Тенцинг Норгей. Тигр снегов
страница №6
...д через Непал к южной стороне Эвереста. Правда, они не были снаряженыдля настоящего восхождения, но зато отряд прошел через Солу Кхумбу к
подножию горы и собрал очень много новых данных для штурма с южной стороны.
А я жалел, что и эта экспедиция состоялась без моего участия.
В 1951 году на Эверест выступила новая большая экспедиция во главе с
Эриком Шиптоном. Они не очень надеялись взять вершину, но намечали подняться
возможно выше и разведать хороший южный маршрут. Я столько раз ходил на
Эверест и так свыкся с ощущением, что это моя гора, что страшно переживал
невозможность идти с ними. Однако нельзя быть одновременно в двух местах, а
я уже договорился через Гималайский клуб с другой группой. Речь шла о
французской экспедиции на Нанда Деви, где я побывал еще в 1936 году, правда
не совершив настоящего восхождения.
Вместе с другими шерпами — меня опять назначили сирдаром — я
встретился весной в Дели с восходителями, и вскоре мы двинулись в Гархвал.
Мне приходилось иметь дело с говорящими по-французски швейцарцами в 1947
году, но никогда еще с настоящими французами. Я убедился, что они полны
решимости и энтузиазма. Взятие Аннапурны в прошлом году вызвало большое
воодушевление во Франции; все тамошние альпинисты только и думали о
Гималаях, и первоначально было задумано штурмовать еще более высокую гору.
Однако им не удалось получить разрешения, тог да они разработали смелый и
оригинальный план штурма Нанда Деви. Как уже говорилось, главная вершина
была взята Тильманом и Оделлом в 1936 году, а в 1939 году польская
экспедиция взошла на несколько уступающую ей по высоте соседнюю вершину,
известную под названием Восточная Нанда Деви. Вместе с тем никому еще не
удавалось взять обе вершины на протяжении одной экспедиции. И вот французы
решили осуществить это, причем не путем последовательного восхождения, а
перейдя с одной вершины на другую по соединяющему их высокому гребню. Ничего
подобного еще не знала история Гималаев; экспедиция сулила много трудностей
и опасностей.
Нас было восемнадцать человек: восемь французов во главе с Роже Дюпла,
в большинстве лионцы, девять шерпов и представляющий индийскую армию "Нанду"
Джайял (теперь уже капитан), с которым я ходил на Бандар Пунч в 1946 году.
Сверх того, как обычно, местные носильщики. К сожалению, у нас были
неприятности с ними из-за жалованья, однако, несмотря на споры и даже уход
отдельных носильщиков, мы продолжали путь, прошли глубокую долину Риши Ганга
и оказались в конце концов у восхитительного цветника "Святыни" у подножия
Нанда Деви.
"Благословенная богиня". "Святая гора"...
В предыдущий мой поход сюда нашей целью было не восхождение, и на меня
произвела большое впечатление красота горы. Теперь же другое дело: мы пришли
взять даже не одну, а обе вершины, и я видел не только их красоту, но и
огромные размеры и грозный вид. Особенно внушительной казалась часть горы,
служащая ключом ко всему плаву, — соединяющий обе вершины большой гребень,
по которому думали пройти французы. Высота главной вершины Нанда Деви 7816
метров, восточной — около 7400 метров; зубчатый гребень нигде не опускается
ниже 6900 метров. А длина его превышает 3200 метров! Бесспорно, нам
предстояла тяжелая задача, и я не очень-то верил в успех.
Но французы были настроены оптимистически, а Дюпла, чрезвычайно горячий
и нетерпеливый человек, считал, что все восхождение можно совершить чуть ли
не за пару дней. Конечно, на деле мы двигались не так скоро, но все-таки
быстрее, чем почти все экспедиции на моей памяти, и благодаря хорошей погоде
вскоре разбили целую цепочку верхних лагерей над базовым. База располагалась
на склоне главной вершины, поскольку решено было начать штурм с нее, затем
совершить траверс по гребню и спуститься вниз по восточному пику. Штурм и
траверс должны были провести лишь двое — сам Дюпла и молодой альпинист
Жильбер Винь. Оба были искусными восходителями, особенно Винь; хотя ему
исполнился всего двадцать один год, он совершил уже ряд выдающихся
восхождений в Альпах и лучшего скалолаза мне не приходилось видеть. Но на
Нанда Деви голых скал мало. Там много снега — и большие расстояния. План
французов невольно казался мне безрассудным.
Из лагеря 3, где собралась большая часть экспедиции, Дюпла и Винь
поднялись с несколькими шерпами выше и разбили лагерь 4 на высоте примерно
7200 метров. Затем носильщики спустились, альпинисты же переночевали и утром
29 июня выступили на штурм. Они несли помимо обычного снаряжения легкую
палатку и довольно много продовольствия, так как рассчитали, что придется
провести ночь на гребне.
Тем временем были приняты меры к тому, чтобы встретить их на склоне
Восточной Нанда Деви. Для этого выделили альпиниста Луи Дюбо, врача
экспедиции Пайяна и меня. За несколько дней до завершающего броска мы прошли
на противоположную сторону горы и поднялись по восточному пику к высокому
перевалу, именуемому седлом Лонгстаффа30. Там мы поставили свои палатки и
принялись ждать, а утром 29 июня увидели в бинокли две маленькие точечки,
которые поднимались по склону главной вершины в нескольких километрах от нас
Они отчетливо выделялись на снегу, и мы проследили за ними до самой вершины,
после чего они пропали из поля нашего зрения и больше не показывались. Мы не
ждали восходителей в тот же день — ведь они должны были переночевать на
гребне. Но наутро мы пошли от седла вверх, чтобы встретить Дюпла и Виня на
спуске. Прошло утро — их не было. Полдень — никого. Мы исследовали в
бинокли все склоны над нами, но ничего не обнаружили. Мы кричали — никакого
ответа. И когда стемнело, пришлось нам вернуться в лагерь.
У нас было условлено, что, если Дюпла и Винь почему-либо повернут
обратно и спустятся тем же путем, что поднимались, нам дадут знать и мы тоже
спустимся. Однако в тот день не было никаких сигналов, не было и на
следующий. Теперь мы уже чувствовали, что случилась беда. Перед Дюбо,
Пайяном и мной возникла необходимость принять какое-то решение. Продолжать
ожидание на седле значило только терзать себя и было к тому же бесполезно.
Надо двигаться — либо вверх, либо вниз.
Мы с Дюбо пошли вверх.
Оставив в лагере доктора Пайяна, который не был квалифицированным
альпинистом, мы стали подниматься вверх по склону восточного пика. На седле
у нас имелись достаточные запасы, и мы взяли с собой большие ноши, включая
палатку, так как решили подняться возможно выше. Весь день мы лезли вверх,
затем разбили лагерь. Всего мы разбили три лагеря над седлом; восхождение
требовало огромного напряжения сил, и без лагерей мы вообще никуда бы не
ушли. Особенно много времени отнял покрытый льдом и рыхлым снегом гребень,
противоположный тому, по которому должны были пройти Дюпла и Винь. Он
становился все круче и уже... Мы поднимались здесь не первыми — как раз
этим путем следовали польские альпинисты двенадцать лет тому назад. Нам то и
дело попадались оставшиеся после них веревки и крючья. Однако на старое
снаряжение полагаться нельзя было. Мы прокладывали путь заново, по самому
гребню, от которого в обе стороны падали вниз трехкилометровые обрывы, по
ненадежной опоре, грозившей каждую минуту провалиться у нас под ногами.
Часто в последнее время люди спрашивают меня: "Какое из твоих восхождений
было самое трудное, самое опасное?" Они ждут, что я скажу — Эверест, но
нет, всего труднее мне пришлось на Восточной Нанда Деви.
Мы с Дюбо уже понимали, что нет никакой надежды. найти пропавших, во
всяком случае, найти их живыми. И все же мы шли дальше. Гребень становился
все круче, опасность сорваться все возрастала, но зато погода держалась
хорошая. Шестого июля, ровно неделю спустя после того, как в последний раз
видели Дюпла и Виня, мы вышли из лагеря 3, чтобы попытаться взять вершину.
Мы знали, что попытка будет единственной, так как наши запасы на исходе.
Гребень был все такой же крутой, если только не еще круче, еще опаснее. Мы
скользили, мы боролись, мы шли словно по лезвию, теряли равновесие и снова
обретали его. Мы делали все — только не падали с обрыва, и я до сих пор не
могу понять, как мы не сорвались. Наконец голубое небо показалось не только
по сторонам, но и впереди нас — гребень кончился. Вторично была взята
восточная вершина Нанда Деви; для меня вторая по высоте после Эвереста.
Победа далась нам с большим трудом. Вид в этот солнечный день на
высокие горы и Тибетское плато за ними был одним из красивейших, какие мне
приходилось наблюдать. Но ни наша победа, ни чудесный вид не занимали нас в
тот момент. Прямо перед нами тянулся гребень, соединявший обе вершины: узкое
зубчатое лезвие из льда и снега. Долго мы изучали гребень в свои бинокли,
стараясь не пропустить ни одного метра, но не обнаружили ничего. Ничего,
кроме льда и снега, страшной крутизны обрывов по обеим сторонам, а еще
дальше — океанов голубого воздуха. Трудно было представить себе, чтобы
кто-нибудь мог зацепиться на гребне хотя бы на несколько минут, не говоря
уже о том, чтобы лезть по нему час за часом.
Делать было нечего. Мы повернули и начали спуск. Теперь поскользнуться
было еще легче, чем при восхождении, и нам приходилось передвигаться
чрезвычайно медленно и осторожно. В конце концов мы достигли седла, где ждал
доктор Пайян, а на следующий день продолжили спуск и пришли в базовый
лагерь. Остальные участники тоже не видели никаких признаков Дюпла и Виня
после того, как те исчезли из виду около главной вершины. Правда, поначалу
они волновались не так, как мы, потому что думали или, во всяком случае,
надеялись, что штурмовая двойка вышла к нам на ту сторону горы. Однако наша
задержка заставила их понять, что приключилась беда. Наиболее сильные
альпинисты попробовали двинуться по следам Дюпла и Виня, но скоро сдались.
После этого оставалось только ждать. Небольшим утешением было то, что мы с
Дюбо взяли восточную вершину; таким образом, экспедиция не была совершенно
неудавшейся, но что значило это по сравнению с потерей двоих товарищей...
Что же произошло с Дюпла и Винем? Как и в случае с Торнлеем и Крейсом
на Нанга Парбате — со всеми, кто исчезает в горах, — можно было только
гадать. Мне кажется, они дошли до главной вершины. Им оставалось совсем
немного, когда мы их видели, и особенных препятствий как будто не
предвиделось. Зато, начав траверс трехкилометрового гребня, восходители
должны были убедиться, что тут совсем другое дело. Очевидно, они
поскользнулись, сорвались в самую крутизну и упали на ледник далеко внизу.
Так или иначе, их больше не было. Отважные люди и прекрасные
альпинисты, они, подобно Торнлею и Крейсу, подобно многим другим до них,
отнеслись слишком легкомысленно к большой горе и поплатились за это своими
жизнями.
Две экспедиции — четыре смерти. Казалось бы, достаточно. Но невезение
продолжалось. В том же году в горы пришла еще одна экспедиция, а с ней еще
одна смерть.
Это случилось уже осенью, после муссона, в районе Канченджанги,
севернее Дарджилинга. Как и в предыдущих случаях, когда я ходил сюда, речь
шла не о взятии какой-нибудь одной вершины, а об изучении обширной горной
области. Отряд был малочисленным. Он включал всего лишь одного европейца --
Жоржа Фрея, помощника торгового атташе Швейцарии в Индии, Пакистане и Бирме,
— и нескольких шерпов. Я был сирдаром. Превосходный альпинист, Фрей не
ставил себе, однако, никаких честолюбивых целей; от такой экспедиции менее
всего можно было ожидать несчастных случаев.
Поначалу все шло хорошо. Погода стояла прекрасная. Войдя в горы, мы
совершили много маршрутов вокруг вершин и между ними, исследовали большой
ледник Ялунг близ Канченджанги, преодолели трудный перевал Ратонг между
Непалом и Сиккимом, который был пройден до нас только однажды. Были
поблизости от того места, где много лет назад исчез при попытке взять
Канченджангу швейцарско-шерпский отряд и погиб молодой американец Фэрмер,
искали каких-нибудь следов, но ничего не нашли. Затем успешно штурмовали ряд
небольших вершин в этом районе и оставили на них в жестяных банках бумажки с
нашими именами. Напоследок мы решили попытать счастье на несколько более
высокой вершине Канг.
Правда, по гималайским масштабам, эта вершина далеко не выдающаяся.
Рядом с Канченджангой она кажется просто карликом со своими 5800 метрами.
Вообще же она производила довольно внушительное впечатление, никем еще не
была взята и казалась самым подходящим завоеванием для такого малочисленного
отряда, как наш. Итак, мы вышли к подножию Канга, наметили маршрут и разбили
лагерь. До сих пор все шло благополучно, и не было никаких оснований
тревожиться. Но на следующую ночь мне приснился нехороший сон. Я знаю, что
уже рассказывал о своих снах и, возможно, некоторым читателям они надоели,
но я должен говорить правду. Мне и в самом деле приснился нехороший сон, а
на следующий день приключилась беда, точно так же как год назад на Нанга
Парбате. На этот раз я не увидел во сне никого из знакомых. Я видел самого
себя и чужую женщину, которая раздавала пищу, но, хотя я был очень голоден,
она не дала мне ничего. Вот и все. Однако, по шерпскому поверью, такой сон
— плохая примета, и я встревожился, а когда утром рассказал о нем другим
шерпам, и они тоже стали беспокоиться. Но Фрей только посмеялся, произнес
что-то шутливое и сказал: "Ну, пошли, пора в путь".
Возможно, я должен был отказаться. Трудно сказать что-нибудь о таком
деле. Некоторые из шерпов не захотели пойти, и в конце концов мы вышли на
восхождение втроем: Фрей, шерп Анг Дава и я. Поначалу лезть было очень
легко. Мы поднимались по отлогому снежному склону, где ступени просто
вытаптывали ботинками, причем мы даже не связывались веревкой. Но потом
склон стал круче и снег тверже. Я остановился и надел на ботинки кошки,
чтобы идти увереннее. "Вы разве не наденете кошки?" — крикнул я Фрею,
шедшему впереди. "Нет, они мне ни к чему", — ответил он. Мы продолжали
восхождение. Снова можно спросить, не следовало ли мне поступить иначе,
например попытаться уговорить его, настаивать. Но, как я уже говорил, Фрей
был прекрасный альпинист, с большим опытом восхождений в Альпах; он,
наверное, бывал в гораздо более трудных местах и к тому же шел явно без
особого напряжения. Мы поднимались спокойно и легко — первым Фрей, затем я
и последним Анг Дава, по-прежнему не связанные веревкой, на расстоянии
примерно пяти метров один от другого. Я осмотрелся — высота около 5200
метров; значит, нам осталось шестьсот метров до вершины.
И тут Фрей сорвался. Как или почему, я не мог понять. Он шел совершенно
уверенно вверх впереди меня, а в следующий момент уже покатился вниз.
Сначала казалось, что Фрей падает прямо на меня и потянет меня с собой, на
деле же он прокатился чуть в стороне. Я уперся как следует и рванулся туда,
стараясь задержать его. Тщетно, он был слишком тяжел и падал слишком быстро.
Тело Фрея ударилось о мою руку, я ощутил сильную боль, и вот он уже
прокатился кубарем мимо меня, мимо Анг Дава вниз по склону, пока не
остановился метрах в трехстах ниже.
Впервые за все время восхождений я видел падающего человека. Но другие,
которым приходилось видеть подобное, рассказывали мне о таких случаях. На
несколько минут ты словно цепенеешь, не чувствуешь ничего и не думаешь ни о
чем, кроме того, что в следующее мгновение упадешь сам. Именно так было с
Анг Дава и мною. Сначала мы замерли, словно вросли в скалу. Несчастье
произошло так быстро, что невозможно было поверить в него, и мне казалось,
что если я взгляну вверх, то увижу Фрея на его месте впереди. Но его там не
было — он лежал маленьким пятнышком на белом снегу далеко внизу под нами.
Наконец я спустился к Анг Дава. Он был страшно потрясен и сказал сначала,
что не может идти вниз, потом все же пришел в себя. Мы начали спуск крайне
медленно и осторожно, так как знали, что в теперешнем состоянии легко можем
сорваться сами. Примерно на полпути я заметил что-то черное на снегу, прошел
туда и поднял фотоаппарат Фрея. Затем мы продолжали спуск и подошли к нему
самому. Он был мертв, конечно; ни один человек не смог бы пережить такое
падение.
Оставшуюся часть пути мы несли Фрея на себе; поблизости от лагеря нас
встретили остальные шерпы и помогли. На следующий день мы похоронили его --
не на самом леднике, где его унесло бы движением льда, а на морене рядом,
сложив на могиле каменную пирамиду. Печальные, возвращались мы в Дарджилинг.
Только теперь я заметил, что палец, который я так больно ушиб, пытаясь
схватить Фрея, был сломан — первое мое серьезное повреждение за все годы в
горах.
Итак, думал я, мой возраст приближается к сорока. "Критический"
возраст. И хотя сам я отделался благополучно, мне пришлось участвовать в
трех экспедициях с человеческими жертвами... Нанга Парбат, Нанда Деви, пик
Канг... "Что будет дальше?" — спрашивал я, и мне становилось не по себе.
Ведь мне еще оставалось два года до сорока.
НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ВЕСНОЙ)
Нанга Парбат, Нанда Деви, пик Канг, Кашмир, Гархвал, Непал и даже
Тибет. Я исколесил всю карту. Я восходил на много гор, видел много
ландшафтов, пережил много приключений. Оставалось самое главное --
Чомолунгма, Великая. Прошло пять лет с тех пор, как я вообще видел ее — во
время странного молниеносного похода с Денманом, — и четырнадцать лет, как
я поднялся по ней на большую высоту и получил звание Тигра. Порой я начинал
сомневаться, удастся ли мне когда-нибудь еще побывать на ней. Или боги по
какой-то им одним известной причине навсегда увели меня от этой горы,
которая так дорога моему сердцу?
Но боги были милостивы. Я снова попал на Эверест — снова и снова.
Последние годы моего "критического периода" стали великими годами моей
жизни.
Эверест, к которому я вернулся после многолетнего перерыва, был не тем
Эверестом, который я знал раньше. Теперь атаки велись не с севера, а с юга,
а восходить на гору с новой стороны — это почти то же, что восходить на
совсем другую гору. Причины изменения маршрута были политические. Все же,
хотя гора стала в известном смысле новой, она оставалась давней знакомой для
меня — даже в большей степени, чем та, к которой я четырежды подходил со
стороны Тибета и Ронгбука. Дело в том, что южный маршрут пролегает через
Солу Кхумбу, страну моего детства, и, хотя я никогда не пробовал совершать
восхождение с этой стороны, я ее знал лучше всего по своим мечтам и
воспоминаниям.
После восемнадцати долгих лет мне предстояло опять увидеть мать. Снова
я буду стоять возле нее на горных пастбищах, возле Тами и смотреть на "Гору,
через которую не может перелететь ни одна птица". Мне предстояло возвращение
домой в двух смыслах этого слова.
Как уже говорилось, в 1950 году Тильман и американец Чарлз Хаустон
прошли от Катманду через Солу Кхумбу к южному подножию Эвереста. В следующем
году Эрик Шиптон возглавил большую экспедицию для проверки возможностей
штурма с этой стороны. Ни один из этих отрядов не поднимался особенно
высоко. Тильман и Хаустон не имели необходимого снаряжения даже для
частичного восхождения, а Шиптону и его людям преградила путь большая
трещина на ледопаде, который спускается к леднику Кхумбу. К тому же первая
группа подтвердила мнение Мэллори, разглядывавшего этот путь сверху, с Лхо
Ла, много лет тому назад, что он тяжелее северного, а то и вовсе не
проходим.
Тем не менее, поскольку Тибет был закрыт, южный путь оказался
единственным. Оставалось либо штурмовать Эверест с юга, либо вовсе
отказаться от попыток.
Но к 1952 году изменился не только маршрут, изменилось кое-что еще. До
сих пор на протяжении всей истории восхождений Эверест оставался
исключительно "английской горой". Единственными представителями других
западных наций, побывавшими хотя бы вблизи горы, были Хаустон и датчанин
Ларсен, который в 1951 году прошел от Кхумбу до Ронгбука, однако никто,
кроме англичан, не ступал на саму гору. Теперь же предстояла перемена — и
большая перемена. Ибо если Тибет в прошлом впускал только англичан, то Непал
был готов открыть доступ для альпинистов всех стран. И первыми прибыли
швейцарцы.
Для меня был великий день, когда эта новость дошла до Дарджилинга. Из
Швейцарии пришло два письма: одно прямо на мое имя, другое — миссис
Гендерсон, секретарю Гималайского клуба; и в обоих меня просили быть
сирдаром. Мне предстояло не только попасть наконец снова на Эверест, но
совершить восхождение вместе с людьми, которых я предпочитал в горах всем
остальным. Конечно, я не знал всех членов экспедиции, однако встречал ее
руководителя Висс-Дюнана за несколько лет до этого в Дарджилинге. Двое
других, Рене Диттерт и Андре Рох, были моими старыми знакомыми по Гархвалу,
и я не сомневался, что остальные придутся мне по душе не меньше. Согласен ли
я? — спрашивалось в письмах. С таким же успехом можно было спросить, хочу
ли я есть и дышать. Несколько дней я вел себя так, что Анг Ламу и девочки
сочли меня одержимым.
Финансовой стороной дела занимался Гималайский клуб, мне же поручили
подобрать шерпов. Швейцарцы хотели иметь тринадцать человек из Дарджилинга,
еще десять рассчитывали нанять в Солу Кхумбу. Однако я быстро убедился, что
далеко не все горели таким желанием, как я, пойти на Эверест. Прежде всего
они помнили неприятности с прошлогодней экспедицией Шип-тона. Многие
непальские носильщики утверждали тогда, что им выплатили жалованье не
полностью. К тому же произошел скандал из-за фотоаппарата, который не то
пропал, не то был украден. Наконец, по окончании экспедиции носильщики не
получили бакшиша.
Я возражал: "Допустим. Но какое это имеет отношение к швейцарцам?" И
тут оказалось, что многие были склонны обвинить во всем саму гору. Они
вообще не хотели идти туда. Эверест, мол, слишком велик, слишком опасен;
взять его с юга невозможно. Даже великий "тигр" Ангтаркай, сирдар 1951 года,
не хотел идти на этот раз. Он побился об заклад со мной на двадцать рупий,
что швейцарцы, как и люди Шиптона, никогда не одолеют большую трещину на
ледопаде Кхумбу.
В конце концов мне удалось собрать тринадцать надежных носильщиков, и
ранней весной — "экспедиционный сезон" для всех шерпов-восходителей — мы
выступили в путь, чтобы встретиться со швейцарцами в Катманду. Помимо тех,
кого я уже знал, приехали еще шесть альпинистов и двое ученых. Члены
экспедиции производили на меня впечатление не только сильных восходителей,
но и прекрасных людей. После 1947 года Диттерт и Рох участвовали в
нескольких других экспедициях и были теперь уже опытными ветеранами, а
остальные относились к числу лучших альпинистов Женевского кантона. Наиболее
известным среди них был, пожалуй, Раймон Ламбер. Хотя я встретил его
впервые, он очень скоро стал моим товарищем по высотным восхождениям и самым
близким и дорогим другом.
— Вот я привез с собой медведя, — сказал Диттерт, представляя его.
Ламбер пожал нам руки; большой и улыбающийся, он сразу же пришелся всем
по душе. Мне бросилось в глаза, что у него необычно короткие, словно
обрубленные ботинки, а вскоре я узнал причину. Много лет назад он попал в
ураган в Альпах, обморозился и потерял все пальцы на обеих ногах. Это не
помешало ему, однако, оставаться одним из лучших швейцарских проводников, не
помешало также подняться впоследствии чуть не до вершины Эвереста.
В Катманду нам пришлось основательно потрудиться. Здесь на новый
аэродром близ города были доставлены тонны продовольствия и снаряжения из
Швейцарии. Мы разобрали груз и передали непальским носильщикам, которые
должны были доставить его в Солу Кхумбу. Как обычно, не обошлось без
перепалки с носильщиками из-за жалованья. Однако на этот раз все разрешилось
легче, и я льщу себя мыслью, что тут была и моя заслуга. Дело в том, что я
отказался от обычного процента, причитающегося сирдару с жалованья
носильщиков. Таким образом, они получили все сполна без какого-либо
дополнительного расхода для экспедиции. Мы смогли выступить из Катманду в
назначенный день, 29 марта. В мои обязанности сирдара входило распределять,
кто что несет; при этом я следовал системе, выработанной на основе
длительного опыта. Те носильщики, которые после отдыха первыми были готовы в
поход, несли наш общий дневной продовольственный паек и кухонное
оборудование, с тем чтобы по окончании перехода вечером быстрее поспел обед.
Следующие несли палатки и личное имущество, необходимое для ночевки. И
наконец, последним поручалась доставка той части продовольствия и
оборудования, которая предназначалась для использования в горах. Если они на
какое-то время замешкаются в пути, большой беды не случится; зато плохо,
когда большая часть каравана подходит к месту разбивки лагеря и потом часами
ждет продукты и палатки.
От Катманду до Намче-Базара около двухсот девяноста километров. Мы
потратили на этот путь шестнадцать дней. Большую часть дороги мы шли на
восток, затем последние несколько дней на север, и все время подъем --
спуск, подъем — спуск, через хребты и долины, из которых и состоит почти
весь Непал. На старом тибетском маршруте вьючных животных можно было
использовать почти до подножия Эвереста, здесь же такой возможности не было.
Вообще-то дорога вполне подходит для них — как-никак это один из основных
путей сообщения между Непалом и Тибетом, — но по дну каждой долины
протекает река, и ни одна лошадь, ни один мул не способны одолеть
раскачивающиеся висячие мосты, по которым только и можно пройти через реку.
В этом важнейшая причина того, что непальцам испокон веков приходилось
носить грузы на собственных спинах. И по сей день каждый путешественник в
этой стране вынужден поступать так же.
Подъем — спуск, подъем — спуск. Каждый день через очередной гребень,
с которого виден уже следующий. Но мы не только несли и карабкались. В пути
мы разрабатывали планы восхождения, узнавали друг друга; и остальные шерпы,
как и я, быстро полюбили швейцарцев. Диттерт — ему предстояло руководить
самим восхождением — оказался живым и веселым человеком; рядом с ним
невозможно было оставаться мрачным. Он так носился кругом, что мы прозвали
его Кхишигпа — Блоха. Ламбера нам представили в качестве Медведя, и это
прозвище шло к нему не меньше, чем к Тильману, так Ламбер и остался Балу. Он
не знал ни одного восточного языка и лишь очень немного говорил
по-английски, поэтому мы объяснялись главным образом на пальцах. Тем не
менее мы быстро научились понимать друг друга.
После нескольких переходов ландшафт стал меняться. По-прежнему мы шли
вверх-вниз, вверх-вниз, но теперь уже больше вверх, чем вниз. Скоро рисовые
поля остались позади, и наш караван вступил в леса, перемежающиеся с полями
ячменя и картофеля. Изменилось и население. Здесь жили уже не индуисты, а
буддисты, не непальцы, а монголы. Примерно на десятый день мы вступили в
страну шерпов; прошли через более низменные области Солу, затем стали
подниматься по бурной Дудх Коси в сторону Кхумбу и Намче-Базара. Для меня
настали волнующие дни — мы приближались не только к Чомолунгме, но и к
моему родному дому. На каждом шагу попадалось что-нибудь знакомое, и я не
знал, кричать ли от радости или плакать от волнения. Приход в Намче был
великим событием не только для меня, но и для всех шерпов, давно не бывавших
на родине; боюсь, что на короткое время экспедиции пришлось обходиться без
нас. Весть о нашем приближении, конечно, значительно опередила экспедицию, и
казалось, что здесь собрались все шерпы в мире, чтобы приветствовать нас и
отпраздновать свидание. Даже моя мать, такая старая, пришла пешком из Тами,
и я сказал ей:
— Ама ла, я здесь наконец.
После восемнадцати лет разлуки мы обняли друг друга и всплакнули.
Однако радости было больше, чем слез. Надо было столько услышать,
увидеть, рассказать. Мама держала на руках одного из своих внучат. Были с
нею и три мои сестры, а кругом — множество всяких родичей, которых я не
видел с детства или которые еще не родились, когда я ушел из дому. Они
принесли с собой подарки, угощение и чанг. Впрочем, так поступили чуть ли не
все жители Кхумбу. Конечно, мы не нуждались ни в каком особом поводе для
того, чтобы устроить праздник, но тут совпало так, что на следующий день
после нашего прибытия приходился непальский Новый год и второй день
европейской пасхи. Мы все объединились в песнях и плясках, дружно пили чанг.
Позднее я выбрал время осмотреть Намче. Почти все оставалось по-старому.
Однако произошли некоторые изменения. Меня особенно порадовало, что
появилась школа, разумеется маленькая, всего с одним учителем. Ему
приходилось особенно трудно потому, что у шерпов нет письменности, и
преподавание велось на непальском языке. Но я был очень рад хоть такой школе
и подумал, что это хорошее предзнаменование для будущего нашего народа.
Мы располагали только одним днем, чтобы отпраздновать свидание и
осмотреться. Затем снова началась работа. Непальских носильщиков, которые
шли с нами из Катманду, рассчитали, и они двинулись обратно. Как мы и
намечали, десять лучших кхумбуских шерпов присоединились к дарджилингским,
чтобы участвовать в высокогорных переходах. А сверх того чуть ли не половина
местного населения пошла за нами, взявшись донести наш груз до базового
лагеря. Среди них были не только мужчины, но и женщины, в том числе моя
младшая сестра Сона Дома и племянница Пху Ламу, дочь умершего брата. Многих
других дарджилингских шерпов тоже сопровождали из Намче-Базара родственники;
таким образом, мы выступили в горы как бы одной большой семьей.
Ламы Тьянгбоче приняли нас очень тепло. Правда, я не совсем уверен, что
европейцы были довольны приемом, потому что в угощение входило большое
количество тибетского чая с солью и прогорклым яковым маслом, а я редко
видел европейца, который был бы в состоянии проглотить много этого напитка.
Один Ламбер показал себя героем, — а может быть, просто у него "тибетский
желудок"? Если остальные отпивали немного и глотали через силу, стараясь не
обидеть хозяев, то Ламбер не только выпил все до дна, но принялся затем за
чашки своих товарищей. Весь день они потом ждали, когда он заболеет, однако
ожидания не оправдались.
— Quel espece d'homme!31 — бормотали друзья Ламбера с восхищением и
благодарностью.
Около монастыря мы находились уже на высоте 3700 метров, но настоящие
горы начинались дальше. Мы шли по тому же пути, что Тильман и Хаустон и
экспедиция Шиптона в 1951 году: на восток от Дудх Коси, вверх по крутым
ущельям между красивыми пиками Тавече и Ама Даблам к леднику Кхумбу,
спускающемуся с высоких перевалов юго-западнее Эвереста. Все это время мы
видели только часть Эвереста. Гора почти целиком закрыта своим южным соседом
— Лхоцзе и западным — Нупцзе; из-за них выглядывает лишь самая вершина --
белое пятно на фоне холодного голубого неба. Нижняя кромка ледника отвечала
примерно самому высокому месту, на которое я забирался мальчишкой, когда пас
яков. На противоположной стороне горы я, конечно, побывал гораздо выше, зато
теперь мне предстояло идти по совершенно новым для меня местам.
Как-то вечером в лагере царило страшное возбуждение: ученые-швейцарцы
вернулись из очередного похода и сообщили, "что обнаружили загадочные следы.
На следующий день кое-кто из нас решил сходить на то место — полоска
мягкого снега у ледника, на высоте примерно 4900 метров. И действительно, на
снегу виднелись следы, следы йети, точь-в-точь такие, какие попались мне на
леднике Зему около Канченджанги в 1946 году.
Следы были ясные и отчетливые, и даже швейцарцы, хотя и расстроились,
подобно всем белым, увидев то, чего не могли объяснить, признали, что
никогда еще не видели таких следов. Ученые тщательно замерили их, получилось
двадцать девять сантиметров в длину и двенадцать сантиметров в ширину при
длине шага в пятьдесят сантиметров. Следы тянулись в один ряд, без начала и
конца. Сколько ученые ни искали, им не удалось обнаружить ни самого йети, ни
других следов. Я хотел бы быть в состоянии рассказать больше. Я хотел бы сам
знать больше. Но я не знаю.
22 апреля мы разбили базовый лагерь на леднике Кхумбу на высоте 5000
метров. Оттуда большинство местных шерпов вернулись в Намче, но человек
тридцать — сверх десяти, участвующих в восхождении, — швейцарцы просили
остаться, чтобы помочь перенести дрова и продовольствие до следующего
лагеря.
Прямо перед собой мы видели теперь, как ледник упирается в высокую
стену изо льда и снега. А в верхней части стены находился перевал Лхо Ла,
который отделял нас от Тибета и с которого я в 1938 году смотрел на эту
сторону горы. Но сейчас мы глядели не на Лхо Ла. Мы глядели направо, на
запад: там, по узкому проходу между Эверестом и Нупцзе, спускалось к леднику
нагромождение ледяных обломков — ледопад. Именно на этот ледопад смотрели в
свое время, покачивая головами, Тильман и Хаустон; здесь потерпел неудачу
Шип-тон со своими людьми, и здесь предстояло сделать попытку нам, притом
успешную попытку, если мы хотели выйти в Западный цирк и дальше по
направлению к вершине.
На леднике погода временами портилась, но ненадолго, и мы продвигались
хорошо. Выступив с базы вверх, мы разбили у ледопада лагерь 1, после чего
швейцарцы стали искать проход дальше. Они разделились для этой цели на два
отряда; в один вошли Диттерт, Ламбер, Обер и Шевалье, в другой — Рох,
Флори, Аснер и Гофштеттер. Альпинисты чередовались на тяжелой работе по
прокладке маршрута, вырубке ступеней и навешиванию перильных веревок.
Висс-Дюнан, старший по возрасту среди всех остальных, возглавлял работы в
базовом и первом лагерях; штурмовой группой руководил Диттерт. На этой
стадии я, как сирдар, наблюдал за заброской грузов по мере разбивки лагерей;
шерпы ходили вверх-вниз, вверх-вниз бесперебойно, точно соблюдая график.
Ледопад оказался очень серьезным препятствием. Словно мы прокладывали
путь в белых джунглях. К тому же здесь было опасно; повсюду нас подстерегали
то ледяные башни, готовые в любой момент обрушиться вниз, то скрытые под
снегом глубокие расселины. Те шерпы, которые ходили с Шиптоном годом раньше,
совершенно не узнавали дорогу, а может быть, и узнавать было нечего, потому
что ледопад находится в постоянном движении. Швейцарцы силились нащупать
проход. Везде их останавливали непреодолимые ледовые стены и расселины.
Тогда они поворачивали и искали новый путь, вырубали ступени, закрепляли
веревки, а мы, шерпы, шли за ними с ношами. В укрытом месте на полпути вверх
по ледопаду мы разбили лагерь 2. Оттуда начинался еще более трудный участок.
Но мы продолжали пробиваться вверх. Несчастных случаев не было, и наконец мы
стали выходить на уровень Западного цирка.
— Уже немного осталось, — твердили швейцарцы обнадеживающе.
А Ламбер, который не только видом напоминал медведя, но и работал за
десятерых, оборачивался и восклицал с улыбкой:
— Са va bien! (Все в порядке!)
Но вот, почти у самого верха, мы встретились с тем, чего все время с
беспокойством ожидали, — большая трещина, которая остановила отряд Шиптона
год назад. Действительно, устрашающее зрелище — широкая, не перепрыгнуть,
глубокая, дна не видать, и тянется через - весь ледопад от склона Эвереста
да склона Нупцзе. Что оставалось делать? Что можно было сделать? Швейцарцы
ходили взад и вперед по краю, изучая каждый метр. Несколько часов они ломали
головы над тем, как перебраться на ту сторону, но так и не придумали ничего.
Было уже поздно, и пришлось возвращаться в лагерь 2. На следующий день вышли
снова. После долгих поисков им пришла в голову мысль одолеть трещину
"маятником". Аспер, самый молодой, вызвался попробовать. Однако он потерпел
неудачу. Повиснув на веревке, которая была закреплена верхним концом на краю
трещины, он мог раскачаться и достигнуть противоположной стороны, но не мог
зацепиться за гладкий лед ни руками, ни ледорубом и каждый раз, возвращаясь
обратно, сильно ударялся о ближний край. "Маятник" не оправдал себя, но
швейцарцы продолжали поиски; если бы они остановились там же, где Шиптон,
это означало бы крушение всех надежд и ожиданий. И они нашли наконец путь. В
одном месте внизу, на глубине примерно двадцати метров, торчал выступ вроде
полки или платформы. Похоже было, что по этому выступу можно пройти к
противоположной стенке, которая выглядела здесь не такой крутой. Снова выбор
пал на Аспера. Товарищи осторожно спустили его вниз, ему удалось пройти по
выступу, вскарабкаться вверх и выбраться на ту сторону! Напряженная работа
на такой высоте оказалась настолько утомительной, что он несколько минут
лежал без движения, собираясь с силами и восстанавливая дыхание. Но вот
Аспер в полном порядке, а значит, и все в порядке! Коль скоро по ту сторону
трещины есть хоть один человек, она уже не представляет собой серьезного
препятствия. Сначала закрепили веревку, с которой перебрался Аспер,
перебросили еще несколько концов, соорудили целый веревочный мост, и вскоре
казавшаяся непреодолимой трещина могла быть без труда преодолена даже
носильщиками.
Это была большая победа. Мы испытывали такую радость, словно уже
ступили на вершину Эвереста. Ведь мы пробились дальше, чем кто-либо до нас,
первыми изо всех людей вышли к Западному цирку. "Ага, Ангтаркай, — подумал
я. — С тебя двадцать рупий!" Увы, я до сих пор не получил их.
Швейцарцы поднялись еще выше и разбили лагерь 3, за ними пришли
носильщики. Всего из базы к цирку надо было перенести две с половиной тонны
груза. Если считать по двадцать килограммов на ношу — больше на этой высоте
не унесешь, — то это означало сто двадцать пять переходов. Теперь пришел
мой черед стать "блохой". Я без конца ходил вверх-вниз, вверх-вниз, следя за
тем, чтобы соблюдались маршрут и график. Правда, большую помощь оказывали
другие шерпы-ветераны, и среди них Сарки, Аджиба и мой старый друг Дава
Тхондуп. Впрочем, даже самые молодые и неопытные парни делали все, что от
них требовалось.
Чтобы дать представление о том, насколько все это было сложно, приведу
несколько строк из записей Диттерта:
{"1 мая.} Двенадцать шерпов поднимаются в лагерь 2. Из них шестеро
ночуют там вместе с Аила и Пасангом, которые пришли в лагерь раньше. Таким
образом, сегодня вечером в лагере 2 восемь шерпов. Остальные шестеро
возвращаются в лагерь 1, где сегодня отдыхают Сарки и Аджиба.
{2 мая.} Шесть шерпов поднимаются в лагерь 2, Сарки и Аджиба ведут
ночевавших там в лагерь 3.
{3 мая.} Еще четверо шерпов идут в лагерь 2. Еще десять шерпов выходят
из лагеря 2 в лагерь 3".
И так день за днем.
Мы находились теперь на высоте 6000 метров, и некоторые из швейцарцев
стали уже ощущать разреженность воздуха, особенно Аспер и Рох, которым
пришлось немало потрудиться при форсировании трещины. Помню, как-то вечером
восходители сидели и обсуждали этот вопрос и кто-то сказал, что особенно
волноваться тут нечего: мол, все чувствуют себя плохо, пока не
акклиматизируются, даже шерпы.
— За исключением вот этого, — возразил ему товарищ, указывая на меня.
— Еще бы! У него трое легких.
— Чем выше, тем он только лучше чувствует себя. Они рассмеялись, и я
рассмеялся тоже. Хотя, как это ни странно, во всяком случае, последнее из
сказанного ими было правдой. Со мной в горах всегда так: чем дальше, тем
быстрее я иду, словно ноги, легкие, сердце — все работает лучше. Чем это
объясняется, не знаю, но так оно и есть. И я думаю, в этом заключается
причина моих успехов, именно это придавало мне не только силу, но и волю
идти дальше, благодаря этому моя высокогорная жизнь — не только труд и
усилия, но также и любовь. Глядя в этот вечер на морозное сумеречное небо, я
ощущал внутри себя волну сил, тепла и счастья.
И я подумал: "Да, я чувствую себя хорошо. И все идет хорошо..." Я
глянул на Ламбера.
— Зa va bien, — сказал я, улыбаясь.
Может быть, в этот раз мы наконец-то будем идти и идти до самого
осуществления мечты...
Мы проникли в Западный цирк, где не бывал до нас ни один человек, ни
одно живое существо, кроме, возможно, залетной птицы. Глубокая, заполненная
снегом долина около семи километров длиной и трех шириной; налево Эверест,
направо Нупцзе, впереди белая стена Лхоцзе. Подойдя совсем вплотную к горе,
видишь ее не всю. Так было и с Эверестом — его верхняя часть терялась в
вышине над нами. Но мы знали, каким путем идти, потому что путь был только
один: вверх через весь цирк до подножия Лхоцзе, затем по крутому снежному
склону с левой стороны Лхоцзе до большого седла между двумя вершинами --
Южного седла. Потом... Но дальше мы даже не решались думать. Сначала надо
было добраться до седла.
Три недели мы жили и работали в Западном цирке. Впрочем, швейцарцы
называли его иначе и лучше — долина Безмолвия. Конечно, временами здесь
завывал ветер. Иногда раздавались мощные раскаты — где-то в горах срывалась
лавина. Однако чаще царила великая снежная тишина, нарушаемая только нашими
голосами и дыханием, скрипом ботинок и вьючных ремней.
Мы разбили лагерь 4, нашу передовую базу, примерно посередине цирка,
затем лагерь 5 у подножия Лхоцзе. Порой поднималась буря, и нам приходилось
отсиживаться в палатках; но в целом мы продвигались по графику, и это было
чрезвычайно важно.
Подобно всем весенним экспедициям на Эверест, мы шли вперегонки с
муссоном. Нам надо было успеть не только подняться, но и спуститься с
вершины прежде, чем он разразится.
Лагерь 5 располагался на высоте примерно 6900 метров, Южное седло еще
на девятьсот с лишним метров выше. Путь, который мы выбрали, чтобы выйти к
седлу, начинался от верхней части цирка, следовал по глубокому кулуару во
льду и проходил затем вдоль огромного скального ребра, которое швейцарцы
назвали Йperon des Genevois, или Контрфорс женевцев. Как и на ледопаде,
требовались тщательная разведка, повторные попытки, бесконечное вырубание
ступеней и навешивание веревок; в этой работе участвовали и шерпы и
швейцарцы. Я работал в это время главным образом вместе с Ламбером. Не
потому, чтобы кто-нибудь приказал, — просто так получилось. И я был очень
доволен, потому что мы ладили хорошо и составляли сильную двойку.
К началу последней недели мая все приготовления были завершены. На
полпути к седлу устроили склад, а кое-кто из альпинистов прошел еще выше,
почти до вершины Контрфорса женевцев. Теперь мы были готовы к штурму Южного
седла. В состав отряда, подобранного для этого штурма, — а также в случае
удачи для первой попытки взять вершину — входили Ламбер, Обер, Флори и я; с
нами шли Пасанг Пхутар, Пху Тарке, Да Намгьял, Аджиба, Мингма Дордже и Анг
Норбу. Мне приходилось выполнять двойную работу. Я оставался по-прежнему
сирдаром шерпов и отвечал за заброску грузов, но теперь был еще и членом
штурмовой группы, "действительным членом" экспедиции. Впервые я удостоился
такой большой чести. Я поклялся себе, что буду достоин ее.
Первый выход состоялся 24 мая, однако погода заставила нас повернуть
обратно. На следующий день — новая попытка, на этот раз более удачная. Мы
шли по заранее вырубленным ступеням, и ноша была не слишком велика; сначала
мы продвигались довольно быстро. Однако через час случилась первая беда: у
Аджиба внезапно поднялась температура, и он вынужден был повернуть обратно.
К счастью, мы ушли еще не очень далеко, и он мог возвращаться один;
остальные поделили его груз и продолжали восхождение. К полудню мы вышли к
нашему складу, где пополнили ношу поднятыми туда заранее палатками,
продовольствием, топливом и кислородными баллонами. Кислород пока только
несли, не пользуясь им. Наших запасов хватало только на то, чтобы
пользоваться кислородом у самой вершины, где без него — кто знает! — могло
оказаться вообще невозможно жить.
Мы шли еще четыре часа, всего восемь с тех пор, как покинули цирк. Мы
сравнялись с вершиной Нупцзе, 7827 метров, поднялись довольно высоко по
Контрфорсу женевцев, и до седла оставалось немного. Однако солнце спускалось
все ниже, и заметно похолодало. А тут еще Анг Норбу и Мингма Дордже
остановились," сложили свои ноши и сказали, что пойдут вниз, потому что
выдохлись и боятся обморозиться. Я стал было спорить, но швейцарцы
возразили:
— Не надо, они сделали что могли. Пусть идут.
И они были правы. Когда человек выложил все свои силы, притом в такой
обстановке, в какой мы находились, он сам лучший судья своим действиям;
вынуждать его поступать иначе — значит рисковать причинить ему вред, а то и
совсем погубить человека. Итак, Анг Норбу и Мингма Дордже повернули обратно.
Снова оставшиеся поделили дополнительную ношу, однако все унести не смогли,
большая часть осталась до другого раза. Вдруг что-то хлестнуло меня по лицу.
Это был спальный мешок Обера; каким-то образом он отцепился, ветер подхватил
его и унес, словно большую птицу.
Мы прошли еще один час, потом еще, но тут начало темнеть, и, хотя
оставалось совсем немного, мы поняли, что сегодня нам до Южного седла не
добраться. Остановились, отрыли площадку на крутом ледяном склоне и
поставили две палатки. Трое швейцарцев забрались в одну; Пасанг Пхутар, Пху
Тарке, Да Намгьял и я — в другую. Ветер крепчал, порой казалось, что нас
снесет. Но мы держались, и мне удалось даже после повторных попыток сварить
немного супа. Затем мы решили поспать, однако было слишком холодно. В
маленьких палатках мы лежали чуть ли не друг на друге, стараясь согреться;
ночь казалась бесконечной. Наконец настало утро, неся с собой хорошую
погоду. Мы посмотрели вверх — седло совсем близко. Сегодня мы будем там!
С бивака выступили вчетвером: Ламбер, Обер, Флори и я. Пху Тарке и Да
Намгьял пошли обратно за оставленным грузом, Пасанг остался их ждать. Наша
четверка шла все вверх и вверх, но на этот раз восхождение затянулось не
слишком долго, и около десяти часов настало великое мгновение. Лед и камень
под нами выровнялись, мы достигли вершины Контрфорса женевцев. А впереди
лежало наконец Южное седло. Вернее, даже не впереди, а под нами, потому что
контрфорс возвышается над седлом со стороны Лхоцзе метров на полтораста, и
нам теперь предстояло спускаться. Сам я не дошел до седла: швейцарцы
двинулись дальше, захватив мою ношу, а я вернулся тем же путем, чтобы
встретить остальных трех шерпов и помочь им нести.
Я надеялся встретить их поднимающимися вверх, однако просчитался,
пришлось идти до самого бивака.
Пху Тарке и Да Намгьял были там, поднялись, как было условлено, со
своим грузом, но дальше не пошли, а Пасанг Пхутар, остававшийся на биваке
все время, лежал и стонал в палатке.
— Я заболел, — сказал он мне. — Заболел и умираю.
— Ничего подобного, — ответил я. — Ты поправишься. Ты встанешь
сейчас и понесешь груз на Южное седло.
Он сказал, что не может. Я ответил, что он должен. Мы спорили, я
выругал его, потом поколотил, чтобы он убедился, что еще не умер. На этот
раз дело обстояло совсем иначе, чем когда те двое решили вернуться. Если не
доставить грузы на седло, альпинисты там погибнут. А если я оставлю Пасанга
лежать в палатке, он умрет и в самом деле, а не только в своем воображении.
Он был действительно болен, выбился из сил и чувствовал себя скверно. Но
идти он еще мог. И должен был.
— Пошли! Пошли, Жокей! — подгонял я его. (Мы звали его Жокеем потому,
что он был маленького роста и нередко участвовал в скачках в Дарджилинге.) В
конце концов мне удалось поднять его на ноги и вытащить из палатки. Мы
взвалили ноши на спины и пошли. Мы лезли, карабкались, спотыкались и
добрались наконец все четверо до макушки Контрфорса женевцев, а оттуда вниз
на седло. Теперь мы наконец-то имели все необходимое и могли начинать штурм
вершины.
Много диких и пустынных мест видал я на своем веку, но ничего подобного
Южному седлу. Оно лежит на высоте 7879 метров между Эверестом и Лхоцзе и
совершенно лишено мягкого снегового покрова — голая, смерзшаяся площадка
изо льда и камня, над которой не переставая проносится ветер. Мы были почти
на наибольшей высоте, когда-либо достигнутой в горах человеком, а над нами
возвышалась еще громадной горой вершина Эвереста. Самый удобный путь шел,
как нам казалось, вверх по снежному склону, затем по гребню, но как пойдет
восхождение, мы не могли знать, пока не окажемся там. Мы даже не видели
главной вершины, она укрылась за несколько более низкой Южной вершиной.
Настала ночь. Над седлом завывал ветер. Мы с Ламбером делили палатку на
двоих и всячески старались согреться. Правда, эта ночь не была такой
тяжелой, как предыдущая, но все же нам пришлось нелегко. Утром стало ясно,
что остальные шерпы не в состоянии продолжать подъем. Жокей все собирался
умирать, причем было видно, что он по-настоящему болен; остальные
чувствовали себя немногим лучше. Швейцарцы понимали, что для штурма вершины
необходимо разбить еще один лагерь, 7, на гребне над нами, и предложили Пху
Тарке и Да Намгьялу специальное вознаграждение, если они попытаются
перенести снаряжение. Однако оба отказались. Они не только выбились из сил,
но и пали духом; не только не хотели идти выше, но умоляли и меня не делать
этого. Однако я стоял на своем не менее решительно, чем они, и в конце
концов было найдено единственно возможное решение. Мы подняли Жокея на ноги
и крепко привязали его к Пху Тарке и Да Намгьялу, после чего они втроем
двинулись вниз, а мы четверо стали готовиться к дальнейшему восхождению. Без
помощи ушедших мы могли нести лишь небольшую часть необходимого для лагеря 7
имущества, и надежды на успех заметно сократились. Однако делать было
нечего.
И вот мы вышли в путь двумя связками — Обер с Флори, Ламбер со мной.
Мы карабкались час за часом — от седл...
