Фазиль Искандер. Морской скорпион
страница №6
...амом деле, чувствуяего состояние, радостно одобряла его.
Заира ушла в другую комнату. Сергей разделся и лег, {219} чувствуя
лицом жар все еще раскаленного очага, чувствуя тихое покачивание комнаты,
слыша сдержанные голоса женщин, и среди них голос Заиры, угадывая ее легкие
быстрые шаги. Потом он услышал, как она вошла в его комнату, что-то взяла со
стола и вышла на веранду, и он услышал повизгивание подбежавшей собаки и
понял, что она кормит ее остатками ужина. Потом он услышал голос деда из
кухни, зовущий Заиру. Она надела галоши и спустилась на кухню, и через
некоторое время дверь в кухне открылась, и Сергей услышал звук шлепнувшей
воды и понял, что дед мыл ноги. Потом опять раздались ее шаги на веранде, и
она, сняв галоши, открыла дверь, мягко и быстро ступая по полу, прошла его
комнату, вошла в другую, о чем-то тихо разговаривая с женщинами, и разговор
постепенно укорачивался, паузы между отдельными фразами делались дольше,
потом ему показалось, что он услышал, а может, и в самом деле услышал, что
она дует в лампу, и он сам погрузился в сладкий глубокий сон.
Утром он проснулся поздно и, проснувшись, почувствовал, что в доме
никого нет. Голова была совершенно ясная, и он подумал, вот что значит
хорошее деревенское вино. Он встал с кровати и теперь заметил, что его
небрежно скинутые брюки, выглаженные, висят на спинке стула, а туфли,
тщательно отмытые от деревенской грязи, стоят у кровати. Он понял, что это
она, и вспомнил вчерашнее ощущение тайного праздника, и оно восстановилось,
хотя и не с такой силой. Не слишком ли я вчера глазел на нее, подумал он с
некоторым стыдом и, одевшись, вышел на веранду.
Шел мокрый снег, и на дворе, там, где снег протаял, зеленела трава.
Умывальник висел на веранде, и Сергей умылся пахнущей дождем деревенской
водой. Никого не было видно. Он вытер лицо свежим полотенцем, висевшим тут
же, и спустился в кухню.
Заира, склонившись у очага, придвигала к огню глиняный горшок с
фасолью.
— С добрым утром, — сказала она, — зачем встали? Спали бы еще.
Сергей не мог понять, смеется она над ним или говорит всерьез. Было уже
начало одиннадцатого.
— Спасибо, я и так переспал, — сказал Сергей и присел к огню.
— Сейчас я дам вам позавтракать, — сказала она и стала накрывать на
стол. — Сварить свежей мамалыги? — опросила она. {220}
— Ради бога, не надо, — отвечал Сергей, чувствуя, что при виде
девушки проникается своим вчерашним состоянием.
Она нарезала ему хлеба, вчерашней мамалыги, поставила тарелку с сыром,
тарелку с курицей в ореховой подливе и бутылку с вином. Он выпил стакан
холодного вина и приступил к курице. Ему стало хорошо.
Она стояла перед ним, спрятав руки за фартук, все такая же свежая, с
лицом, слегка разгоряченным возней у очага. Пожалуй, она может продолжить и
вчерашний разговор, подумал он.
— А то оставайтесь до обеда, — сказала она, — пообедаете с братом, а
потом поедете.
— Нет, — сказал он, — надо ехать.
— Ждет кто-нибудь? — спросила она.
— Нет, — сказал он, невольно улыбаясь ее любопытствуй — дела...
Послушай, а я не слишком глазел на тебя вчера?
— Да нет! Что вы! — воскликнула она и, взметнув руки из-под фартука,
махнула ими. — Дедушка совсем не обиделся, он все понимает.
Другие и в расчет не берутся, подумал Сергей и, налив себе еще один
стакан вина, выпил его. Ему стало совсем хорошо.
— А знаете что, — вдруг сказала она, и руки ее под фартуком
задвигались, — я вам напишу письмо... Можно?
— Конечно, — сказал Сергей, слегка опешив.
— И вы мне будете отвечать? — Руки ее так и двигались под фартуком.
— Обязательно, — сказал Сергей и, налив себе третий стакан вина,
выпил.
Она побежала в горницу и принесла карандаш и ученическую тетрадь.
Все-таки это удивительная девушка, подумал Сергей, когда она уселась
напротив него.
— Я тут переписывалась в прошлом году с одним геологом, — сказала она
вдруг, — они лагерем стояли недалеко от нас. Так он мне перестал отвечать.
— Что же случилось? — сказал Сергей, не понимая, зачем она ему это
рассказывает.
— Не знаю, — ответила она задумчиво, — или погиб, или женился.
— Это одно и то же, — сказал Сергей.
— Как?! Как?! — воскликнула она. — По-вашему, жениться — это значит
погибнуть?
— Бывает, — сказал Сергей, любуясь ее необычайно ожившим лицом. {221}
— Ну вы даете! — расхохоталась она и упала лицом на тетрадь. --
Послушайте, — вдруг она подняла лицо и посерьезнела, — да ведь с такими
мыслями вы никогда не женитесь... Вы будете одиноким старцем...
— Ну это не обязательно, — сказал Сергей, улыбаясь ее определению и
ей самой.
— Да! Да! — повторила она голосом вещуньи. — И вы умрете одиноким
старцем!
Сергей посмотрел на нее и сказал ей глазами, что, пока существуют такие
девушки, как она, ему не грозит стать одиноким старцем. И он почувствовал,
что она поняла его взгляд. Она вспыхнула от удовольствия и сделала
непередаваемое движение головой, похожее на попытку отстраниться от поцелуя,
в то же время провоцирующее этот поцелуй. Сергею даже показалось, что она
при этом мурлыкнула что-то. Так они поговорили некоторое время, а потом она
записала большими буквами его адрес в свою тетрадку. Сергей надел пальто, и
она его провожала до ворот, мелькая легкими и быстрыми ногами в белых
шерстяных носках, чуть поеживаясь от прохлады, потому что вышла прямо в
кофте, ничего не накинув на себя.
Посреди двора они встретились с ее дедом, несшим на плече несколько
вязанок кукурузной соломы. На голове старика поверх шапки-ушанки была
нахлобучена старая фетровая шляпа, неизвестно каким образом попавшая к нему.
Шумя кукурузной соломой, старик остановился и, прощаясь с Сергеем, попросил
его достать ему порошков от кашля и прислать их ему через своего городского
племянника, которого Сергей хорошо знал, что выяснилось еще вечером во время
застолья. Сергей обещал прислать старику порошки от кашля, и они дошли до
ворот, и он попрощался с Заирой и пошел в сторону сельсовета. Сделав десяток
шагов, Сергей оглянулся и увидел Заиру, стоящую на улице и загоняющую во
двор собаку, успевшую выскочить, пока Сергей выходил из ворот. Словно
почувствовав его взгляд, она посмотрела в его сторону, и Сергей махнул ей
рукой, и она взметнула руку п ответ и несколько секунд смотрела на него
сквозь пелену снега, а потом, как показалось Сергею, неохотно пошла во двор.
Через некоторое время Сергей и в самом деле получил письмо от Заиры с
вложенной в него фотокарточкой и с просьбой прислать ей свою. Сергей читал и
перечитывал эти милые каракули с подробным описанием событий домашней и
сельской жизни и не знал, как быть.
Писать ей такое письмо, какое можно писать понравившейся {222} девушке,
он не мог. Во-первых, он знал, что письмо, отправленное в деревню, читает
каждый, кому не лень, начиная от почтаря и кончая случайным односельчанином,
которому могут передать письмо, чтобы тот его отдал адресату. Во-вторых, он
встретил ее двоюродного брата и, передавая ему таблетки от кашля для деда,
сказал ему, что получил письмо от Заиры. Он этого мог бы ему не говорить, но
сказал из присущей ему преувеличенной боязни какого-либо коварства в
отношениях с людьми. И он заметил, как ее двоюродный брат мгновенно
переменился в лице, когда узнал о письме от Заиры, как отразился на его лице
страх за честь рода и как он постепенно успокоился, когда Сергей ему
объяснил, что письмо ничего личного в себе не содержит.
И Сергей послал ей ответ, выдержанный в шутливо-дружеском тоне, такой
ответ, который мог бы прочесть любой ее родственник и односельчанин и не
нашел бы в нем ничего предосудительного. Хотя в душе его жило очарование от
той встречи, он не был уверен в себе и боялся ее подтолкнуть на любовное
сумасбродство. Он даже фотокарточку ей послал такую, где был снят не один, а
со своей племянницей, как бы затушевывая интимный смысл подарка, словно,
выходя на эту заочную встречу с ней, взял с собой свидетельницу, которая не
давала бы им оставаться один на один. И так ее домашние должны были понять
эту фотографию, если бы она им попала в руки. Кстати, присланная ею
фотокарточка оказалась ужасной, она никак не передавала особенность ее лица,
бесконечно пульсирующего сигналами души.
Через некоторое время переписка их заглохла по вине Сергея. Он пришел к
выводу, что все это ни к чему не приведет, и перестал ей писать, и,
возможно, думал он иногда, она решила, что он женился или умер.
Через год ее двоюродный брат женился и пригласил его на свадьбу,
которую он устроил в деревне, в доме у своего отца. Это была та же деревня
Анхара. Он приехал на свадьбу и сначала в огромной толпе, стоявшей во дворе
и теснившейся в комнатах в ожидании свадебного ужина, ее не заметил и решил,
что она или заболела, или уехала куда-то учиться, но вдруг из стайки
девушек, стоявших возле кухни, выскочила какая-то девушка и подбежала к
нему, и он ее узнал, только когда она при всем честном народе бросилась к
нему и поцеловала его. Она схватила его за руку и повела знакомить со своими
подружками, и он был радостно ошеломлен ее порывом, ее бесконечной
необъяснимой {223} смелостью, с которой она, держа его под руку, провела
сквозь толпу, и те, кто видел их, могли решить, что он близкий друг дома или
родственник, потому что с точки зрения патриархальных крестьян, собравшихся
здесь, такое поведение сочли бы чистым безумием. Потом их разъединили,
рассадили по разным местам, но она успела ему шепнуть, что заберет его спать
к себе домой.
Они сидели далеко друг от друга под навесом огромного свадебного шатра
из плащ-палатки, и он издали посматривал на нее, и чем больше пил, тем
пристальней, а она, ничуть не смущаясь, отвечала на его взгляд лучезарной,
ни от кого не скрываемой улыбкой.
Потом он втянулся в дурацкое состязание соседей, и много очень выпил, и
выпил бы еще больше, если бы к утру она не подошла к нему и почти силой, не
стесняясь крепкими выражениями, вырвала его из окружения пьяниц и не повела
домой.
Они шли лесной тропой, и клочья тумана висели на деревьях, цеплялись за
кустарники, белели на лесных лужайках, на одной из которых совсем близко от
тропы паслись спутанные лошади, и он, не догадываясь, что они стреножены, не
мог понять, почему они такими дикими прыжками ушли в сторону и сгинули в
тумане. Он несколько раз останавливался в пути, чтобы унять головокружение,
и, ощущая приливы нежности, притягивал ее к себе, и она не сопротивлялась
его поцелуям, но и не отдавалась им, а терпеливо пережидала эти приливы
нежности, как старшая младшего, и продолжала ласково и неуклонно вести его
домой.
Дома она ввела его в горницу, зажгла лампу и стала помогать ему
раздеваться, говоря, что она всегда раздевает брата, когда он бывает пьяным,
но он все-таки разделся сам и лег на ту же кровать, на которой когда-то
лежал.
Она куда-то вышла, и пришла в комнату с тазиком в руках, и поставила
его на полу в изголовье, и сказала, чтобы он не стеснялся, если ему будет
плохо и его начнет рвать.
— Слушай, а где все? — сквозь головокружение, собравшись с мыслями,
удивился он, что в доме никого не видно и не слышно.
— Как где? На свадьбе, — сказала она, усмехнувшись. Он снова удивился
ее необыкновенной смелости, и ему пришло в голову, что она самая
замечательная девушка на свете, что она самая великая девушка из всех,
которых он видел, что только он один, наконец, понял это, и ему захотелось
{224} все это ей объяснить, но голова так кружилась и так его мутило, что
он, соразмерив свои желания со своими возможностями, понял, что ему сейчас
не поднять этой темы. Он только поймал ее руку и положил себе на голову ее
ладонь. И она стала гладить его лоб, и он, благодарно прислушиваясь к ее
ладони, провалился в глубокую качающуюся тьму пьяного сна.
На следующий день Сергей проснулся с тяжелой головой и, стыдясь своего
вчерашнего опьянения, все-таки помнил, что особых глупостей не натворил, и
радовался этому. Тазик, слава богу сухой, все еще стоял у изголовья. Он
вышел на веранду и стал умываться. День был солнечный, и уже было довольно
жарко. Из кухни доносились голоса людей, и, судя по этим голосам, там
продолжалось праздничное застолье, отпочковавшееся от свадьбы.
Умывшись, Сергей решил промяться и пошел по зеленому дворику,
поглаживая прыгавшую вокруг него собачонку.
— Ау, засоня, — вдруг услышал он голос Заиры откуда-то сверху.
Сергей оглядел деревья, росшие вдоль плетня приусадебного участка, и
увидел на вершине большой ольхи выглядывающее сквозь зелень листвы
улыбающееся лицо Заиры. Лицо, озаренное солнцем, сияло и покачивалось вместе
с веткой, на которой она стояла.
— Что ты там делаешь? — крикнул Сергей.
— Рву вам свежий виноград, — отвечала она. На ольховом дереве, как и
на всех прочих, вилась виноградная лоза. Черные водопады спелой "изабеллы"
свисали с веток.
— Смотри не упади, — сказал Сергей.
— Я не упаду, я привыкшая, — отвечала она и, притянув к себе
виноградную плеть, стала срывать с нее кисти. — Ловите!
Она бросила ему кисть, и он, мгновенно ожив, поймал просверкнувшую на
солнце тяжелую гроздь. Часть ягод разбилась о его ладони, но кисть была
большая, и на ней было много сочных, пахучих виноградин. Она ему несколько
раз кидала грозди, и он видел сквозь зеленую листву ее радостное,
просвеченное солнцем лицо, и вспоминал свое пьяное желание объяснить ей,
какая она необыкновенная девушка, и жалел, что все-таки не сказал ей тогда
об этом, и знал, что сейчас не сможет ей этого сказать, потому что если
тогда был слишком пьян для этого, то сейчас слишком трезв.
Потом она ловко слезла с дерева, держа в одной руке небольшую корзину
винограда, и, передав ее ему, встала на {225} плетень и спрыгнула во двор.
Она взяла у него корзину и пошла вместе с ним на кухню, легко и быстро
перебирая своими загорелыми босыми ногами.
Немного поев и не соглашаясь с уговорами застольцев остаться с ними, он
распрощался со всеми, и опять Заира пошла провожать его до калитки, хотя
сильно обиделась на него за то, что он отказался брать с собой в город
виноград. Она хотела, чтобы он угостил этим виноградом свою маму, а он никак
не мог ей объяснить, что матери его мало радости от этого винограда, а ему
неохота возиться с ним долгую дорогу.
Сделав десяток шагов, он и на этот раз оглянулся, но, видно, собачка на
этот раз не выбежала на улицу, ее не было ни на улице, ни у ворот. Он
подумал, что она обиделась за виноград, а может, дело в том, что он должен
был и не сказал тех слов, которые ночью во время пьяного прозренья нахлынули
на него?
Примерно через год он узнал, что Заира вышла замуж, верней, тайно
убежала из дому с каким-то деревенским парнем. Ее двоюродный брат,
сообщивший ему об этом, был очень недоволен и сказал, что она вышла замуж за
бездельника, деревенского пижона. Сергей, узнав об этом, ничего не
почувствовал, кроме легкой печали. Дай бог, чтобы она была счастлива,
подумал он. Но, видно, она не была счастлива, и он узнал, что через полгода
она бросила своего мужа и вернулась домой.
Однажды они в городе столкнулись лицом к лицу. Она шла со своим
двоюродным братом. Увидев его, она вспыхнула, даже как бы рванулась
броситься ему на грудь и в следующее мгновение, словно вспомнив все, что с
ней случилось, погасла и, поздоровавшись виновато, нет, скорее обреченно,
опустила глаза. Сергей был потрясен этой вспышкой и этим печальным
отрезвлением, и он хотел ей сказать, что она ни в чем не виновата, что если
кто-нибудь в чем-то виноват, то только он. Но он ничего не сказал, а только
пригласил их в кафе и, выбрав удобное мгновенье, когда брат ее пошел мыть
руки, спросил ее, почему она ушла от мужа.
— Он оказался грубым, — сказала она тихо и снова опустила голову.
Бог знает, что скрывалось за этими словами. Потом Сергей уехал в
Москву, в аспирантуру Института общественных наук, и там получил еще одно
письмо от нее, в котором она, рассказывая о своей деревенской жизни,
почему-то описала лунную ночь, и Сергей понял глубокий смысл этого {226}
наивного, бедного описания, и смысл этот заключался в ее одиночестве, в
ощущении бессмысленно уходящей жизни и страстной мечте о любви. В конце она
ему желала большого счастья и обещала всегда, везде и всю жизнь любить его,
как брата. Письмо почему-то было написано красными чернилами, — видимо,
других не нашлось в доме.
Потом Сергей-узнал, что она вышла замуж за какого-то учителя и тот увез
ее в свою глухую деревушку на границе между Абхазией и Мингрелией и там они
живут.
Через год, летом, приехав в Мухус, он встретился с ее двоюродным
братом, и тот сказал, что у Заиры родился ребенок, и предложил поехать в их
деревушку и навестить ее.
Они приехали туда и очень тепло и гостеприимно были встречены Заирой и
ее мужем. Это был высокий, горбоносый, крутогрудый человек с выражением
тайной непреклонности на лице. В этой мингрельской деревне жили два десятка
абхазских семейств, и он в собственном доме устроил школу для абхазских
ребятишек и был директором и единственным учителем этой школы.
Сергею показалось, что Заира снова ожила и теперь вполне счастлива,
занятая мужем, ребенком, хозяйством.
— А ты что ж не женишься? — спросила она у него, пеленая ребенка и
укладывая его в люльку. Впервые она с ним перешла на "ты", словно, возясь с
ребенком, держа его и повертывая в своих больших ладонях, она сравнялась с
ним в возрасте и даже стала чуть-чуть старше его.
— Да не знаю, — сказал Сергей, и в самом деле не умея объяснить,
почему он не женат.
— Я же говорила, — напомнила она, — умрешь одиноким старцем, если
будешь много выбирать.
Она продолжала пеленать ребенка, повертывая его в своих больших, ловких
ладонях, и сейчас Сергею показалось, что она демонстрирует своего ребенка,
показывает его здоровую полноценность и намекает, что такой же ребенок мог
быть у него, да вот он не захотел. Во всяком случае, Сергею так показалось.
Интересно, любит ли он ее, думал Сергей о муже Заиры, и если любит, то
как? Ему когда-то казалось, что такой девушке нужна особенная,
всепоглощающая, ураганная любовь, а вот она живет с человеком, который,
кажется, целиком занят делами своей школы, и как будто бы все у них в
порядке.
К вечеру муж Заиры, звали его Валико, пригнал свою лошадь с луга, на
ночь он собирался поехать на мельницу. Въезжая на неоседланной лошади во
двор, он в воротах {227} встретился с Заирой, которая, подметя двор,
выносила из него мусор. То ли думая, что гости поглощены игрой в нарды, то
ли вообще забыв о них, Валико шутливо стал теснить на лошади свою жену, не
давая ей пройти в ворота, то и дело наезжая на нее лошадью и оттесняя ее от
ворот и не давая ей пройти стороной. И столько было иносказательной ласки в
этом наезжании лошадью и столько было нежного стеснения в ее защищающемся
жесте, в ее отворачивающемся, зардевшемся лице, что Сергей невольно опустил
глаза, словно видел такое, что не рассчитано на посторонний глаз.
И сейчас, вспоминая ту последнюю встречу и вспоминая ту свою давнюю
неосуществившуюся любовь к ней, он неудержимо захотел увидеть ее снова, и не
только увидеть, а как бы молча показать другим тайные сокровища своей души.
Жена давно просила его свезти в деревню, и он решил теперь ехать туда
вместе с женой, ребенком, Василием Марковичем и Зурабом.
Все охотно приняли его предложение, и через день они, взяв билеты,
сидели в скверике перед аэродромом, дожидаясь самолета, регулярно летавшего
в эту далекую деревню.
По скверику прогуливались большие черно-пятнистые свиньи с длинными
рылами. Пока они разговаривали в ожидании самолета, одна из свиней,
изловчившись, схватила зубами сумку, рядом с которой сидела жена Сергея, и
поволокла ее прочь.
— Сумка! — закричала жена Сергея, всплеснув руками. — Свинья!
Свинья волокла сумку, держа ее за ручку в зубах. Сергей погнался за
ней, и она бежала от него с наглым упорством, продолжая держать в зубах
сумку. Сергей схватил большой камень и швырнул в свинью. Не попал. Не бросая
сумку, свинья продолжала бежать от него рысцой. Сергей схватил другой камень
и, догоняя свинью, сумел хрястнуть ее этим камнем по спине. Тут свинья
неохотно бросила сумку и убежала. В сумке лежала буханка белого хлеба --
Сергей знал, что это редкость для далекой деревни, живущей на мамалыге и
чуреке, — несколько бутылок коньяка и три плитки шоколада, по числу детей
Заиры. Он знал, что у нее сейчас трое детей. К счастью, ничего не
пострадало.
Возвращаясь с сумкой к остальным, Сергей подумал, что это символическая
сцена. Она означает, что сначала {228} свинство чуть было не победило его,
но потом ему удалось победить свинство и возвратить свои ценности.
Когда самолет взлетел и полетел к востоку, Сергей взял за руку девочку
и пошел с ней в кабину летчика, откуда открывался широкий кругозор на
лежащие внизу дремучие леса Колхиды, словно покрытые кудрявой шерстью, на
ближайшие отроги гор и далекую гряду Главного Кавказского хребта со снегами
на вершинах. Между ближайшими отрогами и грядой Главного Кавказского хребта
Сергей увидел знакомые с детства оголенные каменистые обрывы над его родным
селом Чегемом, где он в детстве живал каждое лето.
— Вон видишь, — показал он дочке на каменистые обрывы, — там село
Чегем... Там родилась твоя бабушка... Это наша родина...
Сергей сам заволновался, увидев место, где было расположено дедушкино
село, но он не мог не заметить, что на девочку его слова не произвели
никакого впечатления. Еще бы! Она там никогда не бывала, и Москва была
единственным местом, которое она понимала как родину.
Внизу проплывали сиреневые, темно-синие, иногда с желтизной лесные
массивы, и смотреть на них было приятно и сказочно.
Перед посадкой самолета, когда Сергей с дочкой вернулись на свое место,
оказалось, что жену его укачало. Василий Маркович с соболезнующим видом
держал перед ней санитарный пакет, но до рвоты дело, кажется, не дошло.
Бледная, она посмотрела на Сергея взглядом, полным укоризны, и тихо сказала:
— Ты развлекаешься, а мне плохо...
Чувствуя некоторую неловкость, Сергей сел рядом, жена его согбенно
свесила голову, и ему было жалко ее, хотя поза ее показалась ему слегка
театрализованной.
Самолет пошел на посадку, нырнул между двумя небольшими горами,
вынырнул над поляной, сделал круг, и Сергей успел заметить, что с поляны
сгоняют коров. Самолет сел, подпрыгивая и вздрагивая на неровностях
аэродрома.
Вместе с пассажирами они вышли на сельскую улицу, на которой бродили
черно-пятнистые свиньи, точно такие же, каких они видели на мухусском
аэродроме. Казалось, свиней этих перевезли на самолетах — не то оттуда
сюда, не то наоборот.
— Па, па, а это что?! — спросила дочка, увидев в небольшом водоеме
несколько буйволиных рогатых голов, торчавших из воды. Видны были только
могучие, рогатые головы {229} и хвосты, время от времени появляющиеся над
водой и шлепающие по ней.
— Это буйволы, — сказал Сергей.
Девочка, остановившись, некоторое время наблюдала за животными: могучие
черные челюсти, жующие жвачку, и хвосты, время от времени появляющиеся над
водой и блаженно шлепающие по ней.
— Па, а это что? — спросила дочка, показывая на змеистые головки,
торчавшие над водой.
— А это обыкновенные черепахи, — сказал Сергей. Наконец они подошли к
дому Валико. Сквозь штакетник перед ними сиял зеленый дворик с инжировым
деревом посредине. Возле колодца стояла молодая женщина и прямо из
колодезного ведра поила водой маленькую, примерно двухлетнюю девочку.
Волна нежности пронзила Сергея, это была она — Заира. Они уже вошли во
двор, когда выскочившая из кухни собачонка залаяла и бросилась к ним. Заира
подняла голову, узнала Сергея, мгновенно просияла, тут же застыдилась, что
она поит девочку прямо из колодезного ведра, шлепнула водой на траву,
бросила ведро и подбежала к ним. Она с налету поцеловала Сергея, угадав, что
Лара его жена, поцеловала ее, быстро обернувшись к Сергею, вся просияв,
показала ему большой палец в знак восхищения его выбором, поцеловала девочку
и пожала руки остальным.
— А где Валико? — спросил Сергей.
— У него уроки, — кивнула она в сторону горницы и, махнув рукой,
добавила: — Я могу дать сейчас звонок.
— Не надо, — рассмеялся Сергей.
Они направились в сторону кухни. Из кухни вышла пожилая, очень чистая,
миловидная женщина. Это была мать Валико. По абхазскому обычаю она всех
расцеловала и пригласила заходить в дом.
— Мы здесь, во дворе, посидим, — сказал Сергей, и Заира рванулась в
кухню за скамейками. Подошли еще двое детей — мальчик лет восьми и девочка
чуть помладше. Сергей вынул из сумки три плитки шоколада и угостил детей.
Они тут же стали разрывать упаковку и грызть шоколад.
Время от времени раздавался тревожный звук какого-то колокольца. Сергей
обернулся и увидел рыжего ястреба, сидевшего на планке, прибитой к
инжировому дереву. К ноге ястреба был привязан маленький колокольчик. Он так
и полыхал круглыми, яростными золотыми глазами. {230}
— Валико охотится с ястребом? — спросил Сергей.
— Иногда по утрам, — ответила Заира и снова просияла неизвестно чему.
— Дай-ка звонок, Заира, — сказала ей свекровь, — что же гости будут
сидеть без хозяина.
Заира рванулась было, но Сергей остановил ее.
— Не надо, я сам схожу к нему, — сказал он и поднялся на веранду.
Догадавшись по шуму, в какой комнате занимаются дети, он открыл одну из двух
дверей.
За партами сидело человек пятнадцать детишек самого разного возраста.
Увидев его, они вскочили на ноги. Одна девочка стояла у доски и решала
задачу.
— О! — воскликнул Валико после некоторой паузы, не сразу узнав
Сергея.
Он встал из-за стола, подошел к Сергею и обнял его.
— Какими судьбами? — спросил он.
— Отдыхали на Оранжевом мысе, — сказал Сергей, оглядывая его высокую
фигуру и горбоносое лицо, — решили навестить тебя.
— Молодец! — сказал Валико, и видно было, что он и в самом деле рад
гостю.
— Я посижу у тебя на уроке, — сказал Сергей.
— Пожалуйста, если не скучно, — не без горделивости улыбнувшись,
сказал Валико. Он кивнул на последнюю парту и сказал: — Зиночка, подвинься.
Девочка, одна сидевшая на последней парте, покраснела и отодвинулась к
стенке. Сергей прошел между партами и сел рядом с ней.
— Так как узнать, насколько второй катер шел быстрее первого? --
обратился он к девочке, стоявшей у доски. Девочка потупилась.
— Подумай, — спокойно сказал ей Валико и кивнул одному из мальчиков,
сидевшему впереди Сергея: — А ты, Тимур, расскажи нам, какие полезные
ископаемые имеются на Урале.
Чувствовалось, что Валико занят своим обычным делом и уже забыл о том,
что в классе сидит посторонний человек. Мальчик встал и начал бодро
перечислять полезные ископаемые Урала.
— Какие тут классы? — шепотом спросил Сергей у девочки, сидевшей
рядом.
— Четвертый, пятый, шестой, — шепотом ответила ему девочка и опять
покраснела.
— Ну как? — спросил Валико у девочки, решавшей задачу, когда мальчик,
перечислявший полезные ископаемые Урала, исчерпав их, сел на место. {231}
— Надо от скорости второго катера отнять скорость первого, --
неуверенно сказала девочка.
— Правильно, — согласился Валико, — отнимай и думай, что делать
дальше.
Девочка стала писать на доске решение, и мел в ее ободренной ручонке
крошился.
— Так, — сказал Валико и окинул класс орлиным взглядом. — Вот ты,
Махаз, расскажешь нам про походы Александра Македонского.
Мальчик с последней парты встал и начал рассказывать про походы
Александра Македонского. Девочка, отнимавшая скорость второго катера от
скорости первого, остановилась на этом, явно не зная, что делать дальше, и
невольно заслушалась походами Александра Македонского.
Валико, заметив это, прервал походы и велел девочке, стоявшей у доски,
заниматься своим делом. Когда рассказ о походах Александра Македонского был
закончен, девочка у доски приступила к следующему действию, а Валико
попросил другую девочку прочитать наизусть стихотворение Пушкина "Зимнее
утро". Смешно акцентируя слова, девочка стала читать по-русски
стихотворение, и тут прозвенел звонок.
Ребята высыпали во двор. Часть из них столпилась у колодца, другие
бегали или смотрели на ястреба, который не сводил с них своих яростных,
круглых глаз. Девочки чинно гуляли по двору. Валико подошел к гостям и
поздоровался со всеми.
— У меня еще один урок, — сказал он, — предлагаю мужчинам взять
ружья и пойти на болото... Здесь за домом... Может, утки попадутся...
Он зашел на кухню и через несколько минут вышел оттуда с двумя ружьями
и двумя патронташами. Зураб протянул первым руку и взял двустволку, Сергею
досталось одноствольное ружье. Василию Марковичу ничего не досталось, но он
не проявил по этому поводу никакого сожаления.
Мужчины вместе с женой и дочкой Сергея пошли на болото. Шли тропинкой
через приусадебный участок, где росла уже спелая кукуруза, кое-где увитая
плетями фасоли. Грузные тыквы лежали на земле среди лопоухих листьев. Сойка,
сидевшая на кукурузном початке и клевавшая его, услышав их шаги, слетела с
початка и с гортанным криком полетела куда-то.
Они перешагнули через перелаз и пошли тропинкой по полю, на котором
паслось стадо буйволов, вымазанных в еще свежую грязь. {232}
— Где-то здесь болото, — сказал Зураб, показывая на буйволов. Они
прошли еще метров двести полем, а потом залезли в ольшаник, а оттуда вышли к
болоту, одна сторона которого густо обросла камышом. Вязкий, глинистый берег
был изрезан следами буйволов.
Они обошли болото, но нигде никаких уток не было видно. Противоположная
сторона его была непроходимо за-колючена зарослями ежевики. Ежевичные кисти
с черными сверкающими ягодами дразнили глаза.
Охотничий азарт явно спал, ежевика была спелая, и все принялись есть
ее, и Сергей помогал себе ружьем пригибать ежевичные ветки. Он вдруг
заметил, что Василий Маркович, набрав полную горсть ежевики, угощает его
жену. Сергей почувствовал, словно его упрекнули в недостатке внимания к
собственной семье. Какого черта, подумал он, здесь полно ежевики, и каждый
может сам набрать, сколько ему надо.
Только он это подумал, как увидел, что с противоположного берега
болотца из камышей вылетели две утки и, панически трепыхая крыльями, стали
резко набирать высоту Они летели в их сторону.
— Утки! — крикнул Сергей и выскочил из кустов. С необыкновенным
проворством следом за ним выскочил Зураб, и не успел Сергей опомниться, как
утки были над их головами на высоте хорошего дерева. Зураб вскинул ружье
вертикально над собой и выстрелил. Одна из уток штопором полетела вниз, а
другая отлетела в сторону, и тут Сергей, опомнившись, приложился и
выстрелил, и утка словно споткнулась в воздухе. Тут раздался второй выстрел
Зураба, и утка скрылась за деревьями.
— Есть, — крикнул Зураб, — я и вторую сбил! Сергею стало ужасно
обидно. Он ясно видел, как утка после его выстрела словно споткнулась в
воздухе и пошла вниз, а после второго выстрела ничего в се полете-падении
(было неясно что) не изменилось. Но Сергей не стал ничего говорить, потому
что как-то неловко было защищать свой выстрел, и вообще было неясно, сбита
вторая утка или нет. К тому же Зураб так красиво убил первую утку, что это
делало основательными его претензии на вторую. Первая утка упала у самых его
ног, он поднял ее, и они пошли искать вторую утку, если она вообще упала.
Чтобы не было обидно, Сергей тайно надеялся, что вторая утка улетела.
Но через несколько минут ее нашла его дочь в кустах орешника. Она была еще
живая.
— Я же сказал, что я ее сбил, — сказал Зураб, и теперь {233} Сергею,
когда он первый раз не оспорил Зураба, оспаривать его, когда утка нашлась,
было еще неудобней, хотя обида комом стояла в горле. И главное, никто с ним
не спорил, хотя все должны были видеть, что утка споткнулась в воздухе
именно после выстрела Сергея, а после выстрела Зураба ничего в ее падении не
изменилось. Но все были так заворожены его первым выстрелом, что не могли не
поверить в точность его второго выстрела. Должно быть, он и сам был в этом
уверен.
Соображения эти никак не смягчили обиды Сергея, он, наоборот, еще
сильнее себя растравил, вспомнив, что и уток он первым заметил, и не заметь
он их, вообще бы ничего не было, и двустволку Зураб первым схватил, хотя мог
бы и подождать, когда ему дадут то ружье, которое сочтут нужным.
— Ну что, охотники? — спросила Заира, когда они вошли во двор. — О,
утки!
— Я убил, — сказал Зураб, горделиво вручая молодой хозяйке обеих
уток.
И сейчас Сергею стало нестерпимо обидно, что он присвоил себе вторую
утку.
— Вторую, по-моему, я убил, — выдавил из себя Сергей, с трудом глотая
ком обиды.
— Ну что ты, — сказал Зураб, и красивое лицо его выразило сдержанное
возмущение, — я же видел, что после моего выстрела она упала.
Всем своим взглядом, выражающим сдержанное возмущение, он говорил: как
тебе не стыдно, ты уже давно признал, что я убил и вторую утку, а теперь,
увидев хозяйку, стараешься понравиться ей за мой счет.
— Ладно оба молодцы, — сказала Заира, сдувая налет взаимной
неприязни, и, приняв у Зураба обеих уток, отнесла их на кухню. Сергей взял
оба ружья и оба патронташа в руки и пошел на кухню вслед за нею.
Дети возились у очага. Двое старших, девочка и мальчик, жарили
кукурузу, а самая маленькая стояла возле них и, вся измазанная шоколадом,
доедала свою плитку. Сергей подумал, что для малышки это слишком большая
порция шоколада, но не стал ничего говорить. Заира подала ему шахматы и
нарды, чтобы они не скучали в тени инжира. Сергей вышел во двор. За шахматы
сразу же засели Василий Маркович и Зураб, а Сергей подошел к ястребу,
любуясь его рыжим опереньем, крючковатым клювом и особенно пронзительной
живости яростными глазами.
Из кухни вышла мать Валико и зазвенела в звонок. Из {234} класса
гурьбой выбегали мальчики и девочки. Дети выходили из калитки, на ходу крича
по-русски: "До свиданья!" При этом они громко смеялись, видимо, их смешил их
собственный выговор.
В тени инжира появился Валико. Он с минуту, наклонив горбоносое лицо,
уяснял, что происходит на шахматной доске, и, уяснив, зычно крикнул в
сторону кухни:
— Как вы там с обедом? Решили голодом уморить гостей?!
— Еще чуть-чуть подождите, — выскочила Заира из кухни, — курицы
вот-вот поспеют...
— Пошли на рыбалку, — сказал Валико Сергею, — а они тут пусть играют
в шахматы.
Он взял сетку-накидку, усеянную с одной стороны свинцовыми кругляками.
Сетка висела на плетне. Они вышли на улицу, прошли метров пятьдесят и
свернули на тропу, ведущую вниз к горной реке.
Подойдя к речке, Валико разулся, снял рубашку и брюки и, обнажив
сильные незагорелые ноги, полез в воду, одной рукой держа сетку, а другой
придерживая ее. Зайдя по пояс в воду, он медленно, боком развернулся и
отшвырнул от себя сетку, так что она распахнулась на лету и всей шириной
шлепнулась в воду. Когда она погрузилась в воду, он ухватился за веревочную
дужку и потянул вверх. Свинцовые грузила внизу сомкнулись, образовав мешок,
из которого хлестала вода. Но рыбы на этот раз не оказалось.
Сергей с любопытством следил, как Валико ловит рыбу. Он впервые видел
такой вид лова. После второго и третьего заброса в сетке застряло по
нескольку форелей, и Валико, сунув руку, доставал из нее запутавшуюся
форель, крупную бросал на берег, а мелкую отпускал в воду. Через полчаса
около дюжины крупных форелей барахталось на прибрежном песке. Сергей тоже
разделся и остался в одних трусах.
— Дай попробую, — сказал он, следя за мерными сильными движениями
Валико. Сергей смотрел на его сильную, крутогрудую фигуру и горбоносое лицо
и думал, что в нем есть что-то от религиозных миссионеров. Тайная
непреклонность, что ли...
Сергей вошел в воду, стараясь не споткнуться о скользкие камни. Он
подошел к Валико и взял у него из рук тяжелую сеть. Валико вышел из воды и
сел на берегу.
Сергей почувствовал, что, кажется, напрасно взялся за это дело. Сеть
была очень тяжелой, а ноги неустойчиво стояли на скользких камнях дна. Да и
течение приходилось преодолевать. Все-таки он развернулся боком, как это
делал {235} Валико, и, размахнувшись, бросил сеть. Но он не соразмерил силу
броска с собственной устойчивостью, и тяжелая сеть потянула его за собой.
Сергей бултыхнулся в воду. На берегу раздался добродушный смех миссионера.
Сергей встал на дно и, задыхаясь от ярости, вытащил сеть, из которой
хлестала вода. Дождавшись, когда из нее вылилась вся вода, он размахнулся,
стараясь соразмерить силу броска с силой устойчивости, и, соразмерив,
выбросил сеть, и она шлепнулась у самых его ног. Он дождался, когда она
пошла на дно, и стал подымать ее за веревочную дужку и почувствовал, как
тяжело она подымается. Вытащив ее над водой, он убедился, что ни одна
форелина не запуталась в сетке. Так он несколько раз забрасывал сеть, каждый
раз рискуя полететь вслед за нею, и наконец, поймав пару форелин, сильно
замерзнув в ледяной воде, вышел на берег.
Валико снова вошел в воду и с выражением тайной непреклонности стал
забрасывать свою сеть в самую середину быстрого потока. Сергей вышел на
берег, выжал трусы, надел их и сидел на камне, просыхая на горячем солнце и
блаженно отдыхая после утомительных упражнений с сеткой.
Валико поймал еще с десяток форелей, и они, положив добычу в сетку,
возвратились домой.
— Ну как вы там?! — крикнул он со двора в кухню.
— Вас только ждали, — отвечала Заира, с миской выходя им навстречу.
Она переложила форель в миску, а Валико подошел к плетню и развесил на нем
сетку.
Через несколько минут все поднялись на веранду, где стоял стол,
уставленный жареными, разрезанными курами, блюдом с ореховой подливой,
другим блюдом, побольше, с салатом из помидоров, огурцов и перца, дымящимися
порциями мамалыги, тарелкой с сыром сулугуни, другой тарелкой, нагруженной
брусками меда в сотах, вазами, наполненными чурчхелами, фруктами, мелкими
орехами. Бутылки с вином и привезенным коньяком высились над этим обилием
наполненных блюд и тарелок.
— Садитесь, дорогие гости, — улыбаясь, сказала Заира, — а то мы вас
совсем голодом заморили.
Гости расселись, и, как Сергей ни упрашивал Заиру сесть за стол, она
осталась стоять на ногах и, может быть в знак доброй привязанности к Сергею,
стояла за его стулом. Сергей чувствовал ее за спиной, и чувство это было ему
необыкновенно приятно.
Заира, время от времени наклоняясь к жене Сергея, {236} продолжала с
ней какой-то разговор, начатый еще до застолья. Сергей силился угадать, о
чем они говорят, но это было сделать невозможно, слишком тихо они говорили.
Только по живо полыхающему лицу Заиры Сергей чувствовал, что разговор этот
ее очень занимает.
— О, как в первый день! — вдруг сказала она, выпрямляясь, и Сергей
понял, о чем они говорили. Во всяком случае, понял смысл ее последнего
восклицания. Она говорила, что муж ее до сих пор любит, как в первый день.
Он подумал о том большом, что стояло за ее словами, об ее упоенностью
жизнью, о нескончаемой свежести самой ее жизни и подумал, как собственная
его жизнь бедна в этом смысле.
Тень безотчетной грусти прошла по его душе, и он подумал: она от
природы была щедро, как никто, наделена даром любить, и этот дар
распахивался навстречу всему окружающему: брату, дедушке, собачке,
неведомому геологу, ему, Сергею, тому деревенскому пижону и, наконец,
навсегда распахнулся ее теперешнему мужу.
Чем он ее заслужил, думал Сергей, поглядывая на Валико, чье горбоносое
лицо сейчас, казалось, обращало свое выражение тайной непреклонности на
алкоголь, которому он явно решил не поддаваться. Видно, заслужил, без
зависти, но с некоторой грустью подумал он.
А застолье шло своим чередом, гости пили, ели, произносили тосты, и
постепенно все хмелели, и Сергей вместе со всеми. Закусывая и выпивая,
смеясь шуткам и отвечая на вопросы, Сергей все время чувствовал, что она
здесь, стоит за его спиною, или убирает со стола тарелки, или подает на
стол, или уходит на кухню, и тогда он ждал ее прихода, а главное,
чувствовал, что она вблизи, и это чувство было нежным, умиротворяющим.
Он смотрел на свою хорошенькую жену, на возбужденного Василия
Марковича, старавшегося ухаживать за ней и развлекать ее; на Зураба, сильно
побледневшего от выпивки и ставшего от этого еще красивей, он был увлечен
самим процессом выпивки, его состязательным смыслом; на хозяина, как бы
непреклонно высовывавшего свою голову над волнами алкоголя, не дающего
затуманить им трезвую ясность своего горбоносого лица.
Сергей почувствовал, что сейчас в душе его нет ни неприязни к жене, ни
обиды на Василия Марковича, ни ревности к Зурабу. Все было освещено ровным
умиротворяющим светом, струящимся из-за его спины, где стояла Заира. Каждый
из них такой, думал он, какой он есть, и зачем {237} надрываться и искать в
людях того, чего им не дано природой. Ну да, думал он, глядя на Василия
Марковича, оживленно что-то рассказывавшего его жене, конечно, он
нравственно туповат, но зато какое неукротимое умственное любопытство. Вот
он физик, но ни одной моей статьи не пропустил, хотя, казалось бы, что ему
древняя история...
И, словно подтверждая его мысли, Василий Маркович, поймав рассеянный
взгляд Сергея, сказал ему:
— Слушай, я все забываю спросить у тебя... Вот ты в статье о Калигуле
пишешь: победа — истина негодяев... Справедливо ли такое уничтожающее
отношение к победе?
— Я не против победы, — отвечал Сергей, — победа может быть истиной,
если побеждает истина, но победа может быть и ложью, если побеждает ложь.
— Ах, вот как ты поворачиваешь, — сказал Василий Маркович и в знак
согласия кивнул головой. Одновременно с этим он подложил салат в тарелку
жены Сергея, показывая, что умственные отвлечения не мешают ему быть
внимательным соседом по столу.
Поздно ночью Сергей встал из-за стола. За ним встали его жена и Василий
Маркович. Зураб, пытаясь перепить хозяина, отказывался встать из-за стола.
Заира быстрыми и широкими движениями стелила постель, и Сергей вспомнил ту
давнюю, далекую зимнюю ночь, когда он у них гостил первый раз и она ему
первый раз стелила постель. Целая жизнь, подумал он, прошла с тех пор, целое
счастье.
Вдруг к нему подошел Валико и, словно отпуская ему грех покидающего
застолье, притянул его к себе и поцеловал его, а потом долгим взглядом
оглянул его и снова поцеловал. И Сергею опять показалось, что он опять
непреклонно подымает лицо, не дает окунуть его в окружающие его волны хмеля,
и этим непреклонно не поддающимся хмелю лицом он, показалось Сергею, дал
знать ему, что он все знает о его отношениях с Заирой.
На миг Сергей сильно смутился, так ясно это было написано на лице
Валико, но в следующее мгновенье Сергей подумал, что никогда не имел
нечистых помыслов ни к девушке Заире, ни к теперешней его жене, и он прямо
посмотрел ему в глаза, и, словно Валико все это понял и прочел на его лице,
он притянул его к себе и поцеловал третий раз.
На следующий день они улетели в Мухус, а еще через день Сергей с женой
и ребенком уезжал в Москву, а Зураб и Василий Маркович провожали их. Они
стояли в вестибюле гостиницы в ожидании автобуса, который должен был отвезти
их на аэродром. Девочка держала в руках дорогую {238} куклу — нелепый, как
считал Сергей, подарок Зураба. Сам Зураб, молчаливый, мрачно-романтичный,
стоял рядом. К отличие от него Василий Маркович суетился. Он перепроверил
адрес и телефон, переспросил, когда удобней им звонить, если он окажется в
командировке в Москве, смотрел то на Сергея, то на его жену и, любя Сергея,
как бы сердился на него за то, что Сергей уезжает, а он от него чего-то
недобрал.
Сергей чувствовал и некоторую театральность романтической меланхолии
Зураба и комическую сущность претензий Василия Марковича, но все это сейчас
не раздражало и не злило его, а бесследно растворялось в душе, как
растворяются мелкие неудачи дня в свете большого, тихо угасающего летнего
вечера. Этим летним вечером была его встреча с Заирой. И душа его все еще
была заполнена очарованьем этого большого угасающего летнего вечера.
Весь день с небольшими перерывами лил холодный и унылый дождь. Перерывы
между дождями были бессильны изменить погоду и потому были заполнены
ожиданием дождя и были еще более унылы, чем сам дождь.
Для середины сентября это было слишком. В конце концов, возможно, и
наверху, там, где делают погоду, это поняли, и ближе к вечеру вдруг
распогодилось, выглянуло солнце и мокрые, озябшие деревья, казалось, с
удовольствием греются и даже как бы торопятся в предвиденье близкого вечера.
Сергей тоже заторопился. Целый день он слонялся между библиотекой,
столовой и комнатой своего общежития, не зная, что делать. Все это было
расположено в одном здании и, может быть, поэтому особенно надоело. В
столовой надоел винегрет, в читальне парниковое тепло, излучаемое
засидевшимися студентами, в комнате общежития надоела невозможность
отъединиться от остальных, от вечно включенного радио, от вечной игры в
шахматы, курения и трепотни ребят.
Особенно Сергею надоела читалка, из которой он почти неделю не вылезал.
Дело в том, что несколько дней назад, когда он вышел из читалки покурить, а
потом вернулся на свое место, он нашел в своем раскрытом томе Светония
записку. Это была крошечная полоска бумаги, вырезанная из ученической
тетради. Тончайшим острием карандаша, красивым наклонным почерком на ней
было выведено три слова:
Я вас люблю. {239}
Сергей задохнулся от прилива благодарности. Потом он испугался, что это
розыгрыш, и быстро посмотрел вокруг себя. Нет, за ним как будто никто не
следил. Неужели розыгрыш? Сердце ему подсказывало, что этого не может быть.
Сами эти тончайшие линии букв, как бы готовые улетучиться от робости, как бы
написанные еле слышным шепотом, говорили ему о своей подлинности.
Он спрятал записку и сидел в читальне почти до закрытия, ожидая, что
девушка, написавшая ее, как-нибудь даст о себе знать. Но девушка не давала о
себе знать, и он терялся в мучительных догадках. Он приглядывался к
студенткам, сидевшим в читальном зале, и многие из них, казалось ему, делают
вид, что читают книгу, а на самом деле сидят стыдливо потупившись. Все же
ему хватило здравого смысла догадаться, что из-за одной записки столько
девушек не могут сидеть стыдливо потупившись.
Он стал хитрить, делая вид, что углубился в чтение, а потом внезапно
поднимал голову, чтобы поймать на себе тайный взгляд. Но ловить было нечего,
никто на него не смотрел.
Несколько дней, входя в читальный зал или выходя из него, сдавая книги
или беря их в библиотеке, он бросал на некоторых девушек (сам того не
замечая, он выбирал тех, кто был поприятней) поощрительно-разоблачительные
взгляды, как бы говоря, что дальше таиться бессмысленно. Но и это не
помогало. Те, что были поприятней, удивленно на него смотрели или
отворачивались, а одна даже спросила:
— Вы что-то хотели сказать?
— Нет, — ответил Сергей, понимая, что та не так заговорила бы с ним.
В конце концов, устав от этих бесплодных ожиданий, он снова подумал о
розыгрыше, хотя в глубине души не верил, что это розыгрыш. Записку он носил
в карманчике кошелька. Иногда на лекции, нащупав ее пальцами, он трогал ее,
и это доставляло ему приятные минуты. Сегодня он ушел из читальни,
решительно сказав себе, что, если она в самом деле его любит, она должна
дать о себе знать, а не издеваться над ним.
Сергей надел выходные брюки, переложил в них кошелек с шестью рублями,
которые он, по его расчетам, мог и потратить в случае крайней надобности.
Мимоходом, перекладывая кошелек, он заглянул в кармашек с запиской и даже
сказал про себя: "Ну и лежи там..."
Он это сказал, отчасти извиняясь за то, что собирается {240} погулять,
отчасти показывая, что сердится и, может, потому собирается погулять.
После этого он надел черный шерстяной свитер, надел плащ, еще вполне
приличный, и, хотя в кармане плаща не нашел своего шарфа, нисколько не
огорчившись этим обстоятельством, зная, что кто-то из ребят его надел,
выскочил из здания института. Несколько воровато оглянувшись у выхода, он
бодро зашагал по еще мокрому тротуару.
Сергей был студентом третьего курса исторического факультета одного из
московских вузов. Сергей не любил особенно уточнять название своего вуза
ввиду его некоторой несолидности и даже, как он думал, невзрачности, будь
оно проклято, это название. И когда дело доходило до необходимости все-таки
назвать свой вуз, он делал это неохотно и даже мрачнел, словно чувствуя, что
прикладной оттенок в названии его вуза бросает неверный свет на его, Сергея,
более глубокую духовную сущность.
Впрочем, сейчас никто не собирался уточнять название его вуза, и он,
нырнув в метро, поехал в центр, одинокий, пылкий, полный жгучего ожидания
встречи с чудесной девушкой, с которой он, взявшись за руки, будет идти и
идти всю жизнь.
Но сначала они, то есть Сергей и эта девушка, об этом не будут ничего
знать. Они не будут ничего знать о том, что созданы друг для друга. Сначала
будет легкое, ни к чему не обязывающее знакомство, это потом, гораздо позже,
после бурного романа, они поймут, что друг без друга не могут жить. Сергею
казалось слишком тяжеловесным, слишком топорным сразу понять...
