Джанну, Симву,
Джонсонг, Канг, Коктанг, Пандим. На большинство этих гор поднимались
альпинисты, и им удалось взять несколько вершин. Правда, благодаря меньшей
высоте там не такие сложные условия. Но как бы то ни было, я не думаю, чтобы
альпинисты совсем отказались от попыток взять третью вершину мира. За
последние несколько лет на нее ходило много разведывательных групп в поисках
новых, лучших путей, и я не удивлюсь, если в скором времени будет снова
снаряжена большая экспедиция для взятия Канченджанга 13.
Сам я, повторяю, никогда не был на ней. Зато не один раз побывал
поблизости. Впервые — в 1935 году, когда участвовал в заброске грузов для
базового лагеря на Кабру. А затем уже в 1946 году, по возвращении из
Гархвала, причем дважды на протяжении нескольких месяцев.
Первый из этих походов я совершил с майором индийской армии Ридом. Мы
вышли не на штурм вершин, а для исследования больших ледников Зему и Ялунг и
восхождения к высокогорным перевалам этого района. Кроме того, нам поручили
попробовать найти тела погибших альпинистов: годом раньше здесь проходили
две экспедиции, и в обоих случаях были человеческие жертвы — лишнее
доказательство опасности района. Одной из экспедиций руководил капитан
Лэнгтон Смит; вместе с тремя шерпами он вышел на взятие вершины "Сахарная
голова", но исчез во время бурана. Из состава другой экспедиции пропал К.
Рой, директор бенгальского лампового завода. Перед нашим выездом из
Дарджилинга его вдова, американка, просила нас попытаться отыскать останки
погибшего и доставить ей.
Мы обследовали район очень внимательно и действительно нашли вскоре
тело одного из носильщиков капитана Смита. Он лежал около большой скалы,
неподалеку от озера Гринлейк. Рядом с ним сохранились остатки костра, а под
телом валялся чайник. Чуть подальше мы подобрали в камнях пакеты с
фотопленкой, которая явно принадлежала капитану Смиту, однако не обнаружили
ни его самого, ни других носильщиков. В этом районе много озер — я думаю,
что они хотели перейти через такое озеро по тонкому слою заснеженного льда и
утонули.
Несколько позднее, возвращаясь с ледников, мы наткнулись на тело
мистера Роя, тоже недалеко от Гринлейк. Кто-то пытался кремировать труп, но
безуспешно. Мы похоронили останки. Памятуя просьбу миссис Рой, мы взяли с
собой кусочек обуглившейся кости и ручные часы ее мужа и доставили в
Дарджилинг.
В этом походе мы занимались розысками тел погибших только попутно. Но
едва я вернулся, как ко мне обратился капитан Торнлей из седьмого пехотного
полка гуркхов. Он выходил специально на поиски капитана Смита, и вскоре я
уже опять шел к Зему. С нами было еще шестеро шерпов. По прибытии на место
мы разбились на несколько групп; начались многодневные поиски. Но на этот
раз мы вообще ничего не нашли. Во всяком случае, никаких следов капитана
Смита. Зато мы нашли следы йети.
Расскажу теперь все, что знаю о йети, "ужасном снежном человеке". А
знаю я не больше, если не меньше, чем другие люди, долго жившие в Гималаях.
Впервые я увидел следы йети на леднике Зему в 1946 году; после этого они
попались мне только один раз — у подножия Эвереста, когда я был там со
швейцарцами в 1952 году. Я уже упоминал, что мальчиком в Солу Кхумбу часто
находил на горных склонах и ледниках звериный помет и был уверен, что он
принадлежит йети. Сверх того я, конечно, слышал много рассказов or отца и
других.
Вот что рассказывал мне отец.
Впервые он встретился с этим странным животным на леднике Барун, около
горы Макалу, недалеко от Тсачу, где я родился. Он столкнулся с ним
неожиданно и так близко, что видел его совершенно отчетливо. Йети напоминал
большую обезьяну, с той разницей, что у него были очень глубоко лежащие
глаза, а голова заострялась к макушке. Тело животного покрывала сероватая
шерсть, причем росла она очень примечательным образом: выше пояса — вверх,
ниже пояса — вниз. Это была самка с отвислыми грудями, ростом около метра
двадцати сантиметров. Она передвигалась на задних конечностях, придерживая
груди передними. Отец, конечно, испугался. Но и йети тоже. Зверь вдруг круто
повернул и стал карабкаться вверх по крутому склону, издавая резкий свист,
затем скрылся. После этого отец долго ждал беды, потому что многие
утверждают, будто увидевший йети должен вскоре умереть. Отцу, однако,
повезло, он не умер. Но, по его словам, он болел после этого случая почти
целый год.
Впоследствии ему пришлось встретить йети еще раз. Это было в 1935 году,
когда он пришел через Нангпа Ла в Ронгбук навестить меня во время моей
первой экспедиции на Эверест. Как-то он один остался ночевать в лагере 1 на
леднике; все остальные были либо в базовом лагере внизу, либо в верхних
лагерях. Утром, на рассвете, он услышал пронзительный свист. Выглянув из
палатки, отец увидел довольно близко животное, которое шло по леднику с юга
на север. Отец, конечно, сильно перепугался. Он не хотел смотреть на йети,
но не решался и спрятаться в палатке, потому что боялся, что тогда зверь
подойдет ближе, а то и войдет в палатку. В конце концов он решил остаться на
месте и простоял так, пока йети не спустился по леднику и не скрылся из
виду. После этого отец поспешил ко мне в лагерь 2. Мы встретились, он обнял
меня и сказал: "Я проделал такой путь, чтобы повидать сына, а вместо этого
увидел йети". Но на этот раз он видел йети не так близко и не болел потом.
По всем Гималаям среди горцев ходят истории об йети. Трудно сказать,
что правда, а что рождено воображением и суеверием. В Солу Кхумбу
рассказывают, что много лет назад целая компания йети поселилась недалеко от
деревни Таргна. Местные шерпы строили дома и возделывали свои поля, а по
ночам или когда люди уходили, появлялись йети и все разрушали и портили, так
что потом приходилось начинать сначала. Примечательно при этом, что йети
делали это не ради разрушения. Испортив все, они потом пытались по-своему
соорудить дома или устроить поля. Но, конечно, у них ничего не получалось, и
жители деревни были просто в отчаянии. Застать животных им никак не
удавалось; тогда они придумали хитрость. Как-то раз шерпы направились в одно
место, где часто собирались йети — об этом они узнали по помету, — и
поставили там много чаш с чангом, крепким шерпским пивом, а кругом положили
кхукри, кривые непальские ножи. Ночью йети, как и было задумано, обнаружили
чанг и выпили его. А захмелев, собрали кхукри и принялись драться. Утром их
нашли почти всех мертвыми, и с тех пор жители Таргна могли спокойно
заниматься своими делами. Так рассказывают люди.
Шерпы считают, что существуют йети двух родов: {метрей}, людоед, и
{чутрей}, который поедает только животных. Из них чутрей якобы крупнее,
напоминает большого бурого медведя, только у него, как у всех йети, ноги,
мол, вывернуты задом наперед. Некоторые европейцы и ученые так и считают,
что йети не что иное, как вид медведя. Известный ученый Джулиан Гексли
приехал как-то в Дарджилинг, и там я услышал от него такое предположение.
Другие же считают йети похожим на большую обезьяну, таким описывал его и мой
отец.
Лишь немногие утверждают, что видели йети своими глазами. Местные горцы
боятся встречи с ним, потому что здесь распространено поверье, будто после
такой встречи в человека вселяется бес. Как я уже говорил, сам я не видел
йети — ни пьяного, ни трезвого, ни ходящего задом наперед. Я не суеверен. Я
не верю ни во что сверхъестественное, не верю и во многие слышанные нелепые
истории. Однако я не думаю, чтобы мой отец был лжецом и сочинил все на ходу.
Бесспорно также, что следы, которые я видел на леднике Зему в 1946 и около
Эвереста в 1952 году, не были следами какого-либо известного мне животного.
Хотя я и не могу доказать этого, я уверен, что йети существует. Думаю, что
это зверь, а не человеческое существо, что он выходит из своего логова
только по ночам и кормится растениями и мелкими животными, обитающими на
высокогорных лугах; скорее всего это обезьяна еще неизвестного вида.
В 1954 году в район Эвереста выезжала на поиски йети специальная
англо-индийская экспедиция. Я охотно сопровождал бы их, но, увы, не мог.
Подобно многим другим, они нашли следы и другие признаки, но только не самих
йети, и, хотя итог был обескураживающим, я думаю, что это даже к лучшему.
Люди пробрались в самые отдаленные уголки земли, научились изготовлять
всевозможные вещи, сделали столько открытий, и, мне кажется, это даже
неплохо, что осталось хоть немного такого, чего мы еще не знаем 14.
ПОРАЖЕНИЯ И ПОБЕДЫ
В первые послевоенные годы в Дарджилинге жилось тяжело. Экспедиции
приезжали редко, больших восхождений и вовсе не устраивали. А с
провозглашением независимости Индии все смешалось. Американские военные и
чиновники уехали, других туристов не было; за американцами последовали и
многие англичане. Чайные плантации приходили в запустение. С работой стало
плохо, нужда и безработица усилились.
В довершение всего у нас в семье появились еще и свои трудности: моя
теща болела и была прикована к постели уже два года, а так как муж ее умер,
то ухаживать за ней приходилось нам. Я подолгу ходил без работы. Читральским
сбережениям пришел конец, и Анг Ламу одна кормила всю семью. Некоторое время
она работала в качестве айя, няни, в разных семьях, потом сестрой у Смит
Бразерс, американских зубных врачей, которые много лет практиковали в
Дарджилинге. Я говорил ей тогда и повторял не раз позже, что никогда не
забуду, что она сделала для всех нас в те трудные дни.
Как я уже говорил, Анг Ламу родилась в Дарджилинге. В детстве она
побывала в Солу Кхумбу, но почти ничего не помнила и очень мало знала о
примитивной жизни на моей родине. Впрочем, ее семья, как и все шерпы, тоже
жила бедно. С восьми лет она узнала тяжелый труд: сначала носила поклажу по
городу, потом работала прислугой в состоятельных семьях. Прислугой она была
и тогда, когда я познакомился с ней и мы торговались из-за молока. Но в 1938
году в жизни Анг Ламу произошла большая перемена. Английская семья Уоллес, в
которой она тогда работала, возвратилась в Лондон и взяла ее с собой няней
двоих своих детей. Несколько месяцев Анг Ламу прожила в центре Лондона, в
гостинице возле Гайд-парка, познакомилась с жизнью на Западе. Однако
путешествие оказалось не очень удачным: впервые попав на пароход, Анг Ламу
почти всю дорогу проболела, а пожив некоторое время в Лондоне, снова
почувствовала себя плохо, и ей пришлось лечь в больницу. Выйдя из больницы,
она узнала, что миссис Уоллес опять уезжает из Англии; таким образом, Анг
Ламу осталась без места и вынуждена была в одиночку проделать весь обратный
путь в Индию. Это случилось перед самой войной, отношения между Англией и
Германией сильно осложнились, и можно было ждать самого худшего. В 1953
году, когда мы поехали в Англию уже вместе, Анг Ламу рассказывала, что из
предыдущего путешествия ей лучше всего запомнилось, как ее учили в больнице
пользоваться противогазом.
Анг Ламу скрытная женщина. И сейчас мало кому известно, что она
побывала в Англии до 1953 года и хорошо понимает по-английски. Хозяева, у
которых она работала, знают ее обычно под именем Нимы, а не Анг Ламу или
миссис Тенцинг. Совсем недавно в связи со штурмом Эвереста произошел
забавный случай из-за ее скрытности. Пока я был в экспедиции с англичанами,
она работала айя у жены одного английского офицера, поселившегося в
Дарджидинге в гостинице. В газетах часто печатали мою фотографию; Анг Ламу
интересовалась, что обо мне пишут, но сама прочесть не умела и вынуждена
была просить других. Как-то раз она обратилась к одной английской даме в
гостинице, а та, в свою очередь, захотела узнать, почему это ее так
интересует. "Ты знаешь этого Тенцинга, Нима? — спросила она. — Это твой
знакомый?" Но моя жена осталась верна себе и ответила: "Просто это один шерп
из Тунг Сунг Басти, оттуда, где я живу". На том тогда все и кончилось. А
несколько месяцев спустя после взятия Эвереста в Калькутте давали прием в
нашу честь, причем среди приглашенных оказалась та самая англичанка. Гости
подходили здороваться с нами, настал и ее черед. Я увидел, что женщина
смотрит совсем не на меня, а на Анг Ламу, которая стояла рядом со мной.
Потом она вдруг замерла и произнесла с таким видом, будто сейчас упадет в
обморок: "Господи, да это же Нима!"
Так и шла наша жизнь: веселое и печальное вперемежку, то вверх, то
вниз, как в горах. Счастлив тот мужчина, который находит в своей жене
помощницу, готовую делить с ним хорошее и плохое, какую я нашел в Анг Ламу.
Однако сразу после войны казалось, что все идет только под гору. Семья
держалась на Анг Ламу, мне же лишь от случая к случаю перепадала плохонькая
работенка. А на севере высилась над долинами Канченджанга: огромная, белая,
красивая и неожиданно ненавистная, потому что она словно издевалась надо
мной. Что случилось со мной или с миром, почему я не могу пойти в любимые
горы, жить жизнью, для которой рожден?
Я не ходил больше на Тигровый холм. Туристов не было, да я и все равно
бы не пошел туда. Если уж Эверест стоит на месте, то лучше хоть не видеть
его. Я не хотел его видеть, даже думать о нем не хотел... И все-таки все
время думал.
А весной 1947 года произошел нелепый случай. Началось с того, что в
Дарджилинг приехал мистер Эрл Денман.
Мистер Денман родился в Канаде, вырос в Англии и жил теперь в одном из
британских владений в Африке. Там он немало путешествовал, ходил по горам в
диких местах; короче, это был такой человек, который не нуждался в няньках.
Но все, что он совершил ранее или собирался совершить, вдруг потеряло для
него всякую цену: у него родился великий замысел, родилась великая мечта. Он
хотел взять Эверест, и притом в одиночку! Впрочем, не совсем в одиночку,
конечно, но, во всяком случае, без настоящей экспедиции. Денман искал
спутников, и таким образом я и встретил его. Однажды ко мне зашел Карма
Пауд, старый сирдар, и сказал: "К нам в город приехал один господин, он
задумал дело, которое может тебя заинтересовать". "Что-нибудь насчет гор?"
— спросил я. "Да, насчет гор". И вот уже я вместе с другим шерпом, Анг
Дава, в маленькой конторе Карма Паула веду переговоры с мистером Денманом.
С самого начала мне стало ясно, что я еще никогда не видел ничего
подобного. Денман был один. У него было очень мало денег и плохое
снаряжение. Он не имел даже разрешения на въезд в Тибет. Зато решимости у
него было хоть отбавляй, и говорил он крайне серьезно и убежденно; переводил
Карма Паул. Денман особенно настаивал на моем участии. Ведь я был "тигр",
поднимался на Эверест выше 8000 метров, говорил по-тибетски и немного
по-английски, наконец, меня рекомендовали ему как лучшего проводника среди
шерпов. Все это звучало очень лестно, но в то же время нелепо, и мы с Анг
Дава ответили, что нам надо подумать.
О чем тут было думать, даже не знаю, потому что вся эта затея выглядела
чистейшим безумием. Во-первых, нам вряд ли удастся вообще попасть в Тибет.
Во-вторых, если даже попадем, то нас скорее всего поймают, а тогда нам,
проводникам, как и Денману, грозят серьезные неприятности. В-третьих, я ни
на минуту не верил, что наш маленький отряд, даже добравшись до горы, сможет
взять вершину. В-четвертых, уже сама попытка будет чрезвычайно опасной.
В-пятых, у Денмана не было денег ни для того, чтобы хорошо заплатить нам, ни
чтобы гарантировать приличное возмещение нашим семьям, если с нами
что-нибудь случится. И так далее и тому подобное. Любой нормальный человек
сказал бы "нет". Но я не мог отказаться. Меня неудержимо тянуло в горы, зов
Эвереста действовал на меня сильнее всего на свете. Мы с Анг Дава
посовещались несколько минут и решились. "Хорошо, — сказал я Денману, — мы
попробуем".
Выяснилось, что он не только не имел разрешения на въезд в Тибет, но
даже подписал бумагу, в которой обязался не приближаться к его границам.
Поэтому необходимо было соблюдать строгую тайну, и мы, вместо того чтобы
выступить из Дарджилинга, условились встретиться в определенном месте за
городом и выйти оттуда. Затем двинулись по обычному маршруту экспедиций,
через Сикким. Но этим и ограничивалось наше сходство с настоящей
экспедицией, потому что если там все тщательно распланировано и
организовано, то мы жили ото дня ко дню и никогда не знали, что принесет нам
завтра. Иногда мы передвигались одни, иногда вместе с караванами, и тогда
удавалось нанять вьючных животных для перевозки нашего груза. Наконец мы
вышли из долин и лесов Сиккима к высоким гималайским перевалам, по которым
проходит граница Тибета.
Здесь я предложил Денману уклониться от обычного маршрута, чтобы
избежать встречи с патрулями. Нам удалось перебраться через границу по редко
используемому перевалу. Оттуда мы направились на запад через большое плато в
сторону Ронгбука. Конечно, дело не ладилось. Что ни день, случалась
какая-нибудь новая беда. Мы редко наедались досыта. В одном месте
навьюченные яки сорвались с крутого склона, и мы чуть не погибли вместе с
грузом. Затем, как мы и опасались, нас перехватили солдаты и приказали
вернуться обратно. Однако нам удалось заговорить им зубы и избежать ареста;
мы сделали вид, будто возвращаемся, а сами пошли в обход и продолжили путь.
После этого мы обходили все города и деревни и прибыли наконец к
Ронгбукскому монастырю, где нас приняли без вопросов и подозрений.
И вот перед нами Эверест — белый, огромный, окутанный снежной дымкой,
каким я помнил его все эти девять лет. Старое возбуждение овладело мной с
такой же силой, как прежде. Я снова там, куда всегда так стремился! Однако я
еще не распрощался со своим разумом и, глядя на гигантскую гору, отчетливее,
чем когда-либо, сознавал безнадежность нашего предприятия. Вспомнился Морис
Уилсон, его трагическая гибель в 1934 году... Я сказал себе: "Нет, мы не
допустим ничего подобного. Никому не придется находить наши замерзшие тела в
маленькой палатке".
И все-таки мы пошли вверх по леднику, мимо старых нижних лагерей, в
сторону снежно-ледовых склонов под Северным седлом. Нас было только трое, и
приходилось очень тяжело. Дул сильный ветер, стоял мороз. Мне казалось, что
никогда еще здесь не было так холодно, пока я не сообразил, что виновато
плохое снаряжение. Одежда пропускала ветер. Не хватало продовольствия, а
самого главного, чая, уже не оставалось совсем. Обе наши палатки защищали от
холода немногим лучше листа бумаги, и вскоре Денману пришлось перейти к нам
с Анг Дава. Втроем было все-таки теплее.
Зато мы двигались быстро. Для больших экспедиций между разбивками
лагерей проходит два-три дня, потому что приходится забрасывать грузы в
несколько приемов. Мы же каждый день разбивали новый лагерь, перенося все
имущество за один раз, и вскоре очутились у подножия снежных склонов ниже
Северного седла. Я чувствовал, однако, что мы дальше не пойдем. Денман был
менее привычен к холоду, чем Анг Дава и я, и очень страдал. По ночам он не
мог спать. Порой казалось, что он и идти-то не сможет. Из нашего последнего
лагеря, четвертого, мы сделали отчаянную попытку взобраться вверх по крутому
склону к Северному седлу, но холод пронизывал до костей, а ветер сбивал с
ног. И вот мы уже опять сидим в палатке, измученные и побежденные.
Даже Денман понимал, что мы побеждены. Он был храбрый человек,
решительный, настоящий фанатик, одержимый идеей. Но он не был сумасшедшим.
Он не собирался губить себя, подобно Уилсону, и предпочел вернуться. За это
я благодарен больше, чем за что-либо другое в моей жизни: если бы Денман
настаивал на продолжении штурма, мы с Анг Дава оказались бы в ужасном
положении.
Отступали мы еще быстрее, чем наступали. Потерпев поражение, Денман,
казалось, стремился возможно скорее уйти с Эвереста, словно любовь к горе
внезапно сменилась ненавистью. Мы чуть не бегом примчались к монастырю и
продолжали с той же скоростью путь по диким плато Тибета, будто гора
преследовала нас, как врага. Теперь у нас было еще меньше продовольствия.
Наша одежда превратилась в лохмотья, а Денман до того разбил ботинки, что
несколько дней ему пришлось идти босиком. И все же мы шли. К счастью, нам не
попался ни один патруль. Не успел я и оглянуться, как мы вернулись из Тибета
в Сикким, а еще через несколько дней, в конце апреля, вошли в Дарджилинг.
Весь поход к Эвересту, вверх по горе и обратно, занял всего пять недель!
Так кончился этот молниеносный, безумный, нелепый поход. Несколько дней
спустя Денман был уже на пути обратно в Африку, и мне казалось, что я вовсе
и не ходил на Эверест, что все приснилось. Однако вскоре я стал получать от
Денмана письма, в которых он обещал вернуться на следующий год; весной 1948
года он и в самом деле появился в Дарджилинге. На этот раз со снаряжением
дело обстояло лучше, но разрешения на въезд в Тибет Денман опять не получил.
За прошедший год было много разговоров о нашем нелегальном походе, меня
осуждали за то, что я согласился быть проводником, и я знал, что, если это
повторится, мне грозят большие неприятности. Поэтому я вынужден был отказать
Денману, ответить, что без разрешения на въезд я не смогу сопровождать его.
Другого надежного проводника найти не удалось, и пришлось Денману
возвращаться в Африку. Везти снаряжение обратно ему было уже не по карману,
и он подарил его мне. С тех пор мы больше не встречались, но иногда
переписываемся, оставаясь хорошими друзьями. При всех своих странностях
Денман мужественный человек, человек мечты, и я сожалею, что ему не удалось
осуществить ее. В 1953 году, стоя на вершине Эвереста, я был в вязаном
шлеме, который оставил мне Денман, так что хоть малая частица его достигла
цели.
Однако вернемся к 1947 году. В течение многих месяцев до приезда
Денмана я ходил без работы, но едва вернулся с ним в Дарджилинг, как все
внезапно переменилось и в первый же день я получил новую работу.
Притом это была настоящая экспедиция. Правда, не очень большая и не на
Эверест, но хорошо финансированная и организованная, так что она показалась
мне почти чудом после пережитого с Денманом. Восхождение должно было
происходить в Гархвале, но один из членов отряда, знаменитый швейцарский
альпинист Андре Рох, приехал в Дарджилинг заранее, чтобы набрать шерпов. Не
успел я опомниться, как уже подписал соглашение. Вместе с Рохом и другими
шерпами я отправился на место старта экспедиции — в Гархвал, где встретил
ее прочих участников. Здесь были Альфред Саттер, состоятельный делец и
опытный альпинист и охотник, Рене Диттерт, с которым я позднее ходил на
Эверест, миссис Аннелис Лонер, молодая альпинистка, и Алекс Гравен, один из
наиболее известных проводников в Альпах. Все они были швейцарцы; я впервые
встретился с этим народом, с которым позднее так тесно сдружился.
Мы собирались штурмовать не одну какую-то большую вершину, а несколько
второстепенных, хотя их, наверное, не назвали бы так где-либо в другом
месте, не в Гималаях. Все они превышали 6000 метров и не были еще никем
взяты. Мы начали со снежной вершины Кедернатх. После долгого перехода
подошли к подножию горы и стали разбивать лагеря. Мы поднимались все выше и
выше, высматривая наилучший путь к вершине, пока не уверились, что нашли
нужное; затем приготовились к штурму. Я не попал в штурмовую группу, потому
что мне поручили помогать госпоже Лонер, а она, хотя и была хорошим
альпинистом для женщины, в решающем броске не участвовала. Верный своим
обязанностям, я остался в верхнем лагере. Конечно, я был разочарован, но
зато более приятного общества не мог и пожелать. Утром в день завершающего
штурма мы помахали вслед уходящим и стали ждать их возвращения.
И они вернулись, но не так, как мы надеялись. Уже издали, видя их на
снежном склоне над нами, я почуял беду. Подойдя, они сообщили, что произошло
большое несчастье. Высоко на горе, поблизости от вершины, восходители шли
связками по двое, как вдруг на узком крутом снежном гребне одна двойка
поскользнулась. Это были Саттер и Вангди Норбу, старший над шерпами. Не
сумев удержаться, они покатились кубарем под гору и остановились только в
трехстах метрах ниже. Остальные были глубоко потрясены. Глядя вниз, они не
могли понять с такого расстояния, жив ли ктонибудь из упавших. Прямо
спуститься было, конечно невозможно, пришлось возвращаться по гребню и идти
в обход; на это ушло несколько часов. К их удивлению и облегчению, Саттер
отделался легкими ушибами. Он смог даже вернуться с ними, царапины и ушибы
позволяли ему идти самому. Зато с Вангди Норбу дело обстояло хуже. Он сломал
ногу, а вторая была сильно повреждена кошками Саттера. После тяжелого
восхождения и последующего спуска восходители слишком устали, чтобы нести
его в лагерь. Единственное, что они могли сделать, — поставить аварийную
палатку, устроить возможно более удобное ложе и пойти самим в лагерь.
Вернулись они в лагерь уже вечером. В темноте ничего нельзя было
предпринять. Но на рассвете вышла спасательная группа, и на этот раз я,
конечно, шел с ними. Я считал, что на меня ложится главная ответственность,
потому что остальные сильно утомились накануне, а я хорошо отдохнул и был
полон сил. К тому же Вангди Норбу был моим давнишним другом и товарищем по
восхождениям, он получил звание Тигра на Эвересте еще в 1938 году. Я
чувствовал себя обязанным любой ценой спасти его и доставить вниз.
К счастью, погода держалась хорошая, и за несколько часов мы добрались
до палатки, маленького коричневого пятнышка на белом горном склоне. Мы
откинули полу; не помню точно, что мы ожидали увидеть, но, во всяком случае,
не то, что предстало нашим глазам. Вангди Норбу лежал на месте, живой, но
помимо поврежденных ног у него был кровавый надрез на горле. Позднее он
рассказал нам, что произошло. Накануне, когда все остальные уходили, он был
еще совершенно ошеломлен падением и не расслышал их обещания вернуться
завтра. Вангди решил, что его бросили одного. Замерзать. Умирать. В полном
отчаянии, испытывая страшные мучения, он схватил нож и попытался зарезаться.
Два обстоятельства спасли его. Во-первых, он был слишком слаб, чтобы резать
сильно и покончить с собой разом, во-вторых, уже истекая кровью, вдруг
подумал о семье и решил жить ради нее. Поэтому остаток ночи он пролежал
совершенно неподвижно. Кровь засохла и перестала течь. Таким образом, на
следующий день он был жив, хотя страшно ослаб и очень страдал.
Мы снесли Вангди Норбу в лагерь на собственных спинах и самодельных
носилках, потом постепенно до-заказ 1964 ставили в нижние лагеря и на
равнину. Затем с помощью местных носильщиков отправили его в Массури, на
станцию в Гархвале, откуда начинали свой путь. Пролежав некоторое время в
больнице, он немного оправился и смог уехать домой, но так никогда и не
поправился совершенно. Позднее, когда я встретил его в Дарджилинге,
убедился, что пережитое наложило сильный отпечаток не только на его тело, но
и на душу. Старый "Тигр" Вангди никогда больше не ходил в горы и умер в
своем доме несколько лет спустя.
Хотя мы не могли тогда предусмотреть такого конца, несчастье с Вангди
сильно опечалило нас. Однако прекращение экспедиции все равно не помогло бы
ему, и мы вернулись к нашим горам. Как уже говорилось, Вангди был старшим
над шерпами; теперь предстояло назначить другого, и назначили меня. Это была
высокая честь. Каждый шерп стремится стать сирдаром, это большое достижение
в его жизни. Я был очень доволен. Но и опечален, потому что достиг этого
ценой несчастья друга.
Мы снова вернулись в верхний лагерь и приготовились к штурму...
