Тенцинг Норгей. Тигр снегов
страница №7
...а вверх по крутому снежному склону кподножию юго-восточного гребня, затем по самому гребню. Погода стояла ясная,
гора защищала нас от западного ветра, тем не менее мы шли очень медленно --
из-за высоты и трудностей, связанных с поиском надежного пути. У нас была с
собой только одна палатка, которую нес я, и на один день продовольствия;
сверх того каждый нес по небольшому кислородному баллону. Впервые в горах я
пользовался кислородом, однако он помогал нам мало. Аппараты действовали,
только когда мы отдыхали или останавливались, а на ходу, когда кислород был
нам нужнее всего, они отказывали. И все-таки мы продолжали восхождение.
Достигли высоты 8200 метров, пошли еще дальше. "Мой личный рекорд побит, --
подумал я. — Мы выше, чем в 1938 году по ту сторону горы в лагере б".
Однако до вершины оставалось еще свыше шестисот метров.
На высоте 8405 метров мы остановились. Дальше идти в этот день не
могли. Как я уже говорил, мы несли очень небольшой груз. Вероятно, швейцарцы
собирались в этот день произвести только разведку, оставить возможно выше
палатку и немного продовольствия, спуститься обратно и вернуться наверх уже
после того, как подойдут еще носильщики. Но погода стояла на редкость
хорошая. Мы с Ламбером сохранили некоторый запас сил. Я увидел небольшую,
почти ровную площадку, на которой можно было поставить палатку, показал на
нее и сказал:
— Следовало бы переночевать здесь сегодня.
Ламбер улыбнулся — он явно думал то же, что и я. Обер и Флори догнали
нас, они переговорили втроем с Ламбером, и было решено, что первые двое
уйдут вниз, а мы останемся. Утром, если погода удержится, попробуем взять
вершину.
Обер и Флори сложили свои ноши. "Берегите себя", — сказали они со
слезами на глазах. Они были в хорошей форме, как и мы с Ламбером, и могли
тоже остаться с такой же надеждой на успех, как мы. Но у нас была только
одна палатка и очень мало продовольствия, и они без единого слова принесли
жертву. Так принято в горах.
Обер и Флори ушли. Вот они превратились в маленькие точки, вот исчезли
совсем. Мы поставили палаточку, спотыкаясь и задыхаясь от напряжения,
однако, закончив работу, сразу же почувствовали себя хорошо. Погода стояла
такая ясная, что мы даже посидели немного снаружи в угасающем свете солнца.
Не зная языка друг друга, мы не очень-то могли беседовать. Впрочем, мы и не
ощущали особенной потребности говорить. Я указал рукой кверху и произнес
по-английски:
— Завтра — вы и я.
Ламбер улыбнулся и ответил:
— Зa va bien!
Стемнело, стало холоднее, и мы забрались в палатку. Примуса у нас не
было, но мы и не хотели есть. Ограничились небольшой порцией сыра, который
запили несколькими глотками снеговой воды. Спальных мешков мы тоже не имели;
лежали вплотную один к другому, хлопая и растирая друг друга, чтобы
поддерживать кровообращение. Думаю, что мне от этого было больше пользы, чем
Ламберу, потому что я среднего роста, а он такой длинный и огромный, что я
мог согревать его только по частям. И все же он заботился не о себе, а обо
мне; особенно он боялся, что я отморожу ноги.
— Мне что, — говорил Ламбер, — у меня пальцев нет. Но ты свои ноги
береги!
О сне не могло быть и речи. Да мы и не хотели спать. Лежа неподвижно
без спальных мешков, мы, наверное, замерзли бы насмерть. Поэтому мы возились
и растирались, растирались и возились, а время шло бесконечно медленно...
Наконец в палатку проник серый рассвет. Окоченевшие, промерзшие насквозь, мы
выбрались наружу и осмотрелись. Увиденное нас не обрадовало — погода
ухудшилась. Она не испортилась безнадежно, бури не было, но небо на юге и
западе затянули тучи, усилившийся ветер хлестал по лицу ледяными
кристалликами. Раздумье длилось недолго, и, как всегда, нам не нужны были
слова. Ламбер показал большим пальцем в сторону гребня, я улыбнулся и
кивнул. Мы слишком далеко зашли, чтобы сдаваться. Надо сделать попытку.
Казалось, ушел не один час на то, чтобы надеть кошки окоченевшими
руками. В конце концов мы двинулись в путь. Выше, выше, очень медленно,
почти ползком, три шага — отдых, два шага — отдых, один шаг — отдых. Мы
несли с собою три кислородных баллона, но они по-прежнему не действовали в
движении, и кончилось тем, что мы бросили их, чтобы облегчить ношу. Примерно
через каждые двадцать метров мы менялись местами, чередуясь в тяжелой работе
по прокладыванию пути. К тому же, пока задний .выходил вперед, передний мог
постоять спокойно и передохнуть. Прошел час, второй, третий. В общем лезть
было не так уж трудно, но приходилось соблюдать крайнюю осторожность: с
одной стороны гребня открывалась бездонная пропасть, с другой — тянулся
нависший над пустотой снежный карниз. Местами подъем становился круче,
приходилось вырубать ступени. Здесь особенно ловко поднимался Ламбер. Со
своими укороченными ступнями, без пальцев, он умещался на самом ничтожном
выступе, словно козел.
Еще один час прошел. Он показался нам долгим, как день или даже неделя.
Погода все ухудшалась, то и дело налетал туман с вьюгой. Даже мое "третье
легкое" начинало отказывать. Горло пересохло, болело от жажды; временами
утомление брало верх, и мы ползли по снегу на четвереньках. Один раз Ламбер
обернулся и сказал что-то, но я не понял его. Немного погодя он снова
заговорил; я увидел, как он улыбается сквозь толстый защитный слой
глетчерной мази, и понял.
— Зa va bien! — говорил Ламбер.
— Зa va bien! — ответил я.
Но это была неправда. Дело не шло хорошо, и мы оба знали это. Однако
так уж повелось у нас. Если все идет хорошо — "Зa va bien", если же нет, то
все равно "Зa va bien".
В такие моменты человек думает о многом. Я думал о Дарджилинге, о доме,
об Анг Ламу и девочках. Я думал о Диттерте, который поднимался снизу со
вторым штурмовым отрядом, о том, что если нам не удастся взять вершину, то,
может быть, они сделают это. Я думал: "Нет, мы сами дойдем до вершины, это в
наших силах! Но сможем ли мы потом вернуться обратно?" Вспомнились Ирвин и
Мэллори, как они исчезли навсегда по ту сторону горы примерно на этой же
высоте. Потом я перестал думать. Мозг словно окаменел, Я превратился в
машину, шел и останавливался, шел и останавливался, шел и останавливался...
Вот мы опять остановились. Ламбер стоял неподвижно, пригнувшись в
сторону ветра, и я знал, что он обдумывает наше положение. Я попытался
думать и сам, но это было даже еще труднее, чем дышать. Я посмотрел вниз. На
сколько мы поднялись? Метров на двести по вертикали, подсчитал позднее
Ламбер, и потратили на это пять часов. Я посмотрел вверх. Вот Южная вершина
в ста пятидесяти метрах над нами. Это еще не вершина, а только Южная
вершина. А за ней...
Я верю в бога. Я верю, что иногда, когда человеку приходится особенно
трудно, бог подсказывает, как поступать, и он подсказал это Ламберу и мне.
Мы могли бы идти дальше. Возможно, смогли бы даже дойти до вершины. Но
спуститься уже не смогли бы. Продолжать значило погибнуть. И мы не стали
продолжать — остановились и повернули обратно... Мы достигли высоты около
8600 метров, побывали ближе всех к вершине Эвереста, поднялись на рекордную
высоту. Но этого оказалось мало. Мы отдали все силы — и этого тоже
оказалось мало. Мы молча повернули. Молча пошли вниз. Вниз по длинному
гребню, мимо верхнего лагеря, снова вдоль гребня, вниз по снежному склону.
Медленно-медленно. Вниз, вниз, вниз.
Таков был предел, достигнутый Ламбером и мной. На следующий день мы
спустились вместе с Обером и Флори с седла к Западному цирку, а нам на смену
поднялась попытать счастье вторая группа — четверо швейцарцев и пятеро
шерпов. Поначалу у них дело шло лучше, чем у нас, они преодолели расстояние
от цирка до седла за один день, но дальше везение кончилось. Весь отряд
заболел горной болезнью. Ветер усиливался, мороз крепчал, и через трое суток
они вернулись, так и не дождавшись возможности совершить попытку штурма.
Что ж, мы не пожалели сил. И я приобрел хорошего друга.
НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ОСЕНЬЮ)
— Но ведь сейчас осень, — сказала Анг Ламу.
— Да, осень.
— Ты еще никогда не ходил в горы в это время года.
— Никогда.
— Так зачем же это понадобилось тебе теперь?
— Затем, что нам надо попытаться снова, — ответил я. — Мы должны
испробовать все.
Много лет говорилось о том, чтобы отправиться на Эверест осенью. Зимой,
понятно, о восхождении не могло быть и речи. Летом наступал период муссонов,
с бурями и лавинами. Зато осенью восхождение представлялось возможным, и
некоторые считали, что в это время года погода может оказаться даже лучше,
чем весной. Однако до швейцарцев в 1952 году никто не сделал практической
попытки. Швейцарцы не могли ждать до следующей весны по той простой причине,
что на 1953 год непальское правительство обещало Эверест англичанам. Если
швейцарцы думали сделать еще попытку, надо было делать ее в этом же, 1952
году, когда они одни имели разрешение. Вернувшись летом на родину, они
обсудили вопрос и приняли решение: повторная попытка состоится...
Только двое участников весенней экспедиции смогли приехать во второй
раз: Габриель Шевалье, возглавивший новый отряд, и Раймон Ламбер, — его,
мне кажется, не удалось бы удержать, даже если бы его связали и сели на него
верхом. С ними приехали четверо новых спутников: Артур Шпехель, Густав
Гросс, Эрнест Рейсе и Жан Бузио, а также фотограф-альпинист Норман
Диренфурт, сын знаменитого швейцарского исследователя Гималаев32, принявший
американское гражданство. Пригласили и меня, не только в качестве сирдара,
но и в качестве полноправного члена экспедиции, и я с гордостью принял
почетное приглашение. Как и в прошлый раз, я составил шерпский отряд в
Дарджилинге, причем в него вошли многие участники весеннего похода. В начале
сентября мы опять были в Катманду.
По числу участников экспедиция несколько уступала предыдущей, но зато
снаряжения стало больше. Весной некоторых припасов оказалось в обрез, и
швейцарцы решили на этот раз запастись поосновательнее, тем более что осенью
обычно холоднее. В результате наш караван насчитывал около четырехсот
человек — швейцарцев, шерпов и непальцев-носильщиков; и если я раньше
сравнивал одну экспедицию с военным отрядом, то теперь можно было говорить о
целой армии. Я не помню, чтобы хоть одна экспедиция выступила в поход совсем
без осложнений и затруднений. На этот раз речь идет о Диренфурте. Из-за
своего американского паспорта он никак не мог получить непальскую визу и в
ожидании ее все еще сидел в Индии. Мы оставили шерпа Анг Дава дожидаться его
в Катманду в течение двух недель и доставить к нам, если все наладится.
Всю вторую половину сентября мы шагали вверх-вниз по горам Непала.
Муссон начался в этом году с опозданием, а потому задержался дольше; большую
часть времени стояла отвратительная погода. Столько дождя и грязи я не видал
за всю мою жизнь. Многие заболели, в том числе Шевалье. А когда мы подошли к
Солу Кхумбу, стало совсем плохо — по мере подъема мы столкнулись не только
с сыростью, но и с холодами, и непальские носильщики чувствовали себя без
специальной одежды все хуже. На четырнадцатый день мы преодолели перевал на
высоте примерно 4000 метров, называющийся Шамунг-Намрекпи Ла, что в старину
толковалось как "перевал, где ваша шляпа касается неба". Здесь было как в
хорошую бурю на высокой горе.
Многие непальцы совершенно выбились из сил, а двое даже умерли позднее
— печальное начало для экспедиции.
Все это привело к тому, что многие носильщики ушли. Впрочем, мы
заблаговременно сообщили в Кхумбу, что нам нужны шерпы-носильщики. Когда
отряд к концу месяца пришел в Намче-Базар, муссон прекратился и на небе не
было ни облачка. Снова мы, шерпы, свиделись со своими семьями и друзьями. Я
навестил мать и сестер. Снова были пляски, веселье, чанг. Как и весной, мы
наняли много местных шерпов взамен непальцев и выступили со всем нашим
грузом дальше. Мне кажется, я никогда не видел вершину Эвереста так
отчетливо, как в те дни: ветер почти совершенно очистил черную скалу от
снега, оставив лишь легкое белое облачко вокруг самой макушки.
Базовый лагерь разбили, как обычно, в верхней части ледника Кхумбу,
после чего стали прокладывать путь через ледопад. Все изменилось за лето,
приходилось искать новый маршрут, но приобретенный опыт значительно облегчал
работу. Мы приготовились также к преодолению трещин, захватили с собой из
Намче-Базара жерди и доски и сооружали из них мостики. А для большой трещины
в верхней части ледопада, которая причинила нам столько хлопот, припасли
длинную деревянную лестницу. Наш веревочный мост был еще цел, но из-за
летнего снегопада -опустился в нее на несколько метров.
В это время нас догнали Диренфурт и Анг Дава; теперь группа была в
полном составе. Впрочем, по-настоящему мы никогда не были в полном составе.
В этой экспедиции постоянно кто-нибудь болел. Одно время в опасном состоянии
находился шерп Анг Норбу: у него образовалась громадная опухоль на шее.
Доктор Шевалье накачал его пенициллином, но это явно не помогало, и он решил
сделать операцию. Палатка-столовая в лагере 1 превратилась в лазарет; на
долю Рейсса, Шпехеля и мою выпало держать Анг Норбу, пока доктор будет
резать ему шею. Не могу сказать, чтобы это поручение пришлось мне по душе --
трудно было поверить, что в одном человеке может содержаться столько крови и
гноя. Впрочем, операция прошла успешно, и спустя несколько дней Анг Норбу
был здоров.
Выше ледопада мы вышли в Западный цирк, или в долину Безмолвия. Только
теперь уже там не царило безмолвие, а день и ночь завывал сильный ветер.
Иногда он изменял направление, и мы слышали вой лишь в вершинах над нами, но
потом снова обрушивался на нас, как страшный дикий зверь, спущенный с цепи
богами. В это время мы не могли ни работать, ни передвигаться, только
старались уберечь самих себя. И все же мы мало-помалу поднимались.
Одновременно мало-помалу надвигалась зима. У нас было превосходное
снаряжение. Особенно мне понравилась обувь — высокие, по колено, сапожки из
оленьих шкур; никто не обморозил ног. Однако мы уже начали сомневаться,
окажется ли вообще возможным существовать на больших высотах, если здесь, в
цирке, такой мороз и ветер.
В конце октября мы разбили лагерь 5 у подножия стены Лхоцзе и
приготовились к штурму Южного седла. План предусматривал, что мы в основном
пойдем по весеннему маршруту — вверх по ледяным склонам и кулуарам до
Контрфорса женевцев. Мы разделились на отряды и принялись вырубать ступени и
крепить веревки. Однако едва началась эта работа, как произошел несчастный
случай. Это было 31 октября. Шевалье и Шпехель находились вместе с
несколькими шерпами на крутом склоне неподалеку от лагеря 5 — всего четыре
связки по три человека. Внезапно сверху донесся гул, и на них посыпалось
множество битого льда. Это не была большая лавина, просто несколько обломков
сорвалось с верхней части склона; обычно такой обвал не опасен. Одиннадцать
человек из двенадцати отделались благополучно. Они прикрыли головы и
прижались возможно теснее к склону, так что в худшем случае их ударяло
обломками по плечам. Однако шерп Мингма Дордже, связанный вместе с Аджиба и
моим юным племянником Топгеем, очевидно, смотрел как раз в тот момент вверх,
потому что его ударило прямо в лицо. В следующий миг он безжизненно повис на
веревке, и остальные двое удерживали его, стонущего, с окровавленным лицом.
На такой крутизне невозможно передвигаться быстро, и прошло некоторое
время, прежде чем товарищи смогли подобраться к ним. Шевалье, Шпехель и
помогавшие им шерпы подошли к раненому и стали медленно спускать его в
лагерь 5, как вдруг случилась новая беда. На этот раз не посчастливилось
четвертой связке, в которую входили шерпы Айла, Норбу и Мингма Хрита. Один
из них, видно потрясенный случившимся, споткнулся и заскользил вниз. И вот
уже все трое катятся кувырком по склону; падение прекратилось только на
ровной площадке метрах в шестидесяти от коварного места.
Снова потребовалось некоторое время, чтобы подойти на помощь. Остальные
продолжали осторожно спускать Мингму Дордже. В конце концов все были внизу,
и доктор Шевалье оказал пострадавшим первую помощь; их уложили на надувные
матрацы, принесенные из лагеря 4. Из троих сорвавшихся Мингма Хрита сломал
ключицу, Айла и Да Норбу отделались царапинами и синяками. Они вряд ли могли
принести экспедиции какую-нибудь пользу в дальнейшем, но зато хоть не было
сомнений в том, что они поправятся. Хуже обстояло дело с Мингма Дордже.
Оказалось, что он ранен не только в лицо: острый обломок льда вошел в тело
около ключицы и поразил легкое. Несколько часов спустя Мингма Дордже умер,
несмотря на все усилия доктора Шевалье.
Я находился вместе с другими в лагере 4, когда произошло несчастье.
Печальная новость быстро дошла до нас, и мы поспешили наверх. Все шерпы,
разумеется, были очень расстроены, но швейцарцы чуть ли не еще больше,
потому что они очень серьезно воспринимали свои обязанности в отношении
носильщиков и считали себя ответственными. Они попросили меня даже
переговорить с людьми: если большинство из-за этой трагедии не захочет идти
дальше, восходители без слов согласятся. Мы, шерпы, сидели и обсуждали
вопрос до глубокой ночи. Понятно, что у всех было очень тяжелое настроение.
Некоторые довольно мрачно смотрели на наши перспективы, однако в конце
концов все согласились, что нельзя подводить швейцарцев. Надо идти вперед,
пока возможно. На следующий день пострадавших переправили в базовый лагерь,
а Мингму Дордже похоронили на боковой морене цирка, между лагерями 4 и 5. Мы
сложили над ним высокую каменную пирамиду и приставили к ней деревянный
крест, на котором написали имя покойного и дату гибели. Затем мы
распрощались с нашим другом — первой жертвой Эвереста после Мориса Уилсона,
пошедшего на восхождение в одиночку в 1934 году.
Было решено искать новый путь на Южное седло. Еще весной мы опасались
падающего льда в кулуаре у Контрфорса женевцев, а теперь случилась беда,
погиб человек, и мы не хотели терять зря еще людей. Не один день ушел на то,
чтобы разработать новый маршрут — не прямо от цирка к седлу, а правее по
склонам Лхоцзе, где опасность лавин казалась меньшей. Мы установили во время
первой экспедиции, что для перехода от цирка до седла мало одного дня. Даже
идя по старому маршруту, пришлось бы разбивать еще один лагерь; па новом
маршруте, значительно более длинном, мы решили разбить два лагеря.
Предстояло опять приниматься за трудную, утомительную работу, связанную с
высокогорными восхождениями: разведка пути, вырубание ступеней, закрепление
веревок, переноска тяжелых грузов. В общей сложности мы навесили на этом
участке около семисот пятидесяти метров веревок. Постепенно на белой стене
горы возникли еще два лагеря — 6 и 7.
Мы шли все дальше, забирались все выше. Ламбер и я, понятно, опять
составили одну связку и большую часть времени шли впереди, прокладывая путь.
Оба мы находились в отличной форме — "Зa va bien!", к тому же часто
пользовались кислородом; на этот раз аппараты оказались намного лучше, чем
весной. Однако на такой высоте человек может не только что работать, а
просто жить всего лишь короткое время, да еще в такой ветер и мороз. С
каждым днем все ближе надвигалась зима. Ни туч, ни буранов, как перед
муссоном, небо оставалось ослепительно чистым, но мороз стоял такой, что
пронизывал до костей даже сквозь самую теплую одежду. А хуже всего, что дни
становились все короче и короче. К двум часам пополудни солнце исчезало за
гребнем Нупцзе; с этой минуты до следующего утра не было спасения от
леденящего холода.
Мы ходили вниз, вверх, снова вниз. Однажды ночью в лагере 4 в цирке
разразилась страшная буря. Мы с Аджиба, находясь в палатке вдвоем, еле
удерживали ее на месте. Внезапно послышался слабый крик, мы выбрались с
трудом наружу и увидели, что палатка Нормана Диренфурта, стоявшая рядом с
нами, свалилась. Диренфурт был в это время одним из больных — ларингит и
высокая температура. Он настолько ослаб, что теперь никак не мог выбраться
из-под палатки. Мы с Аджиба принялись за работу и с огромным трудом натянули
палатку снова, причем ветер чуть не унес нас через весь цирк вместе с нею.
Погода начала оказывать плохое воздействие на нас не только физически,
но и психически. Некоторые шерпы потеряли всякий интерес к работе, они
думали только о том, как уйти вниз, подальше от ветра и мороза; мне
приходилось подолгу спорить с ними и даже ругаться, чтобы заставить браться
за дело. Сверх того постоянно кто-нибудь болел или прикидывался больным, и
базовый лагерь на леднике превратился в лазарет. Кончилось тем, что мы
остались совершенно без людей на склоне Лхоцзе и мне пришлось спускаться до
самой базы за пополнением. На базе много говорили о йети. Один из
носильщиков за несколько дней до этого увидел его поблизости от того места,
где мы обнаружили следы весной. По его словам, йети был ростом около
полутора метров, покрыт густой коричневой шерстью и передвигался на задних
лапах. Голова заострена кверху, широкие скулы, мощные челюсти, которые йети
угрожающе оскалил, тараща глаза в упор на носильщика, словно собирался
напасть на него. Потом йети вдруг зашипел, повернулся, убежал и больше не
показывался. Я сам говорил с носильщиком, который рассказывал об этой
встрече, и убедился, что нет никаких оснований не верить ему. Собственно,
его слова подтвердили уже сложившееся у меня впечатление, что йети --
большая горная обезьяна.
Однако у нас было дел по горло и без йети.
— Пошли! Пошли! — подгонял я людей на базе. — Нам надо влезть на
гору. Давай!
В конце концов мне удалось собрать небольшую группу, и я повел ее через
ледопад и цирк на склон Лхоцзе, где нас ждала работа.
Через неделю с небольшим все было готово: ступени, веревки, верхние
лагеря и снаряжение. Но если мы хотели попасть на Южное седло и выше, надо
было поторапливаться: наступала уже середина ноября, зима приближалась
всерьез. Для первой попытки назначили группу из десяти человек. В нее вошли
Ламбер — руководитель, Рейсе и я — восходители и семь наиболее крепких
шерпов, помогавших нам с грузом. Это были Анг Темпа, Пемба Сундар, Анг
Ньима, Анг Намгьял, Гундин, Пемба и Топгей — большинство молодые и
неопытные. Но они переносили ветер и холод лучше многих ветеранов, и я
горжусь тем, что самым молодым был мой племянник Топгей — ему исполнилось
всего семнадцать лет.
От цирка мы поднялись до лагеря 6, затем до лагеря 7. 19 ноября
выступили к Южному седлу. Подъем был не очень крутой, потому что лагерь 7 на
склоне Лхоцзе лежал уже довольно высоко и большая часть пути вела по
диагонали к макушке Контрфорса женевцев и лежащему за ним седлу. Тем не
менее мы двигались медленно, прокладывая путь по нетронутому снегу, и
носильщикам то и дело приходилось ждать, пока мы с Ламбером и Рейссом
вырубим ступени и закрепим веревки. Подъем начался около девяти утра. В 16
часов 30 минут мы находились на вершине выступа, а немного спустя ступили на
седло — вторично в этом году. Уже стемнело, ветер и мороз достигали
невероятной силы. Казалось, прошел не один час, прежде чем нам удалось
разбить лагерь около еще видимых следов весеннего похода; едва натянули две
палатки, как шерпы мгновенно нырнули в них. Спорить с ними было бесполезно.
Мы с Ламбером и Рейссом имели важное преимущество при восхождении --
кислород. Шерпы шли без кислорода и совершенно выбились из сил. Итак, мы
продолжали возиться втроем, пока не поставили еще две палатки. Теперь настал
и наш черед забраться в укрытие и отдохнуть. Чуть ли не вся пища
превратилась в камень; все же мне удалось сварить немного шоколада и напоить
всех. Началась еще одна ночевка у самой верхней точки земли.
Выше цирка мы ставили двойные палатки, одну внутри другой, однако здесь
даже это плохо помогало. А когда они терлись одна о другую на сухом ледяном
ветру, тесное пространство внутри наполнялось электрическими искрами,
которые так и потрескивали возле наших голов. У Ламбера был с собой
маленький термометр — он показывал минус тридцать градусов. Ламбер
определял впоследствии скорость ветра в двадцать семь метров в секунду,
причем это была постоянная скорость, а не порывы. Теперь даже он не считал,
что все хорошо. Наконец настало утро. Буря не утихала, тем не менее мы
приготовились выступать дальше. Другого выбора не было — или двигаться, или
замерзать насмерть. На завтрак нам удалось подогреть немного чаю, и все.
Затем мы вышли в путь. Остальные шерпы рвались вниз, а не вверх, и упрекнуть
их за это было трудно; однако только один из них, Гундин, был по-настоящему
болен, и остальные согласились в конце концов продолжать восхождение. Наш
лагерь на седле был теперь восьмым по порядку; носильщики несли на своих
спинах снаряжение для маленького лагеря 9, который мы надеялись разбить на
предвершинном гребне.
Однако лагерь 9 так и остался на спинах носильщиков. Было уже 11 часов
30 минут, когда мы наконец собрались выступить. Еще почти час ушел на то,
чтобы пересечь седло и начать восхождение по снежному склону, ведущему к
гребню. На ледяной стене мы увидели останки разбившегося орла. Хотя мы
отнюдь не летели, приходилось напрягать все силы, чтобы нас не унесло
ветром. Благодаря кислороду наша тройка шла несколько впереди остальных. За
полгода до этого мы с Медведем поднимались здесь гораздо легче, хотя и с
плохими кислородными аппаратами. Теперь же нам не помогали и хорошие
аппараты. Ветер и мороз были слишком сильными. Защищенные тремя парами
рукавиц пальцы все же утратили чувствительность. Губы, нос — все лицо
становилось синим.
Носильщики позади нас еле двигались. Оставалось единственно разумное --
и единственно возможное — решение: повернуть обратно, и мы знали это.
Однако для нас с Ламбером это было ужасное решение. Мы совершали уже вторую
попытку, мечтой нашей жизни стало взять Эверест вместе, а если мы повернем
теперь, выдастся ли нам еще когда-нибудь такой случай? Будь мы одни, мы,
возможно, и пошли бы дальше. Я не говорю утвердительно — пошли бы или могли
пойти, я говорю — возможно; уж очень нам хотелось. Но позади нас брели
обессиленные шерпы, рядом стоял Рейсе, мрачно покачивая головой. Мы
остановились и простояли так некоторое время, сжавшись в комок от ветра. Не
будь так холодно, что слезы замерзали на глазах, я бы, наверное, разрыдался.
Я не мог глядеть на Ламбера, он — на меня. Мы повернули и пошли вниз.
Швейцарцы впоследствии говорили, что гора "стряхнула" нас. А уж после
этого мы лишились всякой надежды на повторную попытку. В том месте, где мы
сдались, метрах в трехстах над седлом, пришлось сбросить большую часть
груза. На седле задержались лишь настолько, сколько было необходимо, чтобы
забрать с собой Гундина (еще немного, и он замерз бы насмерть). Здесь
осталось лежать около полутораста килограммов груза, заброска которого
стоила нам таких трудов. Теперь ничто не имело значения — только выбраться
поскорее из этого ада, лежащего так близко к небу. Это было состязание с
морозом, бурей, смертью.
Ночь мы провели совершенно обессилевшие в лагере 7, где нас встретил
доктор Шевалье. На следующий день спустились до лагеря 5 в цирке. Никто даже
не говорил о повторной попытке; думаю, среди нас не было такого, кто
согласился бы подняться и на три метра вверх по горе... Мы думали лишь о
том, чтобы уйти вниз, вниз, прочь от этого мороза, туда, где можно дышать,
есть и спать, можно согреть руки и ноги, прогреть все кости. И мы шли вниз
по цирку, по ледопаду, к леднику. После всего перенесенного нам показалось,
что мы попали в жаркую Индию. Каким-то чудом никто не обморозился серьезно,
никто не потерял даже пальца. А может быть, тут дело не в чуде, а в
превосходном качестве нашей одежды и снаряжения. Как бы то ни было, мы все
пришли вниз, кроме бедного Мингмы Дордже. Нас "стряхнули", обратили в
бегство, но мы остались живы.
В Намче-Базаре я вновь повидал мать и сестер. Когда туда дошла весть о
смерти Мингмы Дордже, одна из моих сестер очень взволновалась за меня. Она
забрала детей и поднялась до лагеря 1 у подножия ледопада, неся корзину
вещей, которые, по ее мнению, могли мне понадобиться. Тогда я не видал ее,
потому что был высоко на горе, но зато теперь от души поблагодарил.
— Увидимся в следующем году, — сказал я им, стараясь казаться
веселым, хотя, конечно, не знал, что принесет мне следующий год.
В начале декабря мы шли обратно по холмам Непала. Позади остался
Эверест, окутанный зимними бурями. "Сердце обливается кровью", — записал
доктор Шевалье, думая о нашей второй неудаче; и мы все ощущали то же самое.
Однако к нашей грусти примешивалась, как мне кажется, и некоторая гордость,
потому что мы знали — никто в подобных условиях не смог бы сделать больше
того, что сделали мы. Мы продолжали шагать. Дождь лил не переставая. И тут в
довершение всего я вывихнул ногу — первый "несчастный случай" за все мои
экспедиции на Эверест. Остальную часть пути мне пришлось проделать, опираясь
на две лыжные палки вместо костылей.
Дни напролет мы ходили мокрые до костей. Нога болела, меня лихорадило.
И если Эверест все еще продолжал оставаться моей мечтой, то теперь эта мечта
начинала смахивать на бред больного.
ТЕПЕРЬ ИЛИ НИКОГДА
В Катманду нас встретили так, словно мы вернулись победителями, а не
побежденными. Король лично вручил мне непальскую медаль Пратап Бардхак.
Однако к этому времени я совсем расхворался и еле соображал, что происходит.
Меня трепала малярия, поднялась высокая температура, но главное, сказывалось
напряжение двух экспедиций в один год. Как всегда, швейцарцы отнеслись ко
мне с исключительным вниманием. Они доставили меня на самолете из Катманду в
Патну, в Северной Индии, где я провел десять дней в больнице "Святое
семейство", учрежденной американскими миссионерами-католиками.
После этого швейцарцы выехали на родину, в Европу. Остальные шерпы
вернулись поездом в Дарджилинг; я остался в больнице. Порой у меня
поднимался такой жар, что я бредил. Мне казалось, что я снова на Эвересте,
борюсь с морозом и ветром. Потом температура спадала, и я часами лежал
совершенно неподвижно, не в силах поднять руки, даже открыть глаза... "Да,
— думал я, — это было чересчур. Две экспедиции. Ветер и мороз. Да еще две
обязанности сразу — сирдар и восходитель. Слишком много работы, слишком
много ответственности..." Я ощущал страшную слабость во всем теле. Затем
снова поднималась температура.
Я вышел из больницы, потеряв семь килограммов. Когда я несколько дней
спустя вернулся в Дарджилинг, родные пришли в ужас.
— Тебе надо отдохнуть теперь, — сказала Анг Ламу. — Отдыхать весь
год, чтобы как следует поправиться.
И поначалу я только кивал, ничего не говоря, на большее у меня просто
недоставало сил.
Между тем шел уже 1953 год. Весть о двух швейцарских экспедициях
облетела весь мир, и я получал письма из многих стран с приглашением
участвовать в восхождениях, намечавшихся на весну. Еще в больнице в Патне
мне вручили письмо от майора Чарлза Уайли, который звал меня снова на
Эверест с английской экспедицией; сам он должен был заведовать
транспортировкой грузов. А затем и в Дарджилинге миссис Гендерсон из
Гималайского клуба принялась уговаривать меня.
— Вы ведь часто ходили с англичанами, — настаивала она. — Они так
просят именно вас.
Однако Анг Ламу возражала, а я был еще слишком слаб, слишком устал,
чтобы решиться. Миссис Гендерсон вооружилась терпением, понимая мое
состояние, и в течение недели посылала мне молоко и "Овальтин", чтобы я
скорее восстановил свои силы.
Я отдыхал и думал. Думал о швейцарцах, о двух предпринятых ими великих
усилиях, о том, как счастлив и горд я был возможностью идти на восхождение с
ними. Из тех чилина-нга, с которыми мне приходилось встречаться, — а их к
этому времени набралось много — швейцарцы пришлись мне по душе больше всех.
Думаю, что, если они когда-нибудь приедут снова в Солу Кхумбу, вдоль дороги
везде буду г стоять шерпы, приветствуя их поднятыми кверху чашами с чангом.
Больше всего я желал бы пойти снова на Эверест с ними, идти по заоблачным
высотам с моим другом Ламбером и достичь наконец нашей цели. Однако
швейцарцев ждать не приходилось. Они использовали свою возможность. В 1953
году настала очередь англичан. В случае новой неудачи непальское
правительство обещало дать разрешение на 1954 год французам. Три года до
следующей попытки швейцарцев, если никто не возьмет вершину до них.
А вероятность того, что вершину возьмут, была велика. Во время нашей
весенней попытки мы с Ламбером подходили очень близко. При лучшем
кислородном снаряжении или при более устойчивой погоде мы бы дошли. И вот
теперь предстояла английская экспедиция, самая мощная, какую только можно
себе представить.
В 1952 году, когда мы были на Эвересте, отряд англичан во главе с
Шиптоном, при участии нескольких новозеландцев, совершил восхождение на
близлежащую вершину Чо-Ойю — для тренировки и испытания нового снаряжения.
Сильно облегчала задачу англичанам разведка, произведенная швейцарцами. Но
самое главное — они приготовились совершить отчаянное усилие, потому что
привыкли считать Эверест "своей" горой, а тут он грозил выскользнуть у них
из рук. Перед ними ходили на штурм швейцарцы. На очереди стояли французы,
затем опять швейцарцы. Поздней осенью 1952 года путешественники, пришедшие в
Солу Кхумбу через Нангпа Ла из Тибета, сообщили, будто на северной стороне
из Ронгбука почти одновременно с нами ходила русская экспедиция. Следовало
ожидать, что русские вскоре предпримут новую попытку33. Кольцо вокруг
высочайшей из вершин все сужалось, и можно было почти не сомневаться, что,
если англичане не победят теперь, им уже не видать победы.
Я не знал никого из участников новой экспедиции. вначале ее возглавлял
Эрик Шиптон, затем его сменил полковник Джон Хант; он много лет прожил в
Индии и совершил не одно восхождение, однако мне никогда не приходилось с
ним встречаться. С Хантом приезжал цвет английского альпинизма, а также двое
новозеландцев (новый вид чилина-нга для меня!); один из них — Эдмунд
Хиллари — участвовал как в разведывательном походе на Эверест 1951 года,
так и в экспедиции на Чо-Ойю в 1952 году. Я вспомнил осложнения, имевшие
место в 1951 году в связи с бакшишем и оплатой непальских носильщиков, и
сказал об этом миссис Гендерсон.
— Но ведь это как раз одна из причин того, почему так важно ваше
участие, — ответила она. — Вам легче других договориться с непальцами;
если вы пойдете, осложнений не будет.
— Я скоро решу, — сказал я ей. И продолжал размышлять.
На всем протяжении моего рассказа я был откровенным, хочу оставаться
откровенным и дальше. Итак, скажу откровенно, я предпочел бы идти на Эверест
со швейцарцами. Вопреки стараниям некоторых лиц извратить мою мысль это
вовсе не значит, что я невзлюбил англичан. Мне приходилось совершать
восхождения с англичанами чаще, чем с кем-либо другим, и я чувствовал себя с
ними очень хорошо, а некоторых из них, например мистера Гибсона, майора
Осместона, майора Уайта, мистера Тильмана, мистера Смайса, лейтенанта Марча,
относил к числу своих лучших и самых близких друзей. И все-таки факт, что
англичане обычно более сдержанны и чопорны, чем представители известных мне
других народов; особенно же это проявляется, как я думаю, в отношении людей
не их расы. Может быть, все дело в том, что они так долго правили на
Востоке, может быть, это заложено в самой их природе, во всяком случае, это
факт, который мы, шерпы, имели возможность наблюдать не раз, так как на
протяжении ряда лет ходим в горы с людьми многих национальностей. Швейцарцы
и французы относились ко мне как к товарищу, к равному, что невозможно для
англичанина. Англичане приветливы, они отважны, неизменно справедливы. Но
столь же неизменно существует невидимая черта между ними и прочими, между
сахибом и носильщиком; для шерпов, привыкших жить без такого рода "черт",
это может быть чревато затруднениями и осложнениями.
"Все это верно, — думал я. — Но насколько это важно? Ты ладил с
англичанами раньше, поладишь и теперь. К тому же речь идет не о приеме и не
о званом ужине, а об Эвересте... Эверест — твоя жизнь, твоя мечта. Что
будет, если ты станешь ждать французов или швейцарцев? Что ты будешь
чувствовать, если англичане возьмут вершину, а тебя не будет с ними? Для
тебя не меньше, чем для них, вопрос стоит так: теперь или никогда".
Вы думаете, у вас голова идет кругом. Принимаете решение, потом опять
начинаете колебаться, потом снова решаетесь... "Мне почти тридцать девять,
— думал я. — Я приближаюсь к концу своего "критического возраста". Сколько
я еще смогу участвовать в восхождениях? Или я уже вышел из строя из-за
переутомления и только что перенесенной болезни? Сколько раз я ходил на
Эверест? Шесть, включая Денмана. Это будет седьмой раз — счастливое число у
шерпов, как и у большинства народов. В нашей игре в кости, как у чилина-нга,
"семь" — хорошая цифра. Если семеро берутся за дело, у них больше надежд на
успех, семеро детей в семье — самое счастливое число. У моей матери было
семеро сыновей. Это будет мой седьмой поход на Эверест..."
Меня беспокоило мое здоровье. Пробыв некоторое время дома, я перестал
болеть, но по-прежнему испытывал слабость и не восстановил своего веса. А
что же будет после еще одной большой экспедиции, третьей на протяжении
немногим более года? Подобно швейцарцам, англичане хотели, чтобы я
одновременно выступал в роли сирдара и восходителя, а я уже сказал себе, что
такая комбинация — это чересчур. Но как же быть? Я думал так усиленно, что
почти не спал по ночам. "Если так будет продолжаться, — подумал я, — то я
только опять заболею". И вот однажды я вышел из дому, направился к миссис
Гендерсон и сказал: "Хорошо, я пойду". Чего я не мог сказать ей, что мне и
сейчас трудно выразить надлежащим образом, — я решил идти потому, что иначе
просто не мог.
Но одно дело было сказать "да" миссис Гендерсон, другое — убедить Анг
Ламу.
— Ты слишком слаб, — возражала она. — Ты опять заболеешь или
поскользнешься на льду, упадешь и убьешься.
— Что ты, я буду осторожен, — сказал я. — Как всегда.
— Это слишком опасно.
— Мне платят за восхождение, а не за детские игры. Я должен делать то,
за что мне платят.
— Это безрассудство, — настаивала Анг Ламу. — Тебе нет дела до меня
и до детей, нет дела до того, что будет с нами, если ты убьешься.
— Ничего подобного. Но такова моя работа, моя жизнь. Неужели ты не
понимаешь этого? Ты командуешь домашним хозяйством, и я не вмешиваюсь, зато
что касается Эвереста, я не позволю никому вмешиваться.
— Ты с ума сошел. Ты убьешь сам себя в этих горах. Ты погибнешь.
— Хорошо, я погибну. Но уж если мне придется помирать, то лучше на
Эвересте, чем под одной крышей с тобой!
Думаю, все мужья и жены иногда говорят друг с другом в таком духе. Мы
разругались, потом помирились, потом опять разругались. Наконец Анг Ламу
убедилась в моей решимости и сказала:
— Ладно, твоя взяла.
Итак, эта сторона была улажена. Однако я не менее жены беспокоился о
денежном вопросе, чем будет кормиться моя семья, независимо от того, вернусь
я или нет. Мне предлагали хорошую, по старым понятиям, оплату: основное
жалованье триста рупий в месяц (рядовые шерпы получали сто — сто двадцать
пять), в случае моей гибели семье полагалась компенсация в размере двух
тысяч рупий, то есть вдвое больше того, что было словлено со швейцарцами, и
вчетверо больше того, что было раньше. Однако в мире произошли большие
изменения, стоимость жизни заметно возросла, и даже такая оплата не
составляла достаточного обеспечения. Я решил переговорить с Рабиндранатом
Митрой, молодым образованным бенгальцем, владельцем типографии в
Дарджилинге, — за последние два года он стал моим близким другом и
советчиком. Он обещал, если со мной что-нибудь случится, устроить сбор
средств в пользу моей семьи.
Одновременно я усиленно тренировался, стараясь восстановить свою форму.
Вставал рано утром, нагружал рюкзак камнями и совершал длительные прогулки
по холмам вокруг города — так было у меня заведено уже на протяжении ряда
лет перед большими экспедициями. Я не курил, не пил, избегал пирушек,
которые обычно очень люблю. И все это время думал, планировал, строил
предположения, как пройдет мой седьмой поход на Эверест. "На этот раз ты
должен одолеть вершину, — твердил я себе. — Одолеть или погибнуть..." И
еще: "Все это так, но ты не можешь взять вершину один. Кто-то будет идти с
тобой. На большой горе ты не можешь уйти от своих спутников и подняться на
вершину один. Даже если бы ты сделал это и вернулся обратно живой, никто
тебе не поверит... На этот раз с тобой не будет Ламбера. Кто же это будет?
Кто-то будет, и мы взойдем на вершину вместе. Взойдем. Должны взойти. Либо я
возьму вершину, либо погибну..."
Вместе с миссис Гендерсон мы подобрали двадцать шерпов в соответствии с
заказом англичан. Отряд получился сильный, в него вошли большинство
ветеранов Эвереста, участники разведывательного восхождения 1951 года и
швейцарских экспедиций. Старшим по возрасту был мой давнишний друг Дава
Тхондуп. Хотя ему было уже около пятидесяти и он никогда не отказывался
выпить, если представлялась такая возможность, он оставался одним из лучших
восходителей34. Двое младших были мои племянники — Топгей, поднявшийся за
год до этого на Южное седло, и Гомбу (сын моей сестры Ламу Кипа), в котором
я также не сомневался. Памятуя осложнения 1951 года, а также слова миссис
Гендерсон, я предупредил наших людей, чтобы они не устраивали споров и
неприятностей из-за денежных вопросов — бакшиша не ожидается, и требовать
его не надо; если же возникнут недоразумения, пусть обращаются ко мне, и я
постараюсь уладить вопрос ко всеобщему удовлетворению.
Я уже приступил к исполнению обязанностей сирдара со всеми вытекающими
отсюда проблемами, а скоро мне опять предстояло стать к тому же и
восходителем. Снова меня ожидала двойная работа, которая вымотала из меня
все силы, когда я был вместе со швейцарцами. Однако ничего другого не
оставалось. Ради возможности пойти на Эверест я согласился бы на любую
работу, начиная с судомойки и кончая, погонщиком йети.
Выход из Дарджилинга был назначен на 1 марта, и чем ближе надвигался
этот день, тем лихорадочнее шли приготовления и тем больше мы волновались. С
нами пошли многие женщины, одни до Намче-Базара, другие до базового лагеря:
говорят, после нашего ухода Тунг Сунг Басти напоминал заброшенную деревню.
Поскольку швейцарцы побывали так близко от вершины, вероятность успешного
штурма казалась большей, чем когда-либо, и нас провожали с особенным
почетом. Когда я заходил проститься с друзьями, они клали мне на плечи
особые шейные платки — кхата. Мой друг Митра (я зеву его Роби Бабу) дал мне
с собой небольшой индийский флажок, сказав при этом: "Донеси его до
заветного места". А моя младшая дочь Нима вручила мне огрызок красно-синего
карандаша, которым рисовала в школе; я обещал донести его тоже до "заветного
места", если бог этого захочет и будет добр ко мне. Затем мы попрощались, и
я был рад, что прощание с семьей происходило дома, а не на глазах у людей,
потому что не люблю выставлять на всеобщее обозрение свои чувства в подобных
случаях.
Мы снова двинулись по знакомому пути: сначала вниз на равнину, затем
поездом на запад до Раксаула, а оттуда вверх в Непал. Мы ехали в одежде,
полученной в различных экспедициях, и представляли собой, должно быть,
живописное зрелище. В Катманду нас ждали уже несколько англичан, остальные
прибыли почти одновременно с нами. Помимо полковника Ханта, майора Уайли и
Хиллари, которых я уже упоминал выше, собралось еще семеро альпинистов: Том
Бурдиллон, Чарлз Эванс, Альфред Грегори, Джордж Лоу (он, как и Хиллари, был
из Новой Зеландии), Уилфрид Нойс, Джордж Бенд и Майкл Уэстмекотт. Приехали
также экспедиционный врач Майкл Уорд, ученый Гриффит Пью, который собирался
провести разного рода наблюдения, и Том Стобарт, кинооператор. Наконец
несколько позже прибыл корреспондент "Таймс" Джемс Моррис (его газета
участвовала в финансировании экспедиции).
Англичане встретили нас очень тепло, но, к сожалению, почти тотчас же
начались осложнения. Должен повторить здесь то, что говорил раньше, --
рассказывая о подобного рода недоразумениях, я стараюсь быть искренним,
говорить лишь о том, что происходило на самом деле, никого не обвиняя и не
упрекая. Шерпская поговорка гласит, что в большом доме не без ссор, — и,
действительно, я не помню экспедиции, в которой все прошло бы совершенно
гладко от начала до конца. Но экспедицию 1953 года отличает от других
большое внимание, которое уделяла ей впоследствии печать. Люди разного рода
стали извращать факты для своих целей, так что многое в конце концов стало
выглядеть совсем иначе, чем было на самом деле. В своей книге об экспедиции
полковник Хант (ныне бригадир сэр Джон) почти совершенно не касается имевших
место осложнений35; и, возможно, он прав, потому что составлял официальный
отчет, писал как англичанин для англичан и, разумеется, ни одно из
случившихся недоразумений не имеет какого-либо значения в сравнении с
величием совершенного. Однако каждый человек рассказывает свою историю --
точно так же, как он живет свою жизнь, — основываясь на своей собственной
точке зрения. А моя история не "официальная". Я не англичанин, я шерп, я
должен рассказывать то, что видел и пережил сам, а не кто-нибудь другой,
иначе моя книга не будет искренней и не будет ничего стоить.
Первое осложнение возникло в день нашего прибытия в Катманду и было
связано с устройством шерпов на ночевку. Нам отвели для этой цели гараж,
бывшую конюшню при британском посольстве (альпинисты разместились в самом
посольстве), и шерпам это пришлось не по душе особенно потому, что там не
было туалета. Мне трудно упрекать их за это, ведь наш народ давно уже
перерос уровень "кули"; я сообщил о недовольстве шерпов англичанам и хотел
было обратиться в гостиницу, чтобы выразить этим наш протест. Однако было
уже слишком поздно, кроме того, я стремился уладить недоразумение, а не
усугублять его. Поэтому я сказал шерпам:
— Это только на одну ночь. Постараемся устроиться возможно удобнее.
Носильщики еще поворчали, но согласились и стали укладываться;
присоединился к ним и я, хотя мне отвели отдельную комнату. Все же утром они
выразили свое неудовольствие, использовав дорожку перед гаражом в качестве
уборной. Служащие посольства страшно рассердились и принялись ругать шерпов,
да только вряд ли кто-нибудь обратил на них внимание.
Именно тут произошло мое первое знакомство с прессой; впоследствии мне
приходилось иметь с ней дело еще не раз. Я уже говорил, что часть расходов
экспедиции была оплачена "Тайме", поэтому англичане не разрешали давать
каких-либо сведений другим газетам. Между тем слух об инциденте с гаражом
быстро распространился, а поскольку я не был связан никакими соглашениями,
меня немедленно окружили журналисты.
"Ничего заслуживающего внимания не произошло", — сказал я им. Однако
не все корреспонденты добросовестны. Должен с сожалением признать, что мои
слова были извращены с целью обострить отношения. Подобно горам, пресса
может вознести человека на большую высоту и сбросить его глубоко вниз. Таков
один из мучительных уроков, которые мне пришлось усвоить в связи со взятием
Эвереста.
Как бы то ни было, несколько часов спустя и пресса и гараж остались
позади. Мы доехали на автобусе до Бхадгаона, в нескольких километрах
восточное Катманду, — там находилось снаряжение экспедиции. Начались
обычные хлопоты: упаковка груза в тюки, распределение их между
многочисленными носильщиками-непальцами и прочие дела, без которых не
отправишь в путь большой караван.
Не обошлось и тут без шума. Выяснилось, что шерпам не выдадут
экспедиционной одежды и снаряжения (за исключением спальных мешков), пока
караван не придет в Солу Кхумбу. Это задело их не меньше, чем происшествие с
гаражом.
— Почему так? — спрашивали они. — В других экспедициях нам выдавали
наши вещи сразу, мы хотим, чтобы так было и теперь.
Однако полковник Хант считал, что если не выдавать вещи сейчас, то они
лучше сохранятся для использования в горах. Я снова оказался между двух
огней, стараясь примирить обе стороны.
— Зачем столько шума из-за пустяков? — говорил я шерпам. — Если
выдадут вещи сейчас, придется самим же тащить все. А так это снаряжение
несут непальские носильщики.
В конце концов мы выступили. Подобно большинству крупных экспедиций, мы
следовали двумя отрядами с промежутком в один день. Я командовал первой
колонной, майор Уайли — второй. Уайли был отличный человек, он свободно
говорил по-непальски и очень хорошо относился к местным носильщикам. Тем не
менее у нас обоих было немало хлопот, потому что плохое начало повлекло за
собой непрестанные жалобы и недовольство. То одно было не так, то другое.
Даже из-за питания вышел спор: англичане ели в основном привезенные с собой
консервированные продукты, а шерпам покупали продовольствие на месте, шерпы
же считали, что должны есть то же, что англичане. В некоторых вопросах я
считал шерпов правыми, в других — нет и так и говорил им. Больше всего меня
злило, когда они не высказывали ничего определенного, а только ворчали и
бормотали. У меня такая натура — говорить прямо, что думаешь, и я
предпочитаю, чтобы и другие та...
