Фазиль Искандер. Морской скорпион
страница №7
... и оценить всюглубину и тонкость ее души. Сначала он согласен был увлечься ее милым
обликом, а потом, через достаточно большое время, оценить и все остальное.
Уже в вагоне метро он заметил у дальних дверей девушку, которая
привлекла его внимание. Он почувствовал волнение: неужели она? Но он мог
ошибиться. А главное, так сразу он и не надеялся встретить ее. "Но, с другой
стороны, — подумал он, — почему сразу, ведь я ее ищу всю жизнь".
Он пробрался сквозь вагон, стараясь делать вид, что ищет свободное
место, и, подойдя довольно близко к двери, где она стояла, начал украдкой
приглядываться к ней.
Девушка и в самом деле была хороша: необычайно приподнятый разрез глаз,
тяжелые нежные веки и весь ее акварельный облик, меняющийся, пульсирующий,
может быть от подземного ветра, который овевал ее лицо и шевелил ее свободно
распущенные волосы. {241}
Сергей проехал одну, две, три, четыре остановки, все время любуясь
девушкой, любуясь ее задумчивым нежно-неуловимым обликом. Потом он заметил,
что напротив него стоит солдат и тоже не сводит глаз с этой девушки, а потом
заметил еще одного парня, который следил за Сергеем и за девушкой. Во всяком
случае, когда Сергей посмотрел на него, тот ответил ему понимающим взглядом,
что Сергею очень не понравилось, и он отвернулся от него, показывая, что нет
и не может быть предмета их общего понимания.
Девушка все стояла у дверей в глубокой задумчивости, а люди входили и
выходили из вагона, и многие на нее оглядывались, а она никого, в том числе,
кажется, и Сергея, не замечала.
Сергей подумал, что в вагонах метро иногда встречаются очень миловидные
девушки, и они, как правило, если вагон не переполнен, стоят у дверей,
словно им надо выходить на следующей остановке. На самом деле, по
наблюдениям Сергея, им не надо выходить, но они нарочно так стоят, потому
что так их лучше видно со всех сторон. А может, они этой своей уходящей
позой намекают окружающим, что надо быть смелей, иначе девушка уйдет,
исчезнет, не вечно же она будет стоять в дверях.
Вдруг девушка повернула голову к окну, и Сергей одновременно увидел ее
профиль и фас уже из глубины темного бегущего омута вагонного стекла, и лицо
ее теперь смотрело на Сергея оттуда внимательно и печально.
Сейчас Сергей одновременно видел и ее профиль, который, казалось,
принадлежит совсем другой девушке, гораздо более старшей, а главное, он был
несколько уродлив из-за неестественной, словно после какого-то перелома,
горбинки посредине носа. Странная, грубая воинственность профиля и печальная
нежность лица, словно спрашивающая из темной глубины окна, можно ли ее
любить такую, сильно смутили Сергея, и он ничего не мог ответить на ее
вопрос из глубины оконного стекла. А может, она и не смотрела на него,
может, это все ему только показалось?
Девушка вышла на одну остановку раньше Сергея. Взволнованный ее
противоречивым обликом, Сергей вышел на площади Маяковского, перешел
перекресток и двинулся вниз по улице Горького. Может быть, человек, который
полюбит ее потом, со временем привыкнет к ее профилю и не будет замечать его
уродства? Может быть... может быть... — думал Сергей, шагая по улице, и
постепенно образ этой странной девушки уходил все дальше и дальше.
В этот еще предвечерний субботний час на улице Горького {242} уже было
много праздничных людей: девушек, молодых женщин, командированных с тяжелыми
портфелями, бредущих по улице и внезапно по-бычьи оборачивающихся на
особенно вызывающе одетых женщин, каких-то бледных юнцов с порочными
глазами, каких-то франтоватых, пожилых людей, иногда смутно напоминающих
своим обликом знаменитых артистов, устремляющих на женщин взгляд, полный
хамской, как думал Сергей и как, скорее всего, было на самом деле,
уверенности в правоте своих вожделений. Одним словом, это была праздничная
толпа, в которую Сергей любил время от времени окунаться, она его
взбадривала, как хорошая легкая музыка.
Иногда ему казалось странным, что он так любит праздничную толпу и так
не любит, во всяком случае чувствует какую-то неприятную враждебность,
исходящую от толпы на стадионе, во время пожара или какого-нибудь уличного
происшествия.
В такой толпе у него всегда возникало ощущение опасности. Казалось,
она, эта толпа, готова расправиться с Сергеем, но, смутно ощущая его как
чуждую ей, не растворившуюся в ее организме, раздражающую песчинку, все еще
не может из-за огромности и примитивной неточности своих щупалец вытащить
его из себя и расправиться с ним.
Думая об этом много раз, Сергей пришел к выводу, что любит толпу
праздную и не любит толпу, охваченную единой страстью. Что-то всегда мешало
ему полностью слиться с ней, и, даже подхваченный ее потоком, он ни на
минуту не забывал высунуть из нее голову для собственного дыхания и
собственного взгляда на окружающую жизнь. И чем яростней бывал поток,
подхвативший его, тем лихорадочней, словно боясь задохнуться, он высовывал
из него голову для собственного дыхания и собственной оценки окружающего
мира.
Может быть, это был инстинкт сохранения личности, но Сергей так далеко
не заглядывал. Он просто чувствовал это, иногда огорчаясь за свою
неспособность полностью слиться с толпой, иногда радуясь этому, но
чувствовал всегда.
Сейчас он проходил сквозь праздничную толпу, глазея на нее и получая от
этого истинное удовольствие. Несмотря на терпеливое ожидание девушки,
которую он должен встретить раз и навсегда, а может быть, отчасти благодаря
терпеливости своего ожидания, он замечал и многих других девушек, и
любоваться ими тоже было приятно.
Большинство из них, по его представлениям, не тянули {243} на
исполнительницу Главной роли его мечты, но вполне могли быть рядом с ней на
каких-то второстепенных, но милых ролях, хотя бы радуя глаз, как они
радовали его сейчас.
Иные из них замечали Сергея, и по чуть задержавшемуся взгляду, по едва
заметному замедлению походки он понимал, что тут есть какой-то шанс
познакомиться с девушкой, но он не делал попытки, хотя и чувствовал
благодарность за это мимолетное внимание. Нет, нет, я, к сожалению, занят
ожиданием Той, как бы говорил он им вслед, с нежной жадностью замечая в
каждой из них то лучшее, что он успевал уловить: быстрые стройные ноги,
живые глаза или потрясающую своей незащищенностью шею, тянущуюся из-под
легкого газового шарфика.
Иногда навстречу ему шли парочки хорошо одетых, красивых молодых людей.
Иные из них были ненамного старше Сергея, а то и не старше его. Но как они
были одеты, как держались, какое выражение хозяйской чувственной
успокоенности было на лицах этих молодых людей! С какой трогательной
покорностью прижимались к ним их очаровательные девушки!
И тем более ошарашивало Сергея, когда иная из этих газелей, проходя
мимо него и, как он потом осознавал, точно рассчитав расстояние, когда его,
Сергея, остолбенение не может быть замечено ее молодым человеком, скашивала
на Сергея глаза, обдавая его жаром такой чувственной откровенности, что
Сергей, сделав еще несколько шагов, невольно останавливался.
Ух ты! Сергей выдыхал из себя застрявший в легких воздух и,
оглянувшись, видел уже теряющуюся в толпе высокую породистую фигуру молодого
человека и застенчиво прижавшуюся к нему хрупкую девушку и на миг приходил в
смятение — да она ли это только что взглянула на него?!
Приходилось признать, что она, и Сергей с некоторой долей жалости
провожал глазами гордую спину ее уверенного в себе спутника.
Так развиваются мускулы иронии.
Однажды Сергею показалось, что он нашел именно ту девушку, которую
искал всю жизнь. Она сидела в кафе с подругой и со своим молодым человеком,
которого Сергей не сразу заметил, потому что тот надолго отходил к столику
своих приятелей.
Сергею очень понравилась вялая яркость этой девушки, ее порывистая
живость и бессильные угасания, переходящие в согбенность под тяжестью
собственной грации. {244}
Она склоняла свою скандинавскую головку с васильковыми цветками глаз то
на плечо, то на руку, и когда Сергей ее пригласил потанцевать, она встала и,
как бы боясь переломиться, почти прислонилась к нему.
Трудно даже представить, до чего Сергею понравилось быть ее подпоркой!
Они некоторое время танцевали, как это принято было тогда, не сходя с места.
Она покачивалась возле него с выражением некоторой слабогрудой согбенности,
а потом подняла на него свои уже и вовсе согбенные цветки глаз и, согбенно
улыбаясь, кивнула на одного из танцующих парней:
— Правда, красивый?
Сергей посмотрел и ничего особенного не заметил: парень как парень.
Улыбаясь, она дала знать Сергею, что этот молодой человек ее хороший
приятель. Она еще несколько раз танцевала с Сергеем, а парень этот довольно
добродушно поглядывал на них, а потом нашел какого-то своего приятеля, и тот
купил две бутылки шампанского, коробку конфет, и они, подхватив обеих
девушек, покинули кафе. В дверях она улыбнулась и послала Сергею ободряющую
улыбку, насколько ободряющей может быть улыбка девушки, уходящей с другим.
Недели две Сергей не мог забыть этой девушки, и она ему всюду
мерещилась, и он наконец ее встретил на одной из центральных улиц не очень
далеко от того кафе, где встретил ее в первый раз. Она шла с подружкой, уже
другой, и, оживленно склоняясь в ее сторону, что-то рассказывала ей. Сергей
догнал их и осмелился подойти.
Увидев его, она обрадовалась, опять же насколько позволяла ей
вернувшаяся к ней согбенность, и опять смотрела на Сергея согбенными
цветками глаз, опять улыбалась ему своей слабогрудой улыбкой, и Сергей,
ликуя, шел рядом, и ликование его было так велико, что он даже не заметил,
как подруга ее куда-то исчезла, а они, взяв билеты, вошли в "Стереокино".
Стереокино — не знаем, как в нынешние времена, — а в те годы надо
было смотреть, поймав некую точку, наиболее благоприятную для наиболее
ясного и выпуклого видения того, что происходит на экране.
Если не поймать этой точки, изображение бывало хуже, то есть гораздо
хуже, чем в обычном кино. Поэтому, как только зажигался экран, все начинали
искать свою точку наиболее выпуклого изображения. Некоторые — по-видимому,
это зависело от характера человека — довольно быстро находили ее и, найдя,
уже до конца фильма замирали на месте, чтобы не упустить ее. {245}
Другие, наоборот, до конца фильма вертели головой, никак не находя
своей точки, то есть, конечно, они находили ее, но их угнетало отсутствие
доказательства, что та точка, которая ими найдена, и есть самая лучшая их
точка. По-видимому, им казалось, что существует целое созвездие фокусных
точек для каждого зрителя, и они сомневались, что поймали самую яркую звезду
этого созвездия. Думая, что другим больше повезло, они нервно озирались,
присматривались к позам более удачливых, как они думали, соседей и тяжкими
вздохами, ерзаньем, шорохом одежды отчасти намекали на свое более
бедственное по сравнению с соседями положение, отчасти протестовали против
такого возмутительного распределения фокусирующих точек.
Сергей не уловил мгновения, когда, может быть в поисках лучшим образом
фокусирующей точки, он склонился к ней, возможно, тут имела место
очаровательная провокация ее согбенной в его сторону головки, но он сначала
сладко ожегся щекой о ее щеку, а потом, чувствуя, что она не выпрямляет свою
согбенную головку, словно боясь потерять найденную точку, словно углубившись
в происходящее на экране, он полуцеловал, полуприжимался губами к ее щеке, и
ощущение было изумительное и тянулось долго-долго, и вдруг она жарко шепнула
ему в щеку:
— Давайте уйдем отсюда...
Они молча встали и начали выходить из ряда, а зрители, стараясь не
потерять найденные точки, деревянно сопротивлялись их продвижению и упорно
следили за экраном, где проплывали выпуклые, самоварные отражения плодов,
цветущих ветвей, человеческих лиц.
Как только они вышли из кинотеатра, она вошла в ближайшую телефонную
будку и стала звонить домой или подруге, как думал Сергей, стоя рядом с
будкой, счастливый уже достигнутой близостью и полный предчувствия еще более
волнующих минут.
Потом Сергей провожал ее, и они шли патриархальными переулками Арбата,
и Сергей пользовался каждой возможностью, чтобы поцеловать ее, а эти
старинные изогнутые переулки таили в себе множество таких возможностей, И
Сергей, целуя ее, испытывал благодарность и к этим переулкам, и она не
сопротивлялась его поцелуям, а, наоборот, с какой-то особенной слабогрудой
покорностью прижималась к нему и пахла шерстью своей кофточки, зябким
теплокровием своего слабого тела и еще чем-то, что Сергей мог определить как
вечную женственность и что было на самом деле запахом чистого белья и чистой
молодой кожи. {246}
Наконец они вошли в какой-то двор, где стоял очень обшарпанный
трехэтажный дом, и когда они вошли в подъезд этого дома, восторг Сергея
разразился золотым дождем самых разнообразных поцелуев, среди которых не
будет лишним отметить томно-медлительные, мимолетно-дружеские, когда она
слегка отстранялась, риторически-пылкие, если она начинала сердиться, и
тогда они, эти риторически-пылкие, пытались отрицать слишком чувственный
смысл рассердивших ее поцелуев и намекали на какой-то другой, чуть ли не
гражданственный смысл этих прикосновений, а потом снова прорывались слишком
горячие, а за ними следовали тихие, просящие прощения за более грубые и
жаркие, а на самом деле эти тихие и были самые нескромные, ибо несли в себе
коварную сладость обольщения.
Так простояли они с полчаса, вернее, не стояли, а постепенно двигались
наверх, на третий этаж, и она уже у самых дверей умоляла его уйти, а он все
не уходил, и она наконец нажала кнопку звонка, чего он не ожидал, и, когда
за дверью в конце коридора раздались шаги, она его оттолкнула, чего он уже и
вовсе не ожидал, с непонятной, учитывая ее согбенный образ, силой.
Он понял, что надо уходить, и в самом деле начал спускаться, но,
оглянувшись с лестницы, увидел, что она проскользнула в дверь как-то боком,
но не придал этому никакого значения. Он был полон ошеломляющего чуда этого
вечера и, добравшись до общежития, уснул как убитый.
На следующий день он ей позвонил, но телефон, который она ему дала,
правда, неохотно и с оговорками, что она с родителями скоро уезжает в Швецию
(ах, вот откуда образ скандинавской головки!), где родители ее работают в
торгпредстве, так вот, этот телефон оказался ложным.
Удрученно вспоминая этот вечер, Сергей понял, что своими робкими
прикосновениями в кино он вызвал в ней прилив любовного томления и она
бросилась звонить, чтобы встретиться со своим возлюбленным. Теперь,
вспоминая, как она говорила по телефону, как она хмурилась, и согбенно
прижималась к трубке, и потом решительно бросила ее, Сергей озвучил ее
последние слова, которые, как он думал, она произнесла перед тем, как
бросить трубку:
— Я к тебе приеду!
Все было так или почти так. Теперь Сергей понимал, что эта девушка не
могла жить в таком паршивом доме, и теперь он догадывался, почему она так
странно проскользнула в дверь: она не хотела, чтобы этот парень увидел
Сергея и чтобы Сергей увидел этого парня. Впрочем, последнее было не
обязательно. {247}
Итак, Сергей вынужден был признать, что сыграл во всей этой истории
весьма незавидную роль. Правда, эта история способствовала дальнейшему
развитию мускулов иронии, если, конечно, такое развитие может приносить
какую-нибудь пользу.
Вот что приключилось с Сергеем в прошлом году, когда он, как и теперь,
посвящал свободное время неустанным поискам своей избранницы. Надо сказать,
что любовное увлечение Сергея лжечахоточной очаровашкой через неделю
улетучилось, и он полностью возвратил себе право, и это чувство
возвращенного права было написано у него на лице, хотя следует отметить, что
на право это никто не претендовал, тем не менее он чувствовал себя
человеком, получившим полное право заново искать исполнительницу Главной
роли своей мечты.
Поравнявшись с Центральным телеграфом, Сергей решил войти туда, хотя ни
звонить, ни получать письма до востребования, ни посылать их никому не
собирался.
Дождавшись зеленого света, он стал переходить улицу и в толпе, которая
шла навстречу, вдруг увидел девушку в красном пальто и в красной шапочке, с
лицом, нежно розовеющим под защитой этого сильного цвета.
Девушка эта так приглянулась Сергею, что он растерялся, тем более что
заметил ее посреди улицы и она шла навстречу. Ему сейчас же захотелось
оставить толпу, с которой он шел, и присоединиться к толпе, которая шла
навстречу.
Но он этого не сделал именно потому, что ему очень хотелось это
сделать. Ему показалось, что все сразу поймут, что он покинул свою толпу и
втерся в чужую только для того, чтобы быть поближе к этой девушке.
Мгновение было упущено, и он двинулся дальше вместе со своей
опостылевшей толпой, которая, кстати, не подозревала о его колебаниях и,
можно ручаться, сама без всякого сожаления отпустила бы его на все четыре
стороны, отпросись он у нее, и даже послала бы его куда подальше за то, что
он пристает к ней со всякими дурацкими вопросами. Толпа, которой он не
решился изменить, причалив к берегу тротуара, мгновенно раскрошилась и
растаяла, что было почему-то обидно ввиду некоторой жертвы, которую Сергей
ей принес. Он оглянулся на ту сторону и увидел девушку в красном пальто,
которая, перейдя улицу, еще несколько секунд мелькала в толпе, а потом тоже
исчезла.
Сергей тяжело вздохнул. Его комическая боязнь изменить {248} толпе, с
которой он переходил улицу, была не случайна. У Сергея было сильно развито
чутье на всякое предательство, и он его видел там, где оно если и было, то в
таких безвредных дозах, какие обычно даже не замечают.
Так, в общежитии, если, бывало, кто-нибудь из студентов на глазах у
других отводил его в сторону и начинал секретничать, Сергей про себя страшно
смущался и злился на товарища за его неуместные тайны. В таких случаях он
раздраженными восклицаниями давал знать остальным, что в сущности никакой
стоящей тайны нет и он не понимает, зачем с ним шепчутся.
Бывало, если он в компании друзей направлялся в гости к знакомым
девушкам, или в ресторан, что хотя и редко, но бывало, или просто в кино, и
если по дороге встречался парень, нежелательный в этой компании, и Сергея
предупреждали, чтобы он не говорил ему, куда они идут, Сергей испытывал
мучительное желание все-таки сказать, куда они идут, и тут же выпаливал,
если этот парень все-таки спрашивал. В глубине души Сергей был уверен, что
сам вопрос этого злосчастного парня телепатически внушен его, Сергея,
неодолимой склонностью рассекречиваться. Уж лучше бы его не предупреждали.
Так уж он был устроен, и, видно, с этим ничего нельзя было поделать. На
студенческих вечеринках, если он начинал танцевать с какой-нибудь девушкой
и, протанцевав два-три танца, замечал другую, которая казалась ему намного
интересней, и он уже хотел к ней подойти, — то не мог, потому что его
сковывало невыносимое чувство предательства.
И оттого, что он хотел отойти к другой и не отходил, он терял
настроение, мрачнел и в конце концов смертельно надоедал этой девушке,
которой сначала чем-то понравился, а потом оказался таким занудой.
Дело кончалось тем, что девушка, с которой он танцевал, куда-нибудь
исчезала или просто давала ему отставку.
...У входа в Центральный телеграф небольшими стайками стояли кавказские
студенты. Некоторые из них просто глазели на толпу, некоторые дожидались
своего товарища, получающего из дому денежный перевод, чтобы отправиться
вместе с ним в ближайшую закусочную, а то и в ресторан "Арагви", а
некоторым, возможно, доставляло удовольствие находиться поблизости от
междугородной линии, соединяющей если не их самих, то их друзей с родным
югом, по которому они сильно скучали, особенно в первый год учебы.
Сергей вошел в здание телеграфа, свернул налево и вошел {249} в
маленькое помещение, где были расположены два десятка телефонных будок
городской сети.
Как всегда, здесь толпилось много молодых людей. Сергей не поленился
протиснуться сквозь эту довольно густую, учитывая размеры помещения, толпу,
тайно всматриваясь в девушек, а наружно делая вид, что он стремится к своей
будке, где раньше якобы занял очередь. Сам чувствуя комизм своей
деловитости, Сергей потолкался в очереди и вышел из помещения, потому что
ничего достойного внимания здесь не увидел.
Он вошел в зал для междугородных переговоров и увидел массу унылых,
сидящих на стульях вдоль стен незнакомцев. Сергей подумал, что у людей,
ждущих междугородных переговоров, всегда такой унылый, заспанный вид, словно
разница во времени с городом, с которым они собираются говорить, действует
на их самочувствие.
Впрочем, поправил себя Сергей, может быть, в маленьких странах у
ожидающих междугородных переговоров более бодрый вид. Но Сергей никогда не
был в маленьких странах, а был только в своей большой стране и поэтому
совершенно не представлял, как выглядят в этих странах люди, ждущие
междугородных переговоров.
Оглядев женскую часть ожидающих и поняв, что здесь не только нет
девушки, способной быть исполнительницей Главной роли его мечты, но и на
второстепенную едва ли найдется, Сергей покинул помещение и вошел в главный
зал Центрального телеграфа.
В середине зала стояли столы, перегороженные барьерами, в которые были
вмонтированы лампы дневного света. Под ними сидело множество людей,
строчивших письма, телеграммы, открытки и заполнявших какие-то бланки.
Сергей дошел до конца зала и уже хотел было совсем выйти из здания
телеграфа, но вдруг заметил за последним столом несколько девичьих головок,
склоненных не то над полученным письмо, не то над письмом, которое они
готовились отправить.
Слегка кудрявящийся затылок одной из них вызвал в душе Сергея приятный
отголосок, словно он его когда-то видел, словно какое-то воспоминание
связывало его с ним, хотя он и понимал, что никогда не видел и не знал этой
девушки.
Собственно, сколько их тут, подумал он с волнением и непонятно откуда
появившейся робостью. Их было три, но они так живо вертели головами, так
плотно склонялись к столу, что сначала ему показалось, что их гораздо
больше. {250}
Сергей обошел зал и вышел к столику, стоявшему поодаль от того, за
которым сидели девушки. Отсюда они были хорошо видны. Та, которую он
приметил, сидела в середине, и когда он взглянул ей в лицо, она сразу же
подняла голову и, продолжая смеяться, быстро и смело посмотрела на него,
словно сразу же одним взглядом сказала: да, я все знаю, ты пришел посмотреть
на меня и теперь видишь, какая я, и можешь делать какие угодно выводы. Все
это в один миг она сказала ему своим быстрым взглядом продолговатых глаз,
ярким смеющимся ртом, смуглым цыганистым лицом. И не только сказать это все,
но в последнюю долю мгновения, чуть задержав взгляд, она успела поправиться,
как бы смущенно добавить, что все-таки ей было бы приятней, если б он
остался ею доволен.
Сергей невольно улыбнулся, показывая девушке, что он страшно доволен,
что он просто счастлив видеть ее такой, какая она есть. Но в это мгновение
девушка, сидевшая с краю, то есть ближе всех к Сергею, подняла глаза и,
заметив его, догадалась, что он переглядывался с ее подругой. Это была такая
остроносенькая и остроглазенькая девушка, что Сергей тут же окрестил ее
Буратино. И вдруг Сергей, испугавшись, что весь внушительный заряд их
веселья пойдет на него, вероятней всего именно этого испугавшись, сразу же
нахмурился и сделал вид, что никакого интереса к этим девушкам проявлять не
собирался.
Человек, сидевший с краю у столика, перед которым стоял Сергей, встал
и, помахивая бланком телеграммы, чтобы подсушить чернила, пошел ее сдавать.
И Сергей, сразу же уловив ложный, но правдоподобный ритм деловитости и
подчиняясь ему, занял место этого человека, самой поспешностью своей как бы
объясняя остроносенькой смысл своего появления рядом с ними. Краем глаза
Сергей заметил, что Буратино отвела от него глаза и головы девушек
сблизились.
Сергей успокоился. Он подумал, что в каждой девичьей компании находится
такая остроносенькая Буратино, которая берет на себя роль наставницы. И
всегда она остроносенькая. В крайнем случае, если нет остроносенькой,
кто-нибудь из остальных берет на себя эту роль и становится похожей на
остроносенькую.
Букет склоненных головок взорвался сдержанным смехом. По-видимому, одна
из девушек, а именно третья, которую Сергей видел только тогда, когда она
склонялась к средней, писала какому-то воздыхателю письмо-розыгрыш.
Почему-то Сергей сразу же подумал, что все это ужасно {251} мило, и
человек, которому они пишут это коллективное письмо, не может быть оскорблен
или, в крайнем случае, не заслуживает ничего другого за свои тяжеловесные
приставания.
Тут он вспомнил о своей записке и подумал, что, может быть, и ее писали
какие-то девушки, вот так же склоняя головы над посланием и так же взрываясь
от смеха. Ну нет, подумал он, там было совсем другое, там была одна фраза,
которую никто никогда не пишет коллективно. А если даже это так, подумал он,
тем более оправданно, что мне хочется познакомиться с этой девушкой.
Перед Сергеем лежало несколько испорченных телеграфных бланков. Он
придвинул к себе один из них, перевернул чистой стороной, взял ручку, макнул
ее в чернильницу и, укрепив локти на столе, как бы окончательно укрепившись
в законности своего пребывания здесь, снова поднял глаза.
Теперь девушка его сидела к нему в профиль. Он с умилением смотрел на
ее коротенький носик, припухлую верхнюю губу, любуясь ее несколько
мальчишеским и от этого почему-то еще более женственным обликом. Сейчас это
любование девушкой и умиление заполняли его душу каким-то отдаленно
страшащим предчувствием счастья. Как-то вскользь, мимоходом, он попытался
понять, почему это предчувствие счастья страшит, но не смог понять и больше
не стал пытаться.
Она опять подняла голову, и взгляды их встретились. Лицо ее приняло
выражение грустной нежности, словно она почувствовала, как ему понравилась,
и была благодарна ему за это, и сама испугалась, почувствовав, как это все
ответственно. И по выражению грустной нежности на ее лице он вдруг понял,
что еще не осознанная ответственность за ее жизнь и придала его предчувствию
счастья этот привкус страха.
В этот миг остроносенькая, которую Сергей уже про себя называл не иначе
как Буратино, подняла голову, и на лице ее было выражение человека,
наконец-таки застукавшего преступника.
"Ах, значит, ты до этого меня обманул, что не смотришь на мою подругу,
а только ждешь, когда освободится место?! Ах, значит, все это вранье, и ты
еще смеешь нагло держать в руке ручку и выставлять перед собой какую-то
дурацкую бумагу?!" — говорил ее негодующий взгляд.
Про себя страшно смутившись, Сергей взглянул на нее с тупым упрямством
и налег на стол, показывая, что у него самые серьезные намерения заполнить
этот лист бумаги. {252}
Краем глаза он видел, что Буратино продолжает следить за ним. "Ну,
давай, давай, пиши, я посмотрю", — говорил ее насмешливый взгляд, и Сергей
с ужасом почувствовал, что ни одно слово не лезет ему в голову и он не может
ничего написать.
Сергей решительно макнул ручку в чернильницу и снова склонился над
своим перевернутым бланком. В голову, как назло, не лезло ни одно слово,
вернее, все слова казались до того фальшивы, что он не осмеливался их
написать, словно эта Буратино, как только он их напишет, выхватит у него
бланк и зачитает его своим подругам.
Сергей поднял голову. Прямо перед его глазами на стене барьера,
разделяющего столы, красовалась рекламная надпись. Он механически стал ее
читать, ощущая какой-то странный коварно-вкрадчивый подтекст, который таился
в простых словах текста и, главное, воспринимался как бы раньше его прямого
смысла.
ЕСЛИ ВЫ ЖЕЛАЕТЕ ЗНАТЬ, КОГДА И КОМУ ВРУЧЕНО ОТПРАВЛЕННОЕ ВАМИ ПОЧТОВОЕ
ОТПРАВЛЕНИЕ, ПОСЫЛАЙТЕ ЕГО С УВЕДОМЛЕНИЕМ О ВРУЧЕНИИ ПРОСТОЙ ПОЧТОЙ.
Странно, подумал Сергей, они так пишут, словно отправители писем
разделяются на две категории людей, на тех, кого интересует, кому вручено их
письмо, и тех, кого это не интересует.
Сергей стал переписывать эту надпись, и ему сразу стало легко. Теперь,
переписывая, он весело расшифровывал то, что казалось коварно-вкрадчивым.
...посылайте его с уведомлением о вручении простой почтой...
А мы именно на эти письма обратим особое внимание, думал Сергей, как бы
доканчивая мысль автора этой рекламы.
Снова разлетелись три девичьи головки от взрывной волны сжатого смеха.
Сергей теперь смело поднял глаза и увидел мимолетный взгляд остроносенькой и
немного задержавшийся взгляд девушки, которая ему понравилась. Взгляд этот
выражал и доброжелательное любопытство, и одновременную готовность
замкнуться, если внимание Сергея грозит ей какой-то опасностью.
Ну конечно же не грозит, сказал Сергей мысленно, продолжая смотреть на
нее и испытывая нежную благодарность за этот ее задержавшийся чуть-чуть
взгляд.
Но тут Буратино, спохватившись, снова подняла на него глаза, словно
досадуя на то, что он все еще здесь рассиживается, все еще подглядывает за
ее подружкой и еще имеет наглость делать вид, что что-то пишет. {253}
"Вот и пишу", — тупо ответил Сергей своим взглядом и, снова решительно
макнув перо в чернильницу, склонился над бумагой. Краем глаза он видел, что
остроносенькая что-то сказала своей подруге, та, как показалось Сергею, еще
ниже опустила голову, но в это время третья девушка, видно, придумала
какую-то смешную фразу, и они опять сдержанно прыснули, и Сергею это дало
право снова поднять голову, словно неуместный звук этого смеха отвлек его от
глубоких раздумий над деловым письмом. Чтобы не смотреть прямо на девушек,
он устремил взгляд мимо них и без труда прочел над одним из окошечек на той
стороне зала:
ПРИЕМ ЦЕННЫХ БАНДЕРОЛЕЙ С МЕЛКОТОВАРНЫМ ВЛОЖЕНИЕМ
На этот раз смех девушек вызвал недовольство женщины, сидевшей рядом с
Сергеем. Она подняла голову и осуждающе посмотрела в сторону девушек. Она
это делала уже несколько раз, но девушки не замечали ее. На этот раз она,
достаточно бесцеремонно наклонившись к Сергею, выглядывала из-за столика, с
гневным терпением дожидаясь, когда девушки посмотрят в ее сторону.
Сергею наклон этот ее очень не понравился, во-первых, потому, что она
могла прочесть то, что он написал на своем перевернутом бланке, и принять
его черт знает за кого, может за сумасшедшего. Но главное — этот
агрессивный наклон в его сторону мог быть воспринят девушками как движение,
выражающее единство взглядов с Сергеем по поводу поведения этих девушек.
Этого Сергей никак не хотел.
Женщина уже написала целую кучу, по-видимому, ведомственных телеграмм и
сейчас, прервав работу и наклонившись в сторону Сергея, ждала, когда девушки
ее заметят. В ее маленьких глазках сиял огонек коммунального злорадства,
какой, бывало, наблюдал Сергей у жительниц общих квартир, терпеливо
ожидающих удобное время, чтобы высказать соседке свое законное недовольство.
Наконец обе девушки — и та, что нравилась Сергею, и Буратино --
подняли головы, и женщина, поймав глазами их взгляды, сказала с ядовитым
доброжелательством:
— Выйдите на улицу и смейтесь там...
Сергей в это время слегка откинулся назад, показывая девушкам, что он
не только не разделяет мнение этой женщины, но и сам, оттиснутый ею, как
видите, еле сидит на скамейке. По-видимому, поза Сергея и ядовитая
доброжелательность в словах его соседки показались девушкам очень смешными,
и они обе, беззвучно рассмеявшись, припали {254} друг к другу, а третья, та,
что писала, высунувшись, посмотрела на Сергея и, не поняв, почему подружки
ее смеются, стала толкать ту, что понравилась Сергею, требуя от нее
причитающуюся ей долю веселья.
Сергей осторожно покосился на соседку. Соседка, по-видимому
расстроенная девушками, испортила телеграфный бланк и отбросила его в
сторону Сергея, из чего он понял, что и остальные бланки испорчены ею.
Она быстро заполнила новый бланк, сложила все заполненные, взяла в руки
пресс-папье и вдруг, мелко поплевав на стекло стола, стерла этим
пресс-папье, как тряпкой, чернильные брызги.
Удивившись странности ее поведения, Сергей повернулся к девушкам, но их
уже не было на месте. Он вскочил и направился к выходу, но, вспомнив, что
забыл свою писанину, и почему-то не желая ее оставлять на столе, вернулся и,
сунув ее в карман, бросился за девушками. Они уже выходили из дверей, и та,
которая ему понравилась, оглянулась, увидела его и, как бы осмелев от
расстояния, широко и приветливо улыбнулась ему.
Сергей вышел из телеграфа, дал девушкам перейти улицу и, увидев, что
они пошли вниз по улице Горького, не спеша отправился за ними. То скрываясь
в толпе, то отчетливо появляясь, впереди маячили три фигуры; та, что ему
понравилась, в синей спортивной куртке и черных брюках, рядом
остроносенькая, слегка утопающая в плаще, словно купленном на вырост, и
третья в желтом коротком, совершенно пижонском плаще, как бы явно не по чину
для ее фигуры, неуклюжей, полной, и в то же время как бы утверждающей каждым
своим шагом: нет, по чину, нет, по чину...
На улице было свежо. Порывистый ветер трепал промытую дождями,
блестящую, еще только кое-где прихваченную желтизной зелень лип вдоль
тротуара, иногда влетал в рукава и неприятно холодил грудь.
Сергей пожалел, что нет на нем его шарфа, но в остальном одежда его
была вполне приличной: плащ почти новый, а туфли издавали тот бодрый скрип,
какого от стоптанных башмаков никогда не дождешься. Правда, шнурки на них
здорово поистрепались, но навряд ли девушки могли обратить внимание на такую
мелочь.
Внезапно Буратино оглянулась и, заметив Сергея, быстро толкнула свою
подругу, словно призывая ее оглянуться и вместе с нею посмеяться над
Сергеем. Но та не оглянулась, что показалось Сергею хорошим признаком. {255}
Еще раньше по ее походке, как бы неловко утяжеленной, ему казалось, что
она знает, что он идет за ними, и от этого ее шаги приобретали трогательную
неловкость.
Не добившись, чтобы ее подружка оглянулась, Буратино, шедшая посередке,
внезапно переменилась местом с голубой курткой, словно показывая Сергею, что
теперь ему подступиться к ней будет гораздо трудней.
Сергей усмехнулся этому маневру, испытывая некоторое удовольствие
оттого, что разгадал его, если, конечно, это был маневр, а не случайное
перемещение.
Возле ГУМа девушки остановились перед лотком мороженщицы, и Сергей
сильно замедлил шаги, не зная, что делать. Девушки замешкались. Он собирался
во что бы то ни стало подойти к ним, но не сейчас, а потом, когда это будет
удобней. Но отчего же они так замешкались?
Та, что была в желтом пижонском плаще, стоя перед лотком, что-то
говорила голубой куртке, а потом, махнув рукой, протянула лоточнице деньги и
взяла два брикета мороженого. Один из них она передала Буратино, и они
двинулись дальше, причем теперь голубая куртка не стояла в середине.
Каким-то порывом вдохновения Сергей догадался, что случилось. Он догадался,
что девушка, которая ему понравилась, отказалась от мороженого, и отказалась
именно потому, что ей неловко было есть мороженое, зная, что Сергей идет за
ними. Во всяком случае, Сергей был в этом уверен.
Девушки вышли на Красную площадь, и та, что была в желтом плаще, шагала
теперь особенно независимо, словно утверждая: да, я такая. Ношу самый желтый
плащ и ем мороженое, когда мне вздумается.
У самого выхода на Красную площадь, на краю тротуара, за маленьким
столиком сидел молодой человек и, выложив пачку билетов, призывал через
дребезжащий микрофон не терять времени и покупать билеты на пароходную
прогулку по Москве-реке.
Дурной от микрофона голос, сопровождаемый холодными порывами ветра,
делал призыв этого продавца прогулок крайне неаппетитным. Сергей подумал,
что в такую погоду даже думать о воде неприятно, а не то что кататься по ней
на катере.
Только он хотел свернуть на Красную площадь, как неожиданно увидел двух
студентов из своего института, стоявших за этим зазывалой, словно тайная
охрана шарлатанского предприятия.
Один из них жил вместе с Сергеем в комнате и сейчас {256} красовался в
его красном шарфе, а другой был земляком Сергея.
Здороваясь с ними, Сергей почувствовал какой-то укол тревоги, но,
опомнившись, решил, что тревога эта ложная, потому что здесь, на Красной
площади, где все хорошо просматривается, девушки никуда не денутся. Сейчас
они приближались к Мавзолею, возле которого виднелась обычная толпа,
глазеющая на часовых или ждущая смены караула.
— Ты что тут? — спросил Сергея парень из его общежития. Звали его
Генка. Он вынул пачку сигарет и, закуривая, предложил Сергею. Сергей,
помедлив, туго потянулся за сигаретой. Сначала он хотел отобрать у него шарф
и потому решил, что брать сигарету не стоит. Но потом у него мелькнуло в
голове, что девушка, с которой он хотел познакомиться, может быть, уже
заметила, что он был без шарфа, а теперь вдруг раздобыл его где-то. Во
всяком случае, Буратино может использовать это против него, мелькнуло у
Сергея в голове.
Поэтому он взял сигарету, решив не напоминать о шарфе. Как только они с
Генкой закурили, Сергей снова почувствовал атмосферу опасности. Пожалуй, она
исходила от земляка Сергея.
Пока они закуривали, он стоял, горделиво замкнувшись. Это был рослый,
великолепно одетый парень, вечно занятый поисками в своем теле неуловимых
(Сергей считал — по причине их отсутствия) болезней.
Глядя на него, трудно было поверить, что этот барчук — сын одинокой
уборщицы больницы, где мать Сергея работала врачом. Чтобы заработать
побольше денег, эта женщина весь курортный сезон держала у себя отдыхающих,
кормила их и обстирывала, и все для того, чтобы этот лоботряс мог учиться в
Москве, тяжело переваливаясь при помощи репетиторов через каждую сессию.
Следует отметить и тот малопочтенный факт, что некоторые лекторы их
института, случайно отдыхавшие в Мухусе, не менее случайно проводили свое
отпускное время в доме его матери.
И каждое лето, когда Сергей возвращался в родной город, он обязательно
так или иначе встречался с этой женщиной, и она всегда просила присматривать
за ее сыном там, в Москве. Глядя в ее доброе лицо с ничего не понимающими
глазами, в которых горела мечта, последняя ставка жизни увидеть сына
вышедшим в люди, он не решался ничего ей сказать. {257}
— Сережа, ты же знаешь, он слабый, — просила она, заглядывая в глаза
Сергею и трогая его рукой, — не оставляй его.
В таких случаях нередко сын ее стоял рядом мрачный, бугристый от
мускулов и спеси, и не только не останавливал мать, но всем своим обиженным
видом словно говорил: как же, дождешься от него помощи...
Свою умственную вялость он объяснял какой-то хитрой болезнью, хорошо
замаскировавшейся от рентгена и всех консилиумов. В этом году он вообще ушел
из института и, если верить ему, устроился заочно в пищевой, хотя, конечно,
нигде не работал.
По старой памяти он время от времени приходил в институт и по старой же
памяти уводил с собой Генку. Тот в свое время играл при нем и теперь
продолжал поигрывать роль расторопного дружка при богатом студенте.
Трагикомизм этой дружбы усугублялся тем, что сам Генка был сыном
провинциального профессора, бросившего свою жену и женившегося на юной
студентке.
Юная жена профессора в знак совершеннолетия своего пасынка перекрыла
крепкой плотиной финансовый ручеек, уходивший в старую семью. Генке почти
ничего не доставалось. В институт он пришел уже с комплексом приживальщика.
Дружба их началась с того, что Генка поспорил с земляком Сергея, что
съест пять батонов в течение двадцати минут, запивая их одной бутылкой
лимонада. Все, кто был в это время в общежитии, спустились в столовую
посмотреть на интересное зрелище. Но зрелище получалось не интересным,
потому что Генка досрочно слопал все батоны и запросил сдобную булку в
качестве премии, которую тут же съел, оросив ее остатками лимонада из той же
бутылки.
Несмотря на свою нелюбовь к земляку (земляк ему отвечал тем же),
Сергей, подчиняясь чувству землячества, каждый раз при встрече вынужден был
сказать несколько теплых, объединяющих слов. И не только объединяющих, но
даже как бы возвышающих обоих над московской жизнью.
— Представляешь, сентябрь называется, — сказал Сергей, передергиваясь
не столько от озноба, сколько от пошлости этого неодолимого ритуала, — а у
нас еще вовсю купаются...
— Что ты, — мрачно потеплев, бормотнул земляк, как бы прося не
растравлять хотя бы эту рану, потому что чаша его терпения неудобствами
Москвы и без того переполнена. {258}
— Что вы тут делаете? — спросил Сергей, не столько интересуясь их
пребыванием здесь, сколько пытаясь ополоснуть рот от предыдущей фразы.
— Да вот, — оживился Генка, — представляешь, идем на день
рождения... Представляешь... Вот собираемся... Подарок...
Он кивнул в сторону ГУМа и посмотрел на Сергея взглядом, провоцирующим
сентиментальность. Сергей сразу понял источник своей первоначальной тревоги
и почувствовал, как близка опасность.
— Ну ладно, я пошел, — сказал он и уже отошел на несколько шагов, но
тут его догнал Генка.
— Ты понимаешь, — забормотал он, косея от стыда, — покупаем
подарок... Два рубля не хватает... до стипендии...
— Рубль могу дать, — сказал Сергей, хотя и рубля не хотел давать, но
почему-то совсем отказать не мог и даже стал объяснять, что у него шесть
рублей, из которых пять ему самому нужны позарез.
Они снова подошли к земляку, а тот продолжал стоять на месте с мрачной
величавостью, словно происходящее к нему никакого отношения не имело, хотя к
нему именно все это имело самое прямое отношение. Видно, он был на мели, а
им сейчас хотелось выпить, и именно здесь, в ГУМе, где тогда продавали
шампанское в розлив.
Сергей расстегнул плащ и, забыв, что он без пиджака, ринулся было в
пиджачный карман, потом вспомнил, что деньги в брюках. И, стыдясь, что он по
слабости не смог им отказать, и стыдясь того, что он им дает меньше того,
что они просят, и стыдясь того, что он как бы оправдывается перед ними,
достал из кармана кошелек.
Открыв его, он вынул оттуда две трешки, словно наличие именно той
суммы, которую он назвал, и должно было доказывать, что пять рублей из них
ему в самом деле нужны.
— Есть сдача? — спросил Сергей, показывая трешку. Генка отрицательно
замотал головой. Земляк оставался мрачен и величав в своем темно-синем плаще
и модном гороховом галстуке над белоснежной сорочкой.
Сергей быстро отошел к мороженщице и попросил ее разменять трешку. В
это мгновение, забывая о расстоянии, он вдруг подумал, что, если девушки
увидят, что он стоит возле мороженщицы, будет ужасно неприятно. Ведь она
именно из-за него отказалась от мороженого! "А уж эта Буратино обязательно
заметит, обязательно", — с волнением думал Сергей. {259}
Все это как-то нехорошо получалось. Особенно неприятно было то, что у
него не хватило духу отказать им, хотя он был уверен, что они ни на какой
день рождения не идут, а просто хотят выпить. И было неприятно, что он
как-то половинчато выполнил их просьбу, и еще неприятней было то, что он от
этого чувствует какую-то вину, а теперь еще, когда продавщица протянула ему
деньги, неприятность усугубилась тем, что она разменяла ему трешку
серебряными рублями, и он должен был Генке, точно нищему, протянуть монету,
что было унизительно для Генки и унизительно для Сергея.
Сергей сунул ему эту несчастную монету, Генка что-то пробормотал в знак
благодарности, а земляк продолжал стоять в позе, выражающей мрачную
независимость.
— Хоть бы пиджак надел, — сказал он на прощание, как бы через этот
неоспоримый факт, что Сергей пришел на Красную площадь без пиджака, объясняя
какую-то более глубокую причину своей нелюбви к нему. Он был уверен, что
отсутствие у Сергея достаточно большого интереса к своей одежде есть
безусловный признак его некультурности, прикрытой якобы умными, а на самом
деле лицемерными разговорами.
Сергей пошел через Красную площадь. Он видел, у Мавзолея в толпе
путеводно желтел плащ ее подруги.
Еще светило солнце. На Спасской башне золотой обод и стрелки часов
ослепительно горели, небо нежнело предзакатной зеленцой, а над
темно-кирпичным Историческим музеем высоко в небе розовела олеографическая
гряда облаков.
Напротив, в конце Красной площади, над храмом Василия Блаженного,
стояла огромная, слегка засвеченная и даже как бы развенчанная наличием на
ней земных тел, навеки лишенная таинства невинности луна.
Чистота Красной площади, блеск ее брусчатки, ее овалоидная выпуклость,
стройность и стремительность кремлевских башен, казалось, выражают угаданный
в глубине прошедших веков апофеоз самолетно-ракетных обтекаемых форм.
Сергей подошел к толпе у Мавзолея. Сейчас девушка в голубой куртке
стояла в нескольких шагах от него, и Сергей со сковывающим волнением смотрел
на ее стриженый, слегка вьющийся затылок, смотрел, ощущая наплывы нежности и
словно смутно узнавая в этом беззащитном затылке, в этой легкой фигуре
тайное родство, таинственную предрешенность их встречи. Но как ей сказать об
этом, как {260} дать знать, что их встреча предрешена? Сергей вздохнул.
Слева от Сергея стояла небольшая делегация каких-то африканцев, и
девушка-гид что-то им рассказывала по-английски, и, насколько понимал Сергей
по отдельным, доносящимся до него словам, она говорила про Мавзолей и про
смену караула, а африканцы, мелкокурчавые, пестро и модно одетые, слушали ее
доброжелательно, но без особого интереса.
Иногда они задавали ей какие-то шутливые вопросы, и девушка-гид что-то
отвечала им, по-видимому несколько смущаясь, и тогда на мгновение все негры
оживлялись, но она продолжала говорить свое, и они терпеливо слушали ее без
особого интереса. Потом негры разом повернулись в сторону Исторического
музея, из чего следовало, что девушка-гид перешла к новому объекту.
Оживившиеся было негры снова притихли и стали слушать ее все так же
доброжелательно и без особого интереса.
Сергей заметил, что Буратино толкнула его девушку и показала глазами на
часовых, а потом на двух девушек, подошедших совсем близко, насколько
позволял тротуар, к Мавзолею.
Часовые застыли навытяжку с каким-то страшноватым выражением
стремительной неподвижности. Коврики, на которых они стояли, белые перчатки
и какая-то незнакомая Сергею, по-видимому, парадная или особая форма службы
Кремля делали их самих живыми атрибутами Красной площади.
— Сейчас они стоят по часу, — заметил один из зевак, — а зимой по
полчаса... замерзнуть могут.
Приглядевшись к неподвижным фигурам часовых, Сергей уловил еле заметное
движение грудной клетки, обозначающее дыхание. Потом он заметил, что
часовой, стоявший слева от него, все время мерно покачивается, и в этом
мерном, едва заметном покачивании угадывалось неимоверное напряжение, с
которым он достигал этой неподвижности. Это же напряжение угадывалось по
звероватому взгляду, который он таращил из-под фуражки.
Второй часовой казался несколько свободней, то ли потому, что фуражка
его была надвинута не так низко, то ли, просто будучи более опытным, он
легче достигал этой неподвижности.
И тут Сергей заметил, что эти две девчушки, на которых обратила
внимание Буратино, глазеют на этого часового. Сергей, вглядываясь в его
лицо, теперь заметил, что оно согрето или смягчено внутренней улыбкой,
странно {261} контрастирующей со стремительной неподвижностью всей фигуры. И
когда Сергей охватывал взглядом его фигуру целиком, эта внутренняя улыбка
как-то исчезала, а когда он смотрел только на его лицо, она снова
угадывалась.
Сергей снова посмотрел вперед, чтобы найти глазами свою девушку. Теперь
их заслоняли новые зеваки, подошедшие смотреть смену караула. Он стал
вглядываться сквозь толпу зевак и вдруг увидел ее голубую куртку и затылок в
барашковых завитушках, и в самое это мгновение, когда он ее увидел, голова
ее робко повернулась, и она стала смотреть назад, ища глазами кого-то, и
Сергей знал, что это она его ищет глазами, и только он залюбовался ее
оленьей, чуткой оглядкой, как глаза их встретились, она вспыхнула и
отвернулась. Она приподняла руку и провела ею по затылку, словно стараясь
прикрыть его от взгляда Сергея. Кисть руки и запястье, смуглые и гладкие,
как морской камень, соблазнительно высунувшиеся из рукава куртки, показались
Сергею ослепительно прекрасными...
Но как подойти, что сказать, снова с тоской подумал Сергей. Хорошо бы
издать закон, вдруг подумал он, по которому каждый человек имел бы право
знакомиться с девушкой в любом месте и без всякого повода. Регламент — три
минуты. Ведь главное, что девушка боится натолкнуться на какого-то мерзавца.
А в течение трех минут легко можно доказать, что ты не хулиган, не мерзавец,
не приставала, и, если ты чем-то ей понравишься, вы можете быть знакомы, а
там видно будет. А кто же я, как не приставала, вдруг подумал он. Нет, не
приставала и не пошляк, решил он. Может, что другое, но не это точно.
Не успела голубая куртка убрать руку со своего барашкового затылка, как
остроносенькая оглянулась, увидела его и, полагая, что подруга еще не знает
о том, что он здесь, стоит за ними, ударила ее локтем. Хотя самого удара
Сергей не видел, но он точно почувствовал это. Та терпеливо вынесла удар, но
не оглянулась.
Африканцы вместе со своей девушкой-гидом шумно ...
