Петр Аркадьевич Столыпин. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете
страница №7
...одбиралась масса документов, причем, конечно, груда таких документов, неподтверждавших этих принципов, отбрасывалась в сторону. Эта теория
укреплялась еще проповедью профессоров Александровского университета,
местными учеными и лицами свободных профессий. В Александровском
университете все питомцы проникались этим политическим миросозерцанием, а
затем, так как эти питомцы занимают все должности в крае, начиная с
должности сенатора и кончая должностями лендсма-нов и даже констеблей, то
учение это и проникало с успехом в самую толпу народа. Народные университеты
и публичные лекции продолжали это же дело, и совершенно естественно, что
теория скоро перешла в верование, верование перешло в догмат, догматы же
трудно опровергать какими-либо рассудочными доказательствами. По этому
догмату Финляндия — особое государство и притом государство
конституционное, правовое государство, которое имеет задачи, совершенно
различные от задач России; и чем теснее связана будет Финляндия с Россией,
тем осуществление этих задач станет невозможнее. Вот, господа, то верование,
которое из теории начало переходить в своеобразную науку финляндского
государственного права, и для того, чтобы перейти в практическую науку,
должно было быть проведено сначала в жизнь. На это и направлены были
старания всей финляндской интеллигенции, начиная с 1863 года, начиная с
возобновления созыва Сеймов. Старания эти были направлены, главным образом,
на область административного законодательства и финансовую прерогативу
Монарха. Вам известно, господа, что законодательство Финляндии делится на
две категории: первая категория — это сеймовое законодательство,
принадлежащее Сейму, вторая же, весьма обширная категория законодательства,
обнимающая всю область общего хозяйства, принадлежит исключительно Монарху и
называется законодательством административным или экономическим. По учению
финляндцев, если в каком-нибудь вопросе административного законодательства
следует сделать добавление сеймового характера, то весь вопрос раз навсегда
переходит в ведение Сейма. Таким образом к Сейму перешли все почти нормы
промыслового права и многие другие. По про-
екту новой формы правления, о которой я говорил, все школьное дело,
начиная от низших школ и кончая университетом, передвигается в сеймовое
законодательство. А что касается финансовой области, то известны, конечно,
неоднократные попытки сузить самое право распоряжения правительственными
фондами и затем уменьшить самое питание этих фондов: статного, милиционного
п других.
Вам, конечно, памятен, господа, перенос доходов с винокуренного налога
и гербового сбора из области статного фонда в фонды временных налогов, т. е.
сеймовые; точно так же были попытки передвинуть в разряд сеймовых законов
все таможенное законодательство со всеми таможенными доходами; наконец,
непрерывно проходит во всей истории политической жизни Финляндии попытка
сузить финансовые прерогативы Монарха, право Государя распоряжаться статным
фондом.
Вот, господа, в этой политической атмосфере и застают Финляндию события
1905 года, послужившие пробным камнем и для многих русских, которые в это
время, можеть быть, усомнились в будущности России. Поэтому понятно, что и
многие политические деятели Финляндии должны были естественно, bona fide,
задать себе вопрос: не наступил ли психологический момент для осуществления
накопившейся политической мечты, если не обособления Финляндии, то
приобретения ею насколько возможно большей самостоятельности. А так как
горячие головы идут всегда впереди интеллигенции, идут, может быть, дальше,
чем хотела сама создавшая их сила, то станут понятны и появление красной
гвардии и Воймы, и наполненные оружием корабли, которые нам кажутся как бы
страницей, вырванной из романов Майн Рида.
Помянутое настроение и господствующее политическое течение, может быть,
и получили бы естественное развитие, может быть, и привели бы к широкому
развитию финляндской самостоятельности и почти полному обособлению этой
страны, с сохранением только фактической ее связи с Россией, если бы в это
время навстречу финляндской волне не хлынула другая волна — волна русского
народного самосознания, русской государственной мысли.
Но прежде чем объяснять вам, господа, какие притязания с русской
стороны должны считаться, по мнению правительства, справедливыми и
обязательными для России, мне приходится на время вернуться вспять. Я
напоминаю вам, господа, что часть Финляндии, восточная ее
часть, составляет древнее достояние России, закрепленное за нею еще
Ореховским договором 1323 года. Затем, понемногу мы утрачивали эту
территорию, и уже при заключении Столбовского мирного договора в 1617 г.
граница русского государства была отодвинута приблизительно до Тихвина. Я
упоминаю об этом для того, чтобы подчеркнуть, что Император Петр Великий
силою оружия в течение 20 лет отвоевывал эти земли, что ему удалось
отвоевать их почти все и кроме того взять Выборг, который он тогда и назвал
"подушкой Санкт-Петербурга", определив его политическое значение. Эти земли,
а также и те, которые были отвоеваны позднее Императрицей Елизаветой
Петровной и закреплены по Абоскому мирному договору 1743 г., были
инкорпорированы в состав России; с ними обращались как с землями
завоеванными, управлялись они Санкт-Петербургской камер-коллегией и другими
коллегиями. Из них образована была сперва Выборгская губерния, затем
Выборгское наместничество и затем опять губерния. По Ништадтскому и
Аборскому договорам земли эти отошли к России в вечное неотъемлемое
владение.
Но наступает царствование Александра Первого и новые войны. Еще до
окончания войны Александр Первый объявляет всем западным державам о том, что
"страну сию, таким образом покоренную, Мы навсегда присоединяем к Российской
Империи". Затем наступают события Боргского сейма и то заявление Императора
Александра Первого, которое я вам цитировал и которое составляет основание
всей догмы, всего политического верования финляндских политических партий.
Но нам, русским, надобно смотреть на эти события с другой точки зрения; нам
надобно помнить, что после этого, после Боргского сейма, был заключен
Фридрихсгамский мирный договор, который составляет тот документ, тот акт, по
которому мы владеем Финляндией и которым определяются отношения Империи к
Великому княжеству. А статья 4 Фридрихсгамского договора гласит: "Его
Величество король шведский, как за Себя, так и за преемников Его престола и
Королевства Шведского, отказывается неотменяемо и навсегда в пользу Его
Величества Императора Всероссийского и преемников Его престола и Российской
Империи, от всех своих прав и притязаний на губернии ниже сего означенные,
завоеванные оружием Его Императорского Величества в нынешнюю войну от
державы Шведской, а именно: на губернии Киммене-
гардскую, Ниландскую п Тавастгусскую, Абоскую и Би-ернеборгскую с
островами Аландскими, Саволакскую и Карельскую, Вазаскую, Улеаборгскую и
часть Западной Ботнии до реки Торнео, как го постановлено будет в следующей
статье о назначении границ".
"Губернии сии со всеми жителями, городами, портами, крепостями,
селениями и островами, а равно их принадлежности, преимущества, права и
выгоды будут отныне состоять в собственности и державном обладании Империи
Российской и к ней навсегда присоединяются". Вот, господа, тот акт, тот
законный титул, по которому Россия владеет Финляндией, тот единый акт,
который определяет взаимоотношения России и Финляндии. И, господа, слова и
действия Императора Александра Первого не находятся в разногласии. Никто из
современников в этом его не упрекал. Он сам изумился бы, если бы ему
сказали, что он создал особое Финляндское государство. Почти одновременно с
Сеймом в Борго Александр Первый вводит всю Финляндию в 8-й Российский округ
путей сообщения. На этом самом Сейме депутаты высказались за принятие рубля
в качестве монетной единицы, "дабы Финляндия в отношении монетной системы не
отличалась от остальных провинций России". Вот что постановил тот самый
Сейм, который служит основанием всех финляндских притязаний.
Для современников было ясно, что Россия отвоевала от Швеции 6
финляндских губерний, которые не имели особого публичного правового
устройства; это отдельные губернии, которые не могли войти в унию с Россией,
так как для унии, как реальной, так и унии личной, необходимы две
равноправные величины. Между тем Финляндия была признана состоящей в
собственности и державном обладании России. Император Александр Первый
даровал Финляндии внутреннюю автономию, он даровал ей и укрепил за ней право
внутреннего законодательства, подтвердил все коренные законы, весь
распорядок внутреннего управления и судопроизводства, но определение
отношений Финляндии к Империи он оставил за собою и определил его словами:
"собственность и державное обладание".
Становится после этого понятным, почему император Александр Первый
объединил в одном управлении Старую и Новую Финляндии. Александр Первый не
дарил завоеванную кровью наших предков часть Финляндии другому, соседнему,
стоящему под его скипетром госу-
дарству. Император Александр Первый только устраивал управление
отдельных областей, входящих в состав го сударства. Манифест 11 декабря 1811
года, устанавливающий это управление, не был сеймовым законом. Это был
единоличный акт верховного управления Александра Первого, он был основан на
Высочайше утвержденном мнении Государственного совета. Опять-таки повторяю,
что все внутренние законы, порядок внутреннего управления Император
Александр Первый торжественно подтверждал, но вместе с тем оставлял за собою
определение отношений Финляндии к России. Вы не найдете в финляндском
законодательстве никаких норм, устанавливающих, определяющих взаимные
отношения Финляндии и России, их там быть не может. Отношения Финляндии к
России определяются односторонним державным правом России, а за Россию в то
время решал Монарх.
За отсутствием в то время одного общего пути для выражения воли Монарха
и для превращения ее в законодательные акты, Император Александр Первый в
вопросах взаимных отношений Финляндии и России опирался, как и последующие
Монархи, на целый ряд тайных и явных финляндских комитетов. Так делал и
Император Александр Второй. Александр Второй, когда торжественно
подтверждал, что основанием к новому Сеймовому уставу служат древнешведские
акты, то есть форма правления 1772 г., и акт соединения безопасности 1789
г., конечно, имел в виду подтвердить именно внутреннюю автономию Финляндии,
так как в этих актах вы не можете найти, да и хронологически это невозможно,
ни одной статьи, которая могла бы регулировать отношение Финляндии к
державному государству.
Не мешает при этом припомнить, господа, что Император Александр Второй,
который считается благодетелем Финляндии, посетивши финляндский Сенат,
сказал сенаторам: "Помните, господа, что вы принадлежите к великой семье, во
главе которой стоит русский Император". В соответствии с действиями
помянутых государей, развивая установленные ими положения, действовали и
последующие Государи. В соответствии с этим находится и рескрипт Императора
Александра Третьего от 1891 г., который требует усгановления порядка в делах
общего законодательства в России и Финляндии. В соответствии с этим
находится и акт 1899 г., регулировавший в то время эти отношения.
Ведь совершенно естественно, господа, что раз Фин-
ляндия и Россия составляют одно общее политическое тело, то общими и
едиными не могут быть только одни внешние международные отношения, а должно
быть и единство некоторых государственных задач. Конечно, затруднительно
было бы сейчас же вам представить исчерпывающий список этих задач, но,
конечно, для всех ясно, что к ним относятся, например: общая защита всеми
подданными Русского Государя общего отечества, наблюдение за крепостями,
наблюдение и защита береговых вод, наблюдение за почтовыми учреждениями,
управление телеграфом, некоторые отрасли железнодорожного, таможенного
управления и, наконец, упорядочение прав русских уроженцев в Финляндии.
Все это настолько близкие России вопросы, они настолько задевают наши
кровные интересы, что не могут быть предметом решения одних только
финляндцев, в порядке одного только финляндского законодательства. Ведь этим
порядком могли бы быть, действительно, отменены и некоторые статьи нашего
Свода законов.
Русская точка зрения совершенно ясна. Россия не может желать нарушения
законных автономных прав Финляндии относительно внутреннего ее
законодательства и отдельного административного и судебного ее устройства.
Но, господа, в общих законодательных вопросах и в некоторых общих вопросах
управления должно быть и общее решение совместно с Финляндией, с
преобладанием, конечно, державных прав России.
Финляндцы толкуют иначе.
Они полагают, что ни один общегосударственный закон не может восприять
силы, если не будет утвержден Сеймом; но если стать на эту точку зрения, то
мы можем прийти к нелепому положению: один и тот же вопрос будет обсуждаться
и решаться нашими законодательными учреждениями и финляндским Сеймом.
Скажем, что разрешен будет этот вопрос различно, не получится единогласного
решения, и в Империи не будет той державной воли, державной власти, которая
могла бы разрешить этот вопрос. Вопрос останется неразрешенным пли приведет
к острому конфликту. Это, господа, конечно, ненормально, и повторяю, не в
бездействии властей, не в незакономерных их действиях, коренится зло, а в
том, что целая область нашего законодательства, громадная область наших
взаимоотношений с Финляндией не урегулирована совершенно.
Господа, этот громадный пробел нетерпим, его надо
пополнить. Господа, нельзя такие важные вопросы оставлять на произвол
случая, случайных обстоятельств, случайных людей и событий. Не может и Дума
постоянно регулировать их путем запросов. Запросами вы не можете уловить
всех возникающих в этой области фактов. Затем, господа, я должен вам
напомнить, что у нас есть теперь один незыблемый способ для разрешения всех
законодательных дел, определенный статьею 86 Основных законов. Это путь
через Государственную думу и через Государственный совет.
В интересующей нас области общего для России и Финляндии
законодательства надлежит различать два момента. Первый момент --
подготовительный — разрешение вопроса о том, касается ли вопрос Империи или
нет. При этом весьма важно, чтобы Монарх был осведомлен о тех вопросах,
которые касаются России, своим же русским правительством как при предложении
законопроекта, так и при его утверждении. Этот первый момент принадлежит к
области Верховного управления, и относительно разрешения этого вопроса я
получил совершенно определенные указания Государя Императора, которые и
будут приведены в действие. Но есть и другой момент законодательства. Это
самое рассмотрение и разрешение законодательных вопросов. Определен он может
быть, конечно, только законодательным порядком. В этой последней стадии,
несомненно, нужно знать мнение и нужно считаться с точкой зрения финляндцев.
На обязанности и правительства, и Государственной думы лежит, однако же,
поднятие вопроса о выработке общего порядка законодательного рассмотрения
наших общих с Финляндией дел.
Повторяю, вопрос этот слишком важен; он касается распространения власти
Государя Императора по общеимперским делам через общеимперские учреждения на
протяжении и пространстве всей Империи. (Возгласы: браво; рукоплескания в
центре и справа.) Господа, в этом деле не может и не должно быть подозрения,
что Россия желает нарушить автономные, дарованные монархами права Финляндии.
В России, господа, сила не может стоять выше права! (Рукоплескания в центре
и справа; голоса: браво!). Но нельзя также допускать, чтобы одно упоминание
о правах России считалось в Финляндии оскорблением.
Господа, в Финляндии (и в обществе, и в печати) раздаются голоса, что
финляндский вопрос поднят в Рос-
сии темными силами реакции, ищут защиты в более интеллигентных,
вероятно более либеральных, кругах, которые должны защитить Финляндию,
финляндские права от надвигающейся бюрократической грозы. Прислушиваются в
Финляндии к тем голосам, которые не понимают, не могут понять, что суровая
сила, подавляющая и ликвидирующая революцию, в связи с творческой силой,
стремящейся преобразовать и местный, и общий строй, имеет одну цель --
установление на пространстве всей России стройного правового порядка.
(Голоса ((браво"; рукоплескания в центре и справа.)
Я не понимаю, господа, каким образом могут заподозрить правительство,
творящее волю Государя и совокупно с представительными учреждениями
стремящееся водворить в России спокойствие и прочный порядок, зиждущийся
исключительно на законах; заподозрить его в том, что оно стремится рушить
подобный же порядок у наших финляндских сограждан. Забывают, что с введением
нового строя в России поднялась другая волна реакции, реакция русского
патриотизма и русского национального чувства, и эта реакция, господа, вьет
себе гнездо именно в общественных слоях, общественных кругах. В прежние
времена одно только правительство имело заботу и обязанность отстаивать
исторические и державные приобретения и права России. Теперь не то. Теперь
Государь пытается собрать рассыпанную храмину русского народного чувства, и
выразителями этого чувства являетесь вы, господа, и вы не можете отклонить
от себя ответственность за удержание этих державных прав России.
(Рукоплескания справа и в центре.)
Вы, господа, не можете отвергнуть от себя и обязанностей, несомых вами
в качестве народного представительства. Вы не можете разорвать и с прошлым
России. Не напрасно, не бессмысленно и не бессознательно были пролиты потоки
русской крови, утвердил Петр Великий державные права России на берегах
Финского залива. Отказ от этих прав нанес бы беспримерный ущерб русской
державе, а постепенная утрата, вследствие нашего национального слабосилия
или нашей государственной близорукости, равнялась бы тому же отказу, но
прикрытому личиной лицемерия. Сокровище русской нравственной, духовной силы
затрачено в скалах и водах Финляндии.
Простите, что я вспоминаю о прошлом, но и забывать о нем не приходится.
Ведь один, с морским флотом,
построенным первоначально на пресной речной воде, с моряками, им самим
обученными, без средств, но с твердой верой в Россию и ее будущее шел вперед
Великий Петр. Не было попутного ветра, он со своими моряками на руках, на
мозолистых руках, переносил по суше из Финского залива в Ботнический свои
галеры, разбивал вражеский флот, брал в плен эскадры и награждал
чернорабочего творца новой России Петра Михайлова скромным званием адмирала.
(Голоса: браво.)
Господа, неужели об этой стремительной мощи, об этой гениальной силе
наших предков помнят только кадеты морского корпуса, которые поставили на
месте Ган-гутской битвы скромный крест из сердобольского гранита? Неужели об
этой творческой силе наших предков, не только силе победы, но и силе
сознания государственных задач, помнят только они и забыла Россия? Ведь
кровь этих сильных людей перелилась в ваши жилы, ведь вы плоть от плоти их,
ведь не многие же из вас отрицают отчизну (рукоплескания справа и в центре),
а громадное большинство сознает, что люди соединились в семьи, семьи — в
племена, племена — в народы для того, чтобы осуществить свою мировую
задачу, для того, чтобы двигать человечество вперед. Неужели и тут скажут,
что нужно ждать, пока окрепнет центр, неужели в центре нашей государственной
мысли, нашего государственного чувства ослабло понимание наших
государственных задач?
Да, господа, народы забывают иногда о своих национальных задачах; но
такие народы гибнут, они превращаются в назем, в удобрение, на котором
вырастают и крепнут другие, более сильные народы. Мы обращаемся к вам не за
жертвой, мы не требуем от вас угнетения другой, менее сильной народности --
нет, господа. Правительство просит от вас лишь вашей нравственной поддержки
в том деле, которое оно считает правым. Я уверен, господа, что вы отвергнете
запрос*; но вами, в ваших русских сердцах, будут найдены выражения, которые
заставят, побудят правительство представить на ваш же суд законопроект,
устанавливающий способ разрешения наших общих с Финляндией дел,
законопроект, не нарушающий прав маленькой Финляндии, но ограждающий то, что
нам всего ближе, всего дороже, — исторические державные права России.
(Продолжительные рукоплескания справа и в центре; возгласы: браво.)
РЕЧЬ О МОРСКОЙ ОБОРОНЕ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ 24 МАЯ
1908 ГОДА
После всего, что было тут сказано но вопросу о морской смете, вы
поймете, господа члены Государственной думы, то тяжелое чувство
безнадежности отстоять испрашиваемые на постройку броненосцев кредиты, с
которым я приступаю к тяжелой обязанности защищать почти безнадежное, почти
проигранное дело. Вы спросите меня: почему же правительство не преклонится
перед неизбежностью, почему не присоединится к большинству Государственной
думы, почему не откажется от кредитов?
Ведь для всех очевидно, что отрицательное отношение большинства
Государственной думы не имеет основанием какие-нибудь противогосударственные
побуждения; этим отказом большинство Думы хотело бы дать толчок морскому
ведомству, хотело бы раз навсегда положить предел злоупотреблениям, хотело
бы установить грань между прошлым и настоящим. Отказ Государственной думы
должен был бы, по мнению большинства Думы, стать поворотным пунктом в
истории русского флота; это должна быть та точка, которую русское народное
представительство желало бы поставить под главой о Цусиме для того, чтобы
начать новую главу, страницы которой должны быть страницами честного
упорного труда, страницами воссоздания морской славы России. (Возгласы:
верно; рукоплескания.)
Поэтому, господа, может стать непонятным упорство правительства: ведь
слишком неблагодарное дело отстаивать существующие порядки и слишком, может
быть, недобросовестное дело убеждать кого-либо в том, что все обстоит
благополучно. Вот, господа, те мысли, или приблизительно те мысли, которые
должны были возникнуть у многих из вас; и если, несмотря на это, я считаю
своим долгом высказаться перед вами, то для вас, конечно, будет также
понятно, что побудительной причиной к этому является не ведомственное
упорство, а основания иного, высшего порядка.
Мне, может быть, хотя и в слабой мере, поможет в этом деле то
обстоятельство, что, кроме, конечно, принципиально оппозиционных партий,
которые всегда и во всем будут противостоять предложениям правительства,
остальные партии не совершенно единодушны в этом не столь простом деле, и
среди них есть еще лица, которые не поддались, может быть, толу чувству
самовнушения,
которому подпало большинство Государственной думы. Это дает мне надежду
если не изменить уже предрешенное мнение Государственной думы, то доказать,
что может существовать в этом деле и другое мнение, другой взгляд и что этот
другой взгляд не безумен и не преступен.
Господа! Область правительственной власти есть область действий. Когда
полководец на поле сражения видит, что бой проигран, он должен
сосредоточиться на том, чтобы собрать свои расстроенные силы, объединить их
в одно целое. Точно так же и правительство после катастрофы находится
несколько в ином положении, чем общество и общественное представительство.
Оно не может всецело поддаться чувству возмущения, оно не может
исключительно искать виновных, не может исключительно сражаться с теми
фантомами, о которых говорил предыдущий оратор. Оно должно объединить свои
силы и стараться восстановить разрушенное. Для этого, конечно, нужен план,
нужна объединенная деятельность всех государственных органов. На этот путь и
встало настоящее правительство с первых дней, когда была вручена ему власть.
Оно начало перестраивать свои ряды; оно разделило задуманные им мероприятия
на более спешные, имеющие связь с последующими, и на эти последующие
мероприятия, которые оно п решило проводить и планомерно, и последовательно.
При этом правительство не могло не задать себе вопросов: нужен ли России
флот, какой флот России нужен, и можно ли с этим делом медлить.
На первых двух вопросах я долго останавливаться не буду, так как мнение
правительства было подробно высказано в комиссии государственной обороны, и
оно соответствует тому мнению, которое выражено в формуле постатейного
перехода к чтению отдельных номеров сметы морского министерства,
предложенной вашему вниманию. Для всех, кажется, теперь стало ясно, что
только тот народ имеет право и власть удержать в своих руках море, который
может его отстоять. Поэтому все те народы, которые стремились к морю,
которые достигали его, неудержимо становились на путь кораблестроения. Для
них флот являлся предметом народной гордости; это было внешнее
доказательство того, что народ имеет силу, имеет возможность удержать море в
своей власти. Для этого недостаточно одних крепостей, нельзя одними
крепостными сооружениями защищать береговую линию.
Для защиты берегов необходимы подвижные, свободно плавающие крепости,
необходим линейный флот.
Это поняли все прибрежные народы. Беззащитность на море так же опасна,
как и беззащитность на суше. Конечно, можно при благоприятных
обстоятельствах некоторое время прожить на суше и без крова, но когда
налетает буря, чтобы противостоять ей, нужны и крепкие стены, и прочная
крыша. Вот почему дело кораблестроения везде стало национальным делом. Вот
почему спуск каждого нового корабля на воду является национальным
торжеством, национальным празднеством. Это отдача морю части накопленных на
суше народных сил, народной энергии. Вот почему, господа, везде могучие
государства строили флоты у себя дома: дома они оберегают постройку флота от
всяких случайностей; они дома у себя наращивают будущую мощь народную,
будущее ратное могущество.
Эти вот простые соображения привели правительство к тому выводу, что
России нужен флот. А на вопрос, какой России нужен флот, дала ответ та же
комиссия государственной обороны, которая выразилась так: России нужен флот
дееспособный. Это выражение я понимаю в том смысле, что России необходим
такой флот, который в каждую данную минуту мог бы сразиться с флотом,
стоящим на уровне новейших научных требований. Если этого не будет, если
флот у России будет другой, то он будет только вреден, так как неминуемо
станет добычей нападающих. России нужен флот, который был бы не менее
быстроходен и не хуже вооружен, не с более слабой броней, чем флот
предполагаемого неприятеля. России нужен могучий линейный флот, который
опирался бы на флот миноносный и на флот подводный, так как отбиваться от
тех плавучих крепостей, которые называются броненосцами, нельзя одними
минными судами.
Покончивши с вопросами, в которых правительство вполне солидарно с
комиссией государственной обороны, позвольте мне перейти и остановиться
несколько дольше на третьем вопросе, на котором начинается между нами
разногласие. Это вопрос о том, насколько спешно и настоятельно устройство
наших морских сил. Ответ на это комиссии государственной обороны совершенно
ясен и определенен: комиссия говорит, что ранее всего нужно вырешить все
вопросы морской обороны в связи с обороной всего государства; затем
необходимо переустройство морского ведомства, наконец, необходимо
представление на
суд законодательного собрания финансовой программы судостроения, и
только после этого уже можно будет приступить к постройке линейных кораблей,
к воссозданию флота.
Эти положения были тут подкреплены беспощадной логикой блестящих речей
целого ряда ораторов. Вопрос этот совершенно исчерпан: для Государственной
думы безусловно ясно, что после того страшного урока, который получило
морское ведомсгво, необходимо переустроить это министерство, необходимо
положить конец и неустройствам в нем, и злоупотреблениям: необходимо
обновить самый дух ведомства, и нельзя строить новый флот, не имея полной
программы судостроения. Под всеми этими положениями я готов подписаться. Я
иду далее. Я уверен, что ответственные представители флота, отвечающие перед
Государем Императором за морское дело, не будут этих положений отвергать.
Но, господа, именно для ответственных лиц выводы из этих положений не
так просты. Я приглашаю вас на время, на короткое время, отказаться от того
чувства возмущения, которое владеет вами, о котором только что говорил член
Государственной думы Гучков *. Забудьте, господа, забудьте ту жгучую боль,
которую испытывает каждый русский, когда касается вопроса о русском флоте, и
последуйте за мной в область бесстрастного разрешения вопроса, в пределах
одной государственной пользы и государственной необходимости.
Позвольте мне для этого вернуться к тому сравнению, к которому я прибег
в начале моей речи, и сопоставьте положение правительства с положением
полководца на следующий день после поражения. В таком положении первая
задача лица, власть имеющего, разрешить вопрос о том, как же быть с
остатками, с обломками разбитой неприятелем силы. Это задача правительства,
задача морского ведомства. Вторая задача — как реорганизовать то ведомство,
которое не оказалось на высоте положения, и как возобновлять разрушенную
силу, в данном случае — какие строить суда. Это задача специальных
технических органов, которая должна быть разрешена после утверждения ее
выводов Верховной Властью. Наконец, третья задача — как организовать
морскую оборону в связи с обороной государства. Это задача правительства,
которая может быть вырешена после разрешения двух /первых/ задач.
Если следовать за комиссией государственной оборо-
ны, то, конечно, все эти три задачи можно решить только одновременно и
независимо от вопроса об организации министерства, о затрате колоссальных
сумм на воссоздание всего нашего флота, невозможно и требовать каких-либо
ассигнований на устройство наших расстроенных морских сил, для придания им
какого-либо боевого значения. Но правительство, господа, должно смотреть на
дело иначе: правительство имеет дело с живым организмом — флотом, с живыми
людьми; оно имеет еще одну капитальную задачу: на нем лежит обязанность
оградить государство, во всякую данную минуту, от всяких случайностей.
Поэтому правительство должно было прежде всего осмотреться и незамедлительно
решить вопрос, как же быть с остатками, с обломками нашего флота.
Я не буду, господа, вводить вас в специальные вопросы, я нахожу, что в
таком собрании не могут быть разрешены вопросы о том или другом типе котлов
или двигателей, на которых останавливался член Государственной думы Марков*;
я буду приводить вам простые данные, понятные, по-моему, как для обывателя,
в положении члена Государственной думы, так и для штатского министра, не
носящего кортика. Если взять кавалерийскую часть, то для вас станет понятно,
что она может иметь силу только, если она вся посажена на одинаковых коней,
одинакового хода, так как иначе вся часть должна будет равняться по
отстающим; вся часть, все всадники должны быть одинаково вооружены
одинаковыми винтовками, так как иначе часть пуль не будет долетать, огонь
этой части не будет действителен; вся часть должна быть одинаково снаряжена,
все всадники должны быть одеты в одинаковые мундиры защитного цвета, иначе
часть всадников будет более уязвима, чем другая.
Это все применимо и к флоту. Отдельные корабли, и это было уже указано,
не могут иметь никакой силы, если они будут механически соединены в отряды:
в этом случае каждое отдельное, более быстроходное судно должно будет
равняться по наиболее тихоходному во всей эскадре, должно будет стрелять на
такое расстояние, на которое будут долетать снаряды наихудше вооруженных
судов, наконец, вся эскадра станет более уязвимой, если часть ее будет хуже
других бронирована. Такое сборище судов будет никуда не годным сбродом; это
будет отряд, неспособный не только на оперирование, но и на маневрирование.
Для того чтобы маневрировать, нужно иметь, по крайней мере, несколько судов
одного типа, несколько
линейных кораблей, несколько бронированных крейсеров, несколько простых
крейсеров, несколько миноносцев; между тем остатки наших судов не могут
составить ни одной эскадры: эти остатки напоминают собой ту разношерстную
кавалерию, о которой я только что упомянул, посаженную на разных коней,
вооруженную разным оружием, обмундированную кто в кирасу, кто в китель, кто
в мундир.
И вот перед правительством встал вопрос: что же — ожидать разрешения
общих вопросов или остановиться на задаче использования остатков наших
морских сил путем некоторого их пополнения и придания им хоть некоторого
боевого значения? Правительство хорошо понимало, что ждать незамедлительного
разрешения общих вопросов невозможно. Общая оборона государства — дело
весьма сложное, затрагивающее интересы всех почти ведомств. Тут замешано не
одно только Морское или Военное министерство. В ряды мер по обороне должно
быть введено и ведомство путей сообщения, так как тут важна постройка
стратегических железных дорог, и ведомство переселенческое, так как должен
быть создан на Дальнем Востоке оплот из живых людей, и Министерство
внутренних дел, так как кроме железных дорог для защиты страны нужны
грунтовые дороги, нужны почты и телеграфы, затронуто Министерство торговли,
так как необходимо учесть и значение торгового флота.
Дело разрослось в вопрос громадного государственного значения,
рассматривавшийся Советом министров, на журнале которого от 2 марта Государь
Император положил такого рода резолюцию: "Общий план обороны государства
должен быть выработан короткий и ясный на одно или два десятилетия, по его
утверждении он должен неуклонно и последовательно быть приводим в
исполнение".
Что же касается переустройства морского ведомства, то, несмотря на
полное напряженно сил этого министерства, нельзя было требовать от него
излишней, в ущерб качеству работы, спешности, излишней торопливости, в
которой нас, правительство, только что в другой области так упорно обвиняли.
Вам известно, господа, что со времени окончания войны в морском ведомстве
были произведены спешные работы. С тех пор Государем Императором было
утверждено образование должности помощника морского министра, что сияло с
морского министра целый ряд хозяйственных забот. Был образован Морской гене-
ральный штаб, было установлено новое, автономное устройство
судостроительных заводов. Наконец, в самое последнее время, придана новая
организация высшему командованию флотом. Об этих реформах мною упоминалось в
комиссии государственной обороны, и если беспристрастно судить, то нужно
признать, что за последнее время больше сделано в этой области, чем за целое
десятилетие.
Много, господа, и осталось сделать, и многое еще будет совершено. Но
нет, нет, господа, той волшебной палочки, от соприкосновения которой в один
миг может переустроиться целое учреждение. Поэтому, если ожидать
окончательного переустройства ведомства, если ожидать ассигнования
колоссальных сумм на приведение в исполнение полной программы судостроения,
то в деле приведения в порядок обломков нашего флота, наших морских сил,
расстроенных последней войной, пришлось бы примириться с довольно
продолжительной остановкой.
К чему же, господа, привела бы такая остановка? На этом не могло не
остановить своего внимания правительство. Вникните, господа, в этот вопрос и
вы. Первым последствием такой остановки, о которой красноречиво говорили
некоторые из предыдущих ораторов, было бы, несомненно, расстройство наших
заводов, на которое я указывал в комиссии государственной обороны и на что
мне обстоятельно никто не возразил То, что в других государствах
оберегается, бережно наращивается, развивается технический опыт, знание,
сознание людей, поставленных на это дело, все то, что нельзя купить за
деньги, все то, что создается только в целый ряд лет, в целую эпоху, все это
должно пойти на убыль, все это должно прийти в расстройство.
Член Государственной думы Львов говорил * о том, что не было бы беды,
если бы наши заводы сократили несколько свою работу; но, господа, другие
страны находят, что национальное судостроительство является плодом усилий
целых поколений, результатом национального порыва, который достижим только с
громадным напряжением сил. Всякий регресс, всякий шаг назад в этой области
уже ведет к расстройству этого дела. Морской министр в комиссии приводил
цифры, говорил о том, что для поддержания наших заводов на теперешнем уровне
нам нужно заказов на 22 миллиона рублей в год. В настоящее время заводы
имеют заказов только на 11 миллионов рублей и то только на один год. Вторым
послед-
ствием остановки была бы необходимость обучать личный состав на тех
отдельных разношерстных судах, о которых я вам говорил.
Член Государственной думы Бабянский доказывал вчера *, что можно
обучать личный состав и нижних чинов, и офицеров на тех двух броненосцах,
которые имеются в Балтийском море. Но, господа, судите сами, какое же
возможно эскадренное учение, какая же возможна стрельба, какое возможно
эскадренное маневрирование без эскадры. Возможно ли обучение, воспитание
механиков, раз мы не имеем усовершенствованных механизмов? Нас, с одной
стороны, упрекали в том, что морское ведомство заказывало такие суда, как
"Рюрик", которые являлись отсталыми; с другой стороны, град упреков был
обращен на нас за то, что мы хотим заказывать суда новейшего устройства, как
тут насмешливо было сказано, "сверх-корабли" — "дредноуты". Но третье
последствие остановки в устройстве наших морских сил было бы длительное
беспомощное положение России в отношении морской обороны. Несмотря на полное
наше миролюбие, я думаю, что такая беспомощность не соответствует мировому
положению России.
Вот, господа, те доводы, которые побудили нас испрашивать у вас не
утверждения полной программы кораблестроения, а временно, до установления
плана общей обороны государства, постройки только четырех броненосцев в
течение четырех лет для того, чтобы несколько пополнить расстроенные ряды
нашего флота и придать им некоторый боевой смысл. Я старался обрисовать вам,
господа, что выигрывает государство принятием правительственного
предложения; я должен при этом еще упомянуть, что постройка этих 4
броненосцев не идет вразрез ни с одной из программ судостроения. Эти 4
броненосца входят во все программы. Они будут служить для осуществления
любой из них, хотя бы на первом плане была поставлена программа укрепления
наших морских сил на Дальнем Востоке. Таким образом от принятия
правительственного предложения не может последовать для государства никакого
ущерба.
Останавливаясь на том, что может побудить Государственную думу отказать
правительству в ничтожной, сравнительно с общим нашим бюджетом, сумме в 11
250 000 рублей, надо прийти к логическому выводу, что здесь, как и говорил
член Государственной думы Гучков, надо искать мотивов симптоматичного,
педагогиче-
ского свойства. Очевидно, большинство Государственной думы хочет
хирургическим образом избавить морское ведомство от одержимой им болезни.
Большинство Думы полагает, что после нанесенного ему удара, после того шока,
который ему готовится, Морское министерство станет на новый путь
плодотворной работы.
Я думаю, что это не так. Я думаю, что, кроме того реального ущерба, о
котором я упоминал, вы нанесете флоту еще громадный нравственный ущерб. Вы,
господа, верите в силу реорганизации учреждения. Несмотря на то, что,
независимо от готовящегося вами удара, ведомство это будет реорганизовано,
нельзя все же не признать, что главная сила не в учреждении, а в людях.
Людей, господа, мало во всех учреждениях, мало их и в морском ведомстве, и,
может быть, еще меньше потому, что, как указывал член Государственной думы
Капустин *, лучшие, быть может, силы фронта лежат теперь на дне океана. Но
как-никак, а те лица, те новые люди, которые поставлены во главе
ответственных частей флота, должны же чувствовать, должны сознавать, какая
колоссальная задача возложена на них, какая их тяготит ответственность! И не
думаете ли вы, что ваш отказ в кредитах переложит эту ответственность с них
на вас?
Вы говорите, господа, что вы отказываете в кредите только на несколько
месяцев, — но так ли это? Вы ждете реорганизации ведомства? Реорганизовать
ведомство можно в несколько месяцев — но можно ли в тот же короткий срок
дождаться результатов реформы? Чем через несколько месяцев может похвалиться
перед вами морское ведомство? Работой ли заводов, расстроенных тем, что им
не будут даны заказы, личным ли составом, обескураженным неопределенностью
своего положения? Нет, господа, я лично уверен, что и через несколько
месяцев вы найдете, что еще не наступил момент для ассигнования средств на
судостроительство.
Господа, ваши нападки, ваши разоблачения сослужили громадную услугу
флоту, они принесли и громадную пользу государству; более того, я уверен,
что при наличии Государственной думы невозможны уже те злоупотребления,
которые были раньше. (Продолжительные рукоплескания.) Господа, я пойду
дальше, я скажу, что, быть может, морское ведомство еще не доказало того,
что в настоящую минуту возможно доверить ему те сотни миллионов, которые
необходимы на выполнение общей программы нового судостроения. Но, господа,
не лишайте
же морское ведомство возможности доказать вам это, не расстраивайте это
ведомство в корне. Ведь, господа, во всех ведомствах есть неустройства.
Нельзя же преграждать учреждениям и людям возможность доказывать желание
улучшить положение, нельзя всех поголовно считать "рабами лукавыми".
Да, господа, для "лукавых рабов" нет лучшего разрешения вопроса, чем
предлагаемый вами. Ведь они, на основании вашего решения, могут предаться
пол-ному ничегонеделанию. (Смех слева.) Ведь, господа, для лукавых рабов
ваше решение будет мягкой подушкой для сладкого сна. (Смех слева.) Господа,
нельзя наказывать гимназиста, срезавшегося на экзамене, лишением его учебных
книг, учебных пособий. (Смех слева; возгласы справа: браво.) А вы делаете
нечто подобное с флотом (рукоплескания справа и в центре)... и, может быть,
делаете худшее.
Вы хирурги, собравшиеся вокруг одурманенного больного. Больной этот --
флот, ошеломленный вашей критикой. Вы, господа, взяли ланцеты и режете его,
потрошите его внутренности, но одна неловкость, одно неосторожное движение,
и вы уже будете не оперировать больного, а анатомировать труп. Господа! Я
верю, что ваше решение, каково бы оно ни было, будет продиктовано вам
велением вашей совести и тем чистым патриотизмом, о котором говорил тут член
Государственной думы Пуришкевич *, — этим и ничем более. Вы станете выше
партийных расчетов, выше фракционной тактики. Не сетуйте, господа, если и
правительство высказало вам свое мнение прямо и определенно.
Я уверен, что всякая заминка в деле флота будет для него гибельной,
нельзя на полном ходу останавливать или давать задний ход машине — это
ведет к ее поломке. Господа, в деле воссоздания нашего морского могущества,
нашей морской мощи может быть только один лозунг, один пароль, и этот пароль
— "вперед". (Рукоплескания справа и в центре.)
РЕЧЬ О ПОСТРОЙКЕ АМУРСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В
ГОСУДАРСТВЕННОМ СОВЕТЕ 31 МАЯ 1908 ГОДА
Вопрос о постройке Амурской железной дороги настолько исчерпан, что я
не позволю себе утомлять внимание Государственного совета положительной
стороной этого дела. Я в Государственной думе приводил доказательства в
пользу постройки этой железной дороги. Против этого говорили многие члены
Государственной думы, а здесь члены Государственного совета. Я полагаю, что
у г.г. членов Государственного совета сложилось совершенно определенное
мнение как за, так и против приведенных доводов и решение их зависит в
настоящее время от того субъективного впечатления, в которое вылилась в их
глазах вся совокупность аргументаций как сторонников, так и противников
этого предприятия. Если я все же несколько неожиданно для самого себя
вступил сегодня на эту кафедру, то только для того, чтобы внести самые
краткие поправки к тем доказательствам, которые были приведены противниками
этой дороги. Мне кажется, что это будет способствовать выяснению вопроса, а
следовательно, и более безошибочному его разрешению.
Я с самого начала должен упомянуть, что правительство с полнейшим
уважением и серьезностью отнеслось к доводам противников железной дороги,
понимая всю тяжесть ответственности, которую чувствуют при разрешении этого
важного дела г.г. члены этого высокого учреждения, ответственности, быть
может, двойной, так как Верхняя палата призвана высказать свой взгляд по
существу вопроса, считаясь с уже принятым решением Государственной думы.
Поправки свои я разобью по категориям соответственно доводам
противников.
Мне кажется, что самый главный и самый сильный довод — это довод
финансового свойства, но на нем подробно остановился министр финансов. Я
полагаю, что он вас убедил, что Россия не дошла еще до такого положения,
чтобы отказываться от защиты интересов, которые для нее являются жизненными.
К чему же, поэтому, сведен весь вопрос? К тому: не есть ли постройка
железной дороги просто плод правительственного легкомыслия. Нужно ли
направлять финансовые силы государственного казначейства и экономические
силы страны именно в
этом направлении? Может быть, существуют какие-либо другие нужды, более
важные и настоятельные.
Хотя вопрос финансовый очень подробно был разъяснен министром финансов,
я не могу не отметить, что и мне несколько странными показались как будто бы
преувеличенные расчеты, которые были приведены противниками железной дороги.
Сначала стоимость дороги исчислялась в 300 миллионов рублей, затем эта цифра
возросла до 500 миллионов и, наконец, до 800 миллионов. Были приняты в
расчет и дальневосточные крепости, и Китайская дорога, и усиление
Уссурийской железной дороги. К этому были прибавлены расходы по
восстановлению материальной части войск, и цифра возросла уже до 1100
миллионов рублей. Сюда затем были почему-то отнесены и убытки по Китайской
восточной дороге. В конце концов, цифра вышла настолько колоссальной, что
предприятие Амурской железной дороги могло показаться уже и совершенно
нелепым.
Я не буду возражать ни против необходимости дальневосточных крепостей,
ни против второй колеи Сибирской железной дороги, ни против усиления
Уссурийской железной дороги — все это необходимо. Но мне кажется, что эти
потребности отнюдь не вытекают из предположений правительства по постройке
Амурской железной дороги. Я понимаю довод оппозиции о необходимости
располагать расходы по степени их важности, но для меня несомненно, что
постройка Амурской железной дороги не увеличит, а уменьшит расходы по другим
предприятиям. Ведь несомненно, что при наличности Амурской железной дороги
придется Дальний Восток снабжать меньшим количеством войска, а
следовательно, придется строить меньшее количество казарм; что касается
второй колеи Сибирской железной дороги, то никто и не спорит против
необходимости проведения этой колеи, но странно при этом оспаривать
потребность в продолжении этой второй колеи, каковой и является Амурская
железная дорога.
Что касается защиты Китайской восточной железной дороги и тех денег,
которые она стоит, то это к данному вопросу как будто и совершенно уже не
относится. Таким путем можно дойти до совершенной нелепости. Можно,
например, на Амурский счет отнести и второй мост на Волге; а при большом
напряжении изобретательности — и Охтенский мост в Петербурге. Во всяком
случае в конце концов ясно, что и с финансовой стороны, как
выразился министр финансов, это предприятие не есть нелепость — это
предприятие для государства посильное. Вместе с тем, так как в дело это
введен принцип известного рода постепенности, то очевидно, что всякое
ассигнование на дорогу будет разрешаться в соответствии с другими
культурными нуждами страны.
На этом придется остановиться несколько дольше.
Один из членов Государственного совета очень образно разъяснил, каким
образом государственный корабль перегружается, каким образом он ушел в море
ниже ватерлинии, вследствие чего появляется уже страх, что корабль может
перевернуться. Мне кажется, что после того несчастья, которое мы пережили,
после ужасной войны, которая потрясла весь государственный организм до самых
основ, нам придется еще долго тратить деньги и испрашивать ассигнования
двоякого рода: на меры культурных начинаний и на меры восстановления
физической мощи страны. Ведь вам, несомненно, долго еще после окончания
постройки Амурской железной дороги придется одновременно ассигновывать
большие средства, с одной стороны на усиление армии, может быть, на
устройство крепостей, на сооружение стратегических дорог, а с другой стороны
на школы, на землеустройство, на переселение, на улучшение административного
устройства.
Таким образом эти расходы пойдут по двум параллельным руслам. Мне
кажется, что мудрость р...
