Петр Аркадьевич Столыпин. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете
страница №14
...о кому же она принадлежит по праву?До настоящего времени ее бесспорно осуществляли русские Монархи, то
есть единственная общая законодательная для Финляндии и для России власть.
Ввиду неопределенности финляндских законов, ввиду туманности даже самого
понятия основных финляндских законов, ввиду неясности границ между местным и
общеимпер-
ским законодательством, Монархи наши безразлично осуществляли эту
власть и путем имперских повелений, и в порядке административного
законодательства, и в порядке сеймового законодательства, которое, как вы
видели, иногда даже вторгается в область законодательства чисто русского. По
что совершенно ясно, совершенно бесспорно, это то, что сами наши Государи
сознавали, что они, и они одни, властны и правомочны выполнять общеимперское
законодательство в пределах Великого Княжества Финляндии.
Александр Первый, даровав Финляндии конституцию и потребовав от земских
чинов в Борго их мнения по разным вопросам, запечатлев в Фридрихсгамском
мирном договоре державные права России, тщательно и добросовестно охранял
финляндскую автономию, но, вместе с тем, в тех делах, которые касались и
России, он чувствовал себя совершенно свободным от всяких ограничений и
действовал совершенно патриархально. Разрешив финляндцам управляться в своих
границах на основании старинных шведских законов, Александр Первый во всех
своих манифестах, даже самых льготных, все же признавал Финляндию частью, и
притом подчиненной частью русского государства, России. Он даже, как вы
знаете, не счел необходимым, утверждая эти законы, сделать оговорку о том,
что они имеют силу только в той мере, в какой они не противоречат русским
Основным законам, настолько он признавал их провинциальный характер.
Ведь в этих законах, которые, по ст. 57 Формы правления, должны быть
понимаемы буквально, не только запрещается назначать генерал-губернаторов,
но вопреки единственному фундаментальному закону того времени о
престолонаследии требуется, как тут уже упоминали, от Монарха лютеранское
вероисповедание, невыезд его из пределов Финляндии и т. д. Если признать,
что Император Александр Первый отказался за Россию от державных или
учредительных прав, то надо признать, что немедленно же после утверждения
шведских законов он начал их нарушать! Но в его время, по крайней мере, в
этом его никто не обвинял* в эту эпоху все признавали Великое Княжество
Финляндское русской провинцией. Это заявлялось и на сейме в Борго, это вы
можете найти во всех исторических и юридических учебниках того времени.
Известный финляндский ученый Нервандер называет Финляндию Тиролем
России. Двадцать лет пребывавший
вице-председателем Сената барон Гартман открыто заявлял, что Форма
правления потеряла свою силу, что необходимо возможно широкое
распространение в Финляндии русского языка. Министр статс-секретарь граф
Ре-биндер мечтал о сближении устава Гельсингфорского университета с уставами
других русских университетов. В те времена, до 50-х годов, в торжественных
случаях в университете пелся русский народный гимн; Императора и консистория
университетская, и студенты встречали адресами, написанными на русском
языке.
Вот, господа, в какой финляндской атмосфере действовали и
законодательствовали Император Александр Первый и Император Николай
Павлович. Я не знаю, надлежит ли перечислять вам тот объемистый перечень
законов, которые при Императоре Александре Первом были изданы в имперском
порядке? Их тут перечислял один из предыдущих ораторов. Нельзя же длительную
практику принимать как исключение. Известно, что Император Александр Первый
в том же 1810 году, в котором он издал один из льготных своих манифестов, на
который тут уже ссылались, указом своим приказал перечислить в ресурсы
государственного казначейства остатки по смете новой Финляндии. Вам
известно, что он присоединил старую Финляндию к новой Финляндии, что он
назначил генерал-губернатора вопреки параграфу 33 Формы правления.
Особенно интересны те суждения, которые высказывались в Государственном
совете по поводу этих актов. В той записке, которая была представлена в
Государственный совет, говорилось буквально следующее, и в то время это
никого не смущало:
Если обе сии провинции — то есть старая и новая Финляндия — ныне
равно принадлежат Империи и той же и единой покорены верховной власти, то не
может быть никакого основания различать их ни в имени, ни в жребии, ни в
образе управления, и подобно тому, как из двух прежних разновременных
завоеваний составилась одна губерния, ныне должно из трех составить одну
провинцию.
Вместе с тем указывалось, между прочим, что от этой меры имперская
казна не потерпит ущерба, так как "вообще о финляндских доходах сделано
постановление, чтобы остатки их причисляемы были к казначейству Империи".
Затем в царствование Императора Николая Первого и Александра Второго
существовал, можно сказать, неглас-
ный порядок решения общеимперских дел. Может быть приведен перечень тех
учреждений, которые ведали этими делами. Например, таможенный тариф
Финляндии обсуждался в Министерстве финансов в 1840 году. Реформа
финляндского банковского устава обсуждалась в Министерстве финансов, проект
устава Императорского Александра Первого университета 1828 года обсуждался в
особом комитете при Министерстве народного просвещения. Проект кодификации
финляндских законов обсуждался во Втором отделении канцелярии Его
Величества. Проект денежной реформы обсуждался в Министерстве финансов в
1860--65 гг. Вопрос о том, созывать или не созывать Сейм, обсуждался в
особом совещании из сановников русских и представителей Финляндии под
председательством Императора Александра Второго. Военные вопросы обсуждались
в Военном министерстве; вопросы, касающиеся постройки шоссе, обсуждались в
Главном управлении путей сообщения, которому с 1909 г. была подчинена
Финляндия после причисления всей Финляндии в 8-й округ путей сообщения.
Начиная с царствования Императора Александра Второго получила, однако,
особое развитие теория об особой финляндской государственности. В это время
в сеймовом порядке прошли такие важные законы, как закон монетный и закон о
воинской повинности. Но в словах и во многих действиях Императора Александра
Второго сказывалось все же, что он общеимперскую идею не подчинял идее
провинциальной. Так, в 1863 году, когда финляндский Сенат обратился к
Императору Александру Второму с ходатайством о том, чтобы на разрешение
финляндского Сейма был передан вопрос о возврате Сестро-рецка в черту
Империи, Александр Второй в этом безусловно отказал и вопрос этот решил
единолично. Горестны воспоминания этого Монарха о данном им в тяжелую для
него минуту на театре военных действий согласии на монетную реформу. Еще в
1860 г. он сказал о монетной же реформе: "On m'a escamote топ consentement".
Император Александр Третий ясно сознавал преобладание общеимперского
законодательства. В широких массах известен его почтовый манифест и его
манифест о приостановлении введения в действие Уголовного уложения, о
котором я уже упоминал. Менее известны другие два акта его царствования:
Высочайшее повеление 1891 года о передаче на обсуждение Государственного
совета проекта финляндского Сената о финляндских ос-
новных законах и проекта финляндского генерал-губернатора графа Гейдена
об учреждении управления финляндскими губерниями и Высочайшее повеление 1893
года о передаче, точно так же на разрешение Государственного совета, мнения
русских и финляндских членов комиссии Бунге о будущем государственном
законодательстве.
Знаменательно, что в это еще время многоопытный финляндский
генерал-губернатор граф Гейден настаивал на том, чтобы его проект об
учреждении управления финляндскими губерниями обсуждался в порядке русских
Основных законов, так как он имеет общегосударственный характер. Понятно из
всего сказанного, что Государь Император Николай Александрович, вступая на
престол и подтверждая права и привилегии Великого Княжества Финляндского,
подтвердил законы, права и привилегии областные, провинциальные; естественно
также, что он захотел продолжить дело своего отца и 3 февраля 1899 года
обнародовал манифест об общеимперском законодательстве; попятно, что в 1905
году, когда весь наш законодательный и государственный строй изменился,
манифестом 20 февраля 1906 г. было возвещено о том, что о порядке
осуществления общегосударственного законодательства будут в свое время
преподаны особые указания.
Обзор действия пяти Монархов приводит нас к неопровержимому выводу, что
общегосударственное законодательство, хотя иногда, может быть, и в неясных
очертаниях, иногда с отступлениями, с колебаниями, но осуществлялось в
течение ста лет волею и властью русских государей. Ни один из них не
отказывался от своих общеимперских прав, ни один из них тем более не
отказался от державных или, как здесь их называли, от учредительных прав
Русской Империи. Отказ этот был бы равносилен признанию Финляндии
самостоятельным государством, всякое столкновение, всякий конфликт с которым
был бы неразрешим, так как не было бы такой власти, которая была бы вправе
эти осложнения, эти конфликты разрешать. Окончание же конфликтов путем,
установленным между равноправными государствами, то есть путем войны,
конечно, между Финляндией и Россией немыслимо.
Таким образом, ныне царствующему Государю в минуту поворота в
финляндских делах предстояло решить, кто же правомочен осуществить державную
власть для
установления норм и порядка общегосударственного законодательства.
Даровав, как самодержавный Государь, Основные законы Империи, Государь
Император манифестом от 20 февраля 1906 года оставил за собою право
установить в свое время и законы общегосударственные. Он мог сделать это
сам, он мог сделать это, вняв финляндским теориям, с помощью финляндского
Сейма, он мог, наконец, призвать к этому делу русское народное
представительство. Манифестом 14 марта этот вопрос разрешен, и законопроект
находится перед вами, господа члены Государственной думы.
Вам предстоит решить вопрос исторических размеров, но во время этого
исторического суда будут раздаваться и раздаются уже и обвинения, и укоры, и
нарекания. Указывая на перечень, вам будут доказывать, что русская реакция
стремится задушить автономию свободного народа (голоса слева: правильно),
тогда как в возможности пополнения перечня и заключается признак
верховенства Русского государства, заключается обеспечение, в случае
пропуска или недосмотра, от поворота вновь в такое же положение, в котором
мы находимся в настоящее время.
Приглашение финляндских депутатов в Думу и в Государственный совет с
решающим голосом — это акт величайшей справедливости, но это в то же время
доказательство (шум слева; звонок председателя) единства Русской империи.
Смущающий вас, как я слышал, некоторый дозор, в малой хотя степени, за
школами введен в пере-чень вследствие той неприязни, того недружелюбия,
которое внушается в школах детям по отношению к России и русскому языку.
(Шум слева; звонок председателя.) Союзы, печать, общество — это все
предметы, которые даже в сложных государствах составляют предмет
общеимперского законодательства. (Голос слева: еще бы.)
Но нам будут указывать, конечно, что этим путем бюрократия стремится
разрушить высокую местную культуру (голоса слева: правильно) и народное
просвещение. Я вам отвечу словами докладчика, что независимо от финляндского
правосознания существует еще другое правосознание, правосознание русское;
вам будут указывать на то, что правительство не считается с интересами
целого народа; на это я вам отвечу, что Государь доверил дело вам, а не
бюрократии и что помимо вас не пройдет ни один имперский закон; вам,
наконец, будут, вероятно, торжественно указывать на мнение якобы Европы, на
тысячи собранных финляндцами за границей подписей; тут уже отвечу вам
не я, а ответит вся Россия, что многие, видимо, еще не поняли, что при новом
строе Россия не разваливается, не расчленяется на части, а крепнет и познает
себя.
Разрушьте, господа, опасный призрак, нечто худшее, чем вражда и
ненависть, — презрение к нашей родине. Презрение чувствуется в угрозе
пассивного сопротивления со стороны некоторых финляндцев, презрение
чувствуется и со стороны непрошеных советчиков, презрение чувствуется, к
сожалению, и со стороны части нашего общества, которая не верит ни в право,
ни в силу русского народа. Стряхните с себя, господа, этот злой сон и,
олицетворяя собою Россию, спрошенную Царем в деле, равного которому вы еще
не вершили, докажите, что в России выше всего право, опирающееся на
всенародную силу. (Продолжительные рукоплескания правой и центра.)
ДВЕ РЕЧИ О НОВЫХ ЗАКОНАХ, КАСАЮЩИХСЯ ФИНЛЯНДИИ, ПРОИЗНЕСЕННЫЕ В
ГОСУДАРСТВЕННОМ СОВЕТЕ 8 И 11 ИЮНЯ 1910 ГОДА
Речь 8 июня 1910 г.
Господа члены Государственного совета!
Внесенный правительством на ваше разрешение законопроект о порядке
издания касающихся Финляндии законов общеимперского значения получил уже
всестороннее освещение как в первоначальной стадии своего рассмотрения, так
и в трудах Особой комиссии Государственного совета. Это избавляет меня от
необходимости утруждать ваше внимание подробным изложением существа вопроса.
Все необходимые разъяснения будут вам представлены, сообразно ходу прений,
при обсуждении законопроекта по статьям.
В настоящее время я считаю необходимым обратить ваше внимание в
нескольких лишь словах на принципиальную сторону дела. Я должен это сделать,
потому что как русские наши оппоненты, так и те из иностранцев, которые
считают себя призванными влиять на русские дела, относят правительственный
законопроект к области грубого правонарушения и стараются внушить нашим
законодательным учреждениям, что они совершили или совершают дело чуть ли не
позорное. А так как правительство, разрешая каждое дело, должно иметь в виду
всегда и прежде всего интересы России, то позорным оно считало бы лишь
полное равнодушие или, скорее, малодушие — забвение об этих интересах.
Отсюда, я думаю, понятно вам, почему правительство считало необходимым
подняться в финляндском вопросе выше местной узкой точки зрения и,
столкнувшись с ней, огля-нуться на прошлое, оценить настоящее и
проникнуться, главным образом, одною мыслью: не попасть в юридическую
ловушку, не утерять всего того, что в прежние времена было создано
напряжением воли и порывом гения русского народа.
Внимательно следя за доводами противников законо-проекта, я и гут, как
и в Государственной думе, не могу примирить их с принципом русской
государственности. В этих доводах я вижу один коренной, основной, прин-
ципиальный тезис и два последующих параллельных течения. Довод
основной, коренной состоит, кроме ссылки на незыблемые старинные шведские
законы, на невозможность нарушить финляндскую конституцию помимо согласия
финляндцев, еще в том, что статья 2 наших Основных законов по всем вопросам,
касающимся местных финляндских дел, отсылает нас к особым установлениям и
узаконениям Великого княжества Финляндского. Эти установления и узаконения,
как известно, в силу самого закона, не могут быть отменены или изменены
помимо финляндского Сейма. А следовательно, все дела, которые разрешались
прежде Сеймом, а теперь относятся к общегосударственным, не могут
разрешаться без Сейма, так как это было бы равносильно разрешению помимо
Сейма дел, которые, в качестве внутренних дел, могут быть разрешаемы
исключительно в сеймовом порядке.
Дальнейшая аргументация противников законопроекта, как я только что
сказал, разветвляется и идет по двум разным течениям. Чувствуя полную
невозможность обойти вопрос об интересах Империи, одни из лиц, стоящие в
оппозиции к законопроекту правительства, указывают, что общеимперские
интересы ограждаются, во-первых, принадлежащим Монарху правом
административного законодательства, а во-вторых, законодательством
параллельным. Другие же, признавая в принципе необходимость
общегосударственного законодательства, полагают, что необходимо было ранее
законопроект об этом внести на разрешение Сейма и только в случае отказа его
допустимо и позволительно было бы разрешить этот вопрос помимо Сейма, уже в
силу государственной необходимости.
Я считаю, что как только что упомянутый мною коренной, основной
принцип, так и истекающие из него двоякого рода суждения, безусловно,
ошибочны. Я не могу согласиться на признание внутренним делом автономной
провинции общегосударственных вопросов, касающихся всех русских граждан,
бьющих по их правосознанию, по их карману. Я считаю общегосударственные
вопросы выходящими из пределов внутренних, вопросами даже прямо им
противоположными. Разрешение этих вопросов одним Сеймом я считал бы
грубейшим нарушением русских Основных законов; разрешение их сначала Сеймом,
а потом нашими Законодательными учреждениями я признавал бы, во-первых,
бесплодным, ввиду редкой возможности достигнуть таким путем согласованных
решений, а во-вторых, по понятиям самих финляндцев, едва ли менее
антиконституционным, чем тот способ общегосударственного законодательства,
который предлагает правительство.
Если правила 20 мая 1908 г. вызвали протест финляндцев, заявивших, что
между ними и Монархом не должно быть русских советчиков, то утверждение
Монархом решений Сейма по общегосударственным вопросам только после
обсуждения и решения тех же вопросов Государственной думой и Государственным
советом едва ли может быть признано законоприемлемым кем-либо из финляндцев.
Но главное, путем предоставления Сейму прав общегосударственного
законодательства приносятся в жертву интересы Российской империи.
Пренебрежение к этим интересам я вижу не только в основе суждений оппозиции,
по и в дальнейшем развитии их теорий. Остановимся па одной из них --%
предложении отдать на разрешение Сейму законопроект об общегосударственном
законодательстве, а в случае неудачи этого шага решить этот вопрос и без
Сейма.
Я не могу понять, не могу представить себе, чтобы Россия могла обронить
свои державные права и ждать, чтобы их подобрал противник, для того чтобы
потом уже наброситься на него и отнять от него эти права силою. Ведь
философия этого предложения такова — решайте вопрос свободно, совершенно
самостоятельно, а если вы его решите не по-нашему, тогда берегитесь. Точно
так же совершенно неприемлема и вторая теория, теория о том, что
общегосударственные интересы покрываются законодательством параллельным и
законодательством административным. Придти к такому заключению возможно
только, если всецело войти в понимание финляндцев — основывать, строить
свои суждения исключительно на узком юридическом толковании; но юридические
положения в финляндском вопросе чрезвычайно шатки, и основываться на них, не
принимая в расчет элементов политических, экономических и исторических,
крайне рискованно, так как это всегда фатально кончается такими
комбинациями, которые приводят к разрешению русских имперских дел одними
только финляндцами.
О невозможности оградить русские имперские интересы законодательством
параллельным я уже сказал. Прибавлю только, что оно могло более или менее
успешно действовать только в те времена, когда, с одной стороны, не
собирались Сеймы, а с другой стороны, у нас
не существовали еще представительные законодательные учреждения, то
есть в то время, когда для той или другой страны действовала одна только
законодательная власть — в виде единоличной воли Монарха. В те времена,
если прямо смотреть на вещи, акты, общие для России и Финляндии, почти не
обсуждались Финляндией, а просто, по большей части, обнародовались в Великом
Княжестве Финляндском в финляндском порядке, прикрываясь формально природой
административного законодательства, хотя акты эти в громадной части носили
чисто имперский характер. Когда же начали собираться Сеймы, то параллельное
законодательство почти не могло осуществляться.
Вспомните историю издания уголовного уложения. Ведь для того, чтобы
осуществить его в приемлемой форме, пришлось прибегнуть к приостановке путем
Высочайшего манифеста утвержденного в финляндском порядке закона и к
предложению Сейму нового законопроекта в окончательной уже форме, то есть,
иначе, с предупреждением, что Сейм не имеет права сделать в нем никаких
изменений. Вот к каким способам, едва ли, с точки зрения финляндцев,
закономерным, приходилось прибегать в отдельных случаях для того, чтобы
оградить самые примитивные интересы Империи. Да и административное
законодательство могло обслуживать русские интересы только в патриархальные
времена, когда никто почти не отличал его от общеимперского, когда оно,
попросту говоря, выходило из законных своих рамок.
Проследите ход этого законодательства и вы увидите, что с самого начала
оно отменяло целые статьи общего уложения 1734 г., того уложения, которое
считается коренным финляндским законом; этому есть целый ряд документальных
доказательств; а затем, временами, оно принимало характер уже чисто
императивного общеимперского законодательства. Со времени созыва Сейма оно
сузилось до неузнаваемости. Прикрывая этим родом законодательства русские
общегосударственные интересы, узко юридическая или, позвольте так
выразиться, провинциальная правовая точка зрения впадает в бессознательное
юридическое лицемерие. Когда в поле ее зрения попадают общеимперские
интересы, то сторонники этого взгляда пугливо от них отмахиваются,
инстинктивно, конечно, чувствуя, что в этот узко-правовой провинциальный
наряд невозможно обрядить широкие задачи русского государственного
понимания,
Поэтому следовать за тем или другим способом аргументации противников
законопроекта для правительства невозможно, так же как невозможно признать
вместе с оппозицией, что проходящее красной нитью через целое столетие
осуществление тем или другим путем общеимперского законодательства --
повторная ошибка, постоянно повторяющееся исключение и что великодушные
обещания наших Монархов о сохранении местного законодательства, местного
управления равносильны пренебрежению русскими интересами и подчинению их
интересам финляндским.
Русское правительство должно помнить другое — оно должно помнить, что
когда миновали патриархальные времена и начали собираться Сеймы, а Сеймы
начали касаться вопросов, до боли затрагивающих русские имперские интересы,
то немедленно и повелительно начала сознаваться потребность в
общегосударственном законодательстве, которого требовали лучшие в то время
умы России. Правительство должно помнить и другое — что даже в самые
трудные минуты 1905 и 1906 годов, когда, казалось, все шаталось, вопрос об
общегосударственном законодательстве не понимался исключительно в
финляндском освещении, как он понимается некоторыми теперь.
Уже докладчик указал на собиравшееся в то время совещание 1906 года,
которое определенно сознавало, что разрабатывавшийся им Сеймовый устав,
безусловно, не касается общегосударственного законодательства. Не мешает
припомнить, может быть, и письмо бывшего в то время финляндским
генерал-губернатором действительного тайного советника Герарда, который
писал министру, статс-секретарю Великого Княжества Финляндского:
Вполне полагаясь на полную компетентность нынешнего Императорского
сената в разрешении тех вопросов, которые касаются внутреннего управления
краем и затрагивают интересы и желания местного населения, я нахожу нужным
остановиться прежде всего на двух предметах: 1) на значении проектированного
закона для установления порядка рассмотрения законопроектов, общих для
Империи и для Великого Княжества Финляндского, и 2) о том, насколько проект
этот затрагивает прерогативы Верховной власти. По первому предмету долгом
считаю высказать, что Императорский фон-
ляндский сенат, коему вверено главное внутреннее управление Финляндии
(параграф 1 Высочайшего постановления 13 сентября 1892 г.), мог составить и
составил проект закона о законодательной деятельности представительного
учреждения, компетенция которого ограничивается Великим Княжеством
Финляндским, не затрагивая вопросов, имеющих значение как для Империи, так и
для Великого Княжества, и не предрешая вопроса о порядке издания законов
сего рода. В этом отношении, проект сеймового устава находится в полном
согласии с Высочайшим манифестом 20 февраля настоящего года, в коем
установлено, что о порядке обсуждения законопроектов, общих для Империи и
Великого Княжества Финляндского, Высочайшею властью в свое время будут
преподаны надлежащие указания.
Правительство должно обратить ваше внимание еще на одно обстоятельство,
которое не оставит неотмеченным история. Это решение Государя предоставить
на обсуждение, в порядке общеимперского законодательства, тех дел
общеимперского характера, которые сохранились еще до настоящего времени в
сфере финляндского единоличного административного законодательства. Государь
предпочел разрешению таких вопросов единолично, в финляндском порядке,
разрешение их в порядке общеимперском, при содействии Государственной думы и
Государственного совета. Факт, который, как известно, вызвал сильную
монархическую тревогу в левом крыле Государственной думы.
В заключение, господа, я считаю себя обязанным напомнить, указать вам,
что перед вами только два пути. Надо выбрать! Один путь — путь прежний:
путь предоставления Финляндии свободного поступательного движения вперед в
деле самоопределения своего положения в Империи, в деле самодовлеющего
разрешения общих для Империи и для Финляндии вопросов. На этом пути
встречаются такие случайности, как издание Уголовного уложения 1899 года,
как подготовка финляндским Сенатом в 1906 г. проекта новой формы правления,
о чем председатель Совета министров узнавал случайно из газет. Другой путь
— поворот к решительной охране русских имперских интересов при сохранении
полного уважения к финляндской автономии, к финляндским привилегиям. Чтобы
идти по этому пути, надо не только понимать,
что общеимперские законодательные учреждения не могут быть устранены от
решения общеимперских дел и что эти учреждения не могут быть уравнены с
провинциальными учреждениями, а должны обладать компетен-цией компетенций,
но нужно верить, что Россия не культурогаситель, что Россия сама смело
шагает вперед по пути усовершенствования, что Россия не обречена стать лишь
питательной почвой для чужих культур и для чужих успехов. И в зависимости от
крепости этой веры законодатели должны решать. Или отрекитесь от прав
общеимперского законодательства в пользу финляндского провинциального Сейма,
или докажите, что дарованные Государем России законодательные учреждения
считают своей обязанностью, своим долгом свято охранять то, что принадлежит
всему государству. Если, господа, существуют длинные периоды для
обдумывания, то существуют исторические минуты для решения.
Речь 11 июня 1910 г.
В речах господ членов Государственного совета, говоривших против
законопроекта *, повторяется по отношению к перечню дел, имеющих, согласно
проекту, быть издаваемыми в общем порядке, целый ряд существенных замечаний,
по которым я считаю необходимым сделать самые краткие разъяснения. Я слышал
тут заявление о том, что путем перечня уничтожается все автономное
устройство Финляндии, что из ведения финляндских учреждений изъемлется
громадная область дел, обнимающих всю местную, провинциальную жизнь Великого
Княжества. Я слышал тут точно так же, что законопроект создает
законодательную обструкцию, законодательную забастовку, так как Сейм не
будет иметь уже права законодательствовать в области перечня, а общие
законодательные учреждения заняться этим законодательством, особенно
мелочным, не удосужатся.
На это я считаю необходимым пояснить нижеследующее. Пока не будут
изданы в общем порядке новые законы, в Финляндии будет действовать
существующее в настоящее время местное законодательство. Затем, по вопросу о
проектируемых общих законах будет заслушано мнение финляндского народа, так
как ранее всего эти вопросы будут рассматриваться финляндским Сенатом или
Сеймом. Законопроект, правда, постановлениям Сей-
ма не присваивает термина "решение", а называет их "заключением", так
как по этим делам будет обсуждение, после Сейма, в Государственной думе и
Государственном совете с участием, однако, финляндских членов, к голосу
которых, в противность высказанному тут некоторыми ораторами мнению, я
уверен, и в Думе, и в Государственном совете будут прислушиваться с
особливым вниманием.
Переходя затем к заявлению о том, что наши законодательные учреждения
не будут иметь времени заняться мелочным финляндским законодательством, надо
иметь в виду, что при издании, редактировании и конструировании каждого
такого законопроекта будут, конечно, выделяться части, имеющие политическое,
принципиальное значение, которые будет предложено регулировать в общем
законодательном порядке, и могут быть выделены части, так сказать,
провинциального характера, в пределах которых законодательствовать будет
предоставлено, по-прежнему, финляндскому Сейму.
Вот почему, господа, пунктом перечня и придана была, и должна была быть
придана форма редакции общая или, как тут иронически выражались, туманная.
Пока не будут изданы законы в общегосударственном порядке, финляндская
жизнь, повторяю, будет регулироваться ныне существующими законодательными
нормами, действующими издавна, издревле в крае. По местным условиям, нет
такой спешной необходимости непременно теперь же все эти нормы обновлять,
изменять, вносить в них перемены. Вспомните довольно архаическое уложение о
судопроизводстве в Финляндии, которое действует, однако, в ней с давнего
времени.
Что касается обширности самого перечня, то надо помнить, что
перечисленные в этом перечне предметы законодательства не будут в полном
объеме переноситься в общее законодательство, а лишь в той мере, которая
будет касаться общеполитических, общеимперских интересов. Объем этой меры
будет определяться законодательными учреждениями, то есть вами, при
рассмотрении каждого отдельного законопроекта в частности. Перечень обширнее
по периферии, чем в глубину, и это понятно, так как правительственная мысль
не имела совершенно в виду нанести обиду, оскорбление финляндцам путем
изъятия из их ведения того или другого законодательного предмета целиком, а
имела целью защитить в объеме этих предметов интересы нашей родины, о
которых фин-
ляндцы, естественно, не думали, а мы, русские люди, до настоящего
времени, по финляндским законам, думать не имели права.
Я знаю, что в перечне больше всего сомнений возбуждает пункт 5-й,
который гласит, что основные начала управления Финляндией особыми
установлениями, на основании особого законодательства, должны переноситься в
область общегосударственного законодательства. Но тут не имелось в виду, тут
не таилось намерения разрушить, перестроить, изменить весь основной строй,
все коренные законы Финляндии, которые регулируют ее автономные права в
области законодательства и управления. Имелось в виду другое; имелось в виду
запечатлеть в законе, что право такого изменения не принадлежит одной
Финляндии, что ей не предоставляется одностороннего права изменения своего
положения в Империи. А это право финляндцы до настоящего времени ал собой
признают.
Я помню, и не могу забыть, что еще недавно финляндцы стремились
осуществить это право и сделали подобную попытку в 1906 г., желая в
финляндском порядке изменить форму правления. Бот это право изменения
Финляндией объема и пространства своих преимуществ в отношении Империи, без
согласия, без изъявления даже воли державным государством, и будет
закреплено, по крайней мере в сознании финляндцев, путем исключения пункта 5
статьи 2 из перечня нашего законопроекта. Этим будет нанесен, конечно,
большой ущерб России, в державном обладании которой находится Финляндия, --
России, законные интересы которой в этом высоком собрании представляете вы,
господа члены Государственного совета.
РЕЧЬ О НЕОБХОДИМОСТИ ИЗДАНИЯ НОВОГО ЭКСТРЕННОГО ЗАКОНА В ЦЕЛЯХ
ОЗДОРОВЛЕНИЯ СТОЛИЦЫ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ 11 ЯНВАРЯ 1911
ГОДА
Господа члены Государственной думы!
Ввиду тою, что вами приняты уже первые 24 статьи предложенного вам
законопроекта, мне не предстоит надобности доказывать вам по существу
необходимость издания нового экстренного закона в целях оздоровления
столицы. Вы оценили, конечно, побуждения правительства, обратившегося в
законодательные учреждения в сознании тяжелой своей ответственности перед
населением за непринятие мер к охране его жизни.
Я думаю, что едва ли кому-нибудь удастся доказать, что в городе, в
котором число смертей уже превышает число рождений, в котором одна треть
смертей происходит от заразных заболеваний, в котором брюшной тиф уносит
больше жертв, чем в любом западно-европейском городе, в котором не
прекращается оспа, в котором время от времени появляется возвратный тиф,
болезнь, давно исчезнувшая на Западе, в котором почва вполне благоприятна
для развития всяких бактерий, не только холерных, но, я думаю, и чумных, что
в таком городе правительство обязано стоять на почве, как здесь было
сказано, исключительно надзора, исключительно протеста и платонических
побуждений, должно подавить в себе волевое усилие и являть из себя зрелище
бессилия государства, санкционирующего бессилие общественное.
Такого представления о роли правительства ни у кого, конечно, быть не
может, и возражения против правительственного законопроекта опираются,
насколько я их понимаю, на соображения иного порядка. Оппозиция против
правительственных предложений объясняется, очевидно, представлением о них
как о мерах в высшей степени прямолинейных, как о мерах, может быть,
поражающих каким-то слишком наивным симплицизмом. Появилась и держится в
городе холера. Начальство начинает распоряжаться, дело не налаживается;
городское управление медлит. И в результате — что же? Необходимость
заменить это самоуправление чиновником, который все знает, все прекрасно
выполнит, быстро и скоро все приведет в порядок.
Но подумало ли правительство, указывают противники его, что целые
группы населения, может быть, наиболее для этого пригодные, устранены от
дела городского самоуправления; подумало ли оно о том, что городское
управление обрезано в своих средствах, что оно не имеет права облагать
оценочным сбором земли дворцовые, казенные и удельные; предъявило ли оно
когда-либо городскому управлению категорическое требование об оборудовании
канализации и улучшении водопровода; наконец, подумало ли оно об
освобождении городского самоуправления от тех тормозов, от тех рогаток,
которые поставлены на его пути самим законом, так как городское управление,
как известно, не имеет права иначе, как в путях закона, не только отчуждать
нужное имущество, но даже временно его запять в целях работ по оздоровлению
города, не имеет права установить обязательного присоединения домовладельцев
к общей канализационной сети, не имеет даже права обложить обывателей
уравнительным канализационным сбором?
Если бы правительство об этом подумало, если бы оно своевременно
расширило компетенцию города соответственно обширности возложенных на него
задач, тогда другое дело — правительство имело бы право возбудить вопрос о
понудительных против города мероприятиях; но при отсутствии этих условий
всякое вмешательство правительства в городскую компетенцию является
доказательством недоверия к общественным силам, более того, является ударом,
наносимым самому принципу городского самоуправления.
Вот, насколько я понял, те возражения, на которые мне придется
отвечать. О необходимости составления проекта нового Городового положения,
вместо прямой борьбы с антисанитарными условиями г. Петербурга, я говорить
не буду, так как вы, господа, уже постановили перейти к постатейному чтению
законопроекта и, следовательно, в общем признали его целесообразность. К
тому же, многим из вас известно, что даже в городах, в которых круг
избирателей и круг гласных гораздо более ограничен, чем в Петербурге, вопрос
канализационный и вопрос водоснабжения вырешен уже достаточно благополучно.
Кроме того, я полагаю, что попутно разрешать крупный вопрос о новом способе
комплектования городских гласных было бы в настоящее время неудобно. Я точно
так же оставляю в стороне вопрос об обложении оценочным сбором земель
дворцовых, казенных и удель-
ных. Вопрос этот не относится к ст. 25 и последующим и вообще имеет
мало отношения ко всему законопроекту, так как, по предположению
правительства, и канализация, и водопровод должны сами себя окупать и
содержать.
Если не касаться этих двух вопросов, то спор сводится к нижеследующему:
иные полагают, что городское самоуправление не может в настоящее время
осуществить канализацию и улучшить водопровод, потому что сам закон ставит
ему в этом преграды, и цель законодателя — устранить эти преграды, расширив
законные полномочия города в пределах этих двух предприятий; помимо же этого
никакого законодательного воздействия не требуется. Другие предполагают, что
дело законодателя — не только благожелательное содействие городскому
управлению, но и обеспечение непременного исполнения той задачи, которая
признана государством необходимой.
Какое же отношение правительства к этим вопросам? Ответ на это дает
первоначальный правительственный законопроект, согласно которому
предполагалось, ввиду тревожного в санитарном отношении состояния столицы,
немедленно взяться за работу и, ввиду невозможности заставить работать
других, принять на себя правительству и весь труд и всю ответственность по
этому делу, не терпящему никакого отлагательства. Как известно, комиссия
Государственной думы пошла по среднему пути. Она нашла, что если городское
самоуправление поставить в условия, в которых помехи, о которых я только что
говорил, были бы устранены, то в этих облегченных условиях городское
самоуправление, быть может, и выполнит возложенные на него задания. Поэтому
комиссия решила предоставить городу эту возможность и лишь в случае неудачи
города обеспечить в самом законе выполнение или завершение дела
правительственной властью.
Несмотря на то, что при такой постановке дела может быть риск
некоторого замедления, правительство пошло на это, согласилось с
предложениями комиссии и приняло участие в переработке законопроекта.
Действовало оно так из уважения и к принципу городского самоуправления, и в
предположении, что при таком оказательстве доверия городу со стороны высших
законодательных учреждений и со стороны правительства может появиться новый
стимул, новый импульс, который послужит к удаче предприятия. Но
правительство не могло допустить и мысли, чтобы Государственная дума
остановилась на полпути, и не обеспечила при каких бы то ни было об-
стоятельствах и условиях завершение дела, являющегося не вопросом
самолюбия тех или иных городских деятелей, а вопросом жизни или смерти
населения столицы.
Тут, господа, мне придется поделиться с вами некоторыми соображениями и
мыслями, которые привели меня в свое время к выводу о необходимости
немедленного правительственного действия. Эти мысли, конечно, могут служить
аргументом a fortiori для доказательства необходимости оставления в силе
второй части законопроекта комиссии, которая служит санкцией к первой его
части. Ничего оскорбительного и для городского самоуправления, и для
принципа самоуправления в этих мыслях, конечно, нет. Наблюдая за
деятельностью Петербургского городского самоуправления, я не мог не
подметить какой-то робости, какой-то нерешительности во всех вопросах,
касающихся мер по оздоровлению столицы.
Никто не будет отрицать, что до самого последнего времени самая
возможность сооружения такого грандиозного предприятия, как канализация,
подвергалась сомнению не только с точки зрения технической его
осуществимости, но я с точки зрения даже его необходимости; тут
чувствовалось явное смущение перед громадностью предстоящих расходов,
которые превышают сумму всех займов, заключенных до настоящего времени г.
Петербургом. Состав городской думы переменный, одни дело начнут, другие
будут продолжать, третьи, может быть, закончат, ответственность громадна --
вот психология городского самоуправления, психология, которая
проскальзывает, просачивается во всех, даже частных, разговорах городских
деятелей. И поражает в этих разговорах, в этих соображениях городских
деятелей то, чем оно оправдывается: данными о том, что вот уже в течение
более 40 лет городская дума изыскивает способы, выбирает лучшие проекты
канализации, ссылками на то, что правительство даже до настоящего времени
еще категорически не принимало по отношению к городу достаточно энергических
мер понуждения!
Разве, совершенно независимо от вопроса о степени вины в данном деле
правительства или городского самоуправления, разве все эти доводы не служат
доказательством отсутствия у городского самоуправления волевого импульса?
Подтверждается это примерами и из области менее крупных предприятий.
Вспомните, например, что простой вопрос, вопрос о введении водомеров должен
был
быть проведен в порядке Высочайше утвержденного мнения Комитета
министров; город с своей стороны последовательно обсуждал этот вопрос и в
1892 г., и в 1894, 1895, 1896, 1897 гг., и, наконец, в 1899 г. окончательно
его отклонил, после чего он должен был быть проведен в порядке Верховного
управления. Таким же путем было проведено и расширение фильтров. Наконец, в
самое последнее время, в 1909 г., городская дума решила вопрос о
префильтрах, даже ассигновала деньги на эту постройку; префильтры, однако,
построены не были, и в конце концов город перерешил вопрос и отказался от
своей мысли.
Не доказывает ли это, что в городе, при наличии самых благих пожеланий,
не созрела еще та решимость, которая одна может родить результаты? Я укажу
еще на события самого последнего времени. В настоящее время в городской думе
существует новая канализационная комиссия, состоящая из почтеннейших людей,
которые желают сделать дело; в эту комиссию приглашаются эксперты из самых
крупных научных авторитетов, но эксперты эти заявляют, что всякая их работа
будет безрезультатна, бесполезна, покуда не будут ясны условия, положения,
задания, которые должны быть выполнены, иначе работа их останется
академической. И вот эта академичность работы и является характерной для
всех трудов городского самоуправления в области оздоровления Петербурга,
кроме, конечно, больничного дела.
Для того, чтобы претворить, для того, чтобы превратить эту работу в
работу реальную, хотя бы и несовершенную, и необходима санкция к вашему
законопроекту, санкция, которою является статья 25 и последующие его статьи.
Если этой санкции вы не дадите, то работа, конечно, может быть, и будет
исполнена, но, может быть, и не будет исполнена, а, может быть, будет
замедлена. Быть может, тогда, когда пройдут установленные сроки, наступит
момент, когда правительству придется вносить особый законопроект о
приведении в исполнение работы в принудительном порядке, может быть, это
произойдет в летний период, когда Государственная дума не будет заседать,
придется во всяком случае проводить этот закон и через Думу, и через
Государственный совет. В результате — замедление, остановка работ.
То же самое произойдет, если будет принято пожелание о предоставлении и
правительству права роспуска городской думы и призыва другого ее состава.
Соответст-
вует ли такая возможность силе и авторитету закона? Может ли закон,
прошедший через рассмотрение Государственной думы и Государственного совета,
получивший санкцию Государя Императора, установить лишь новую, кажется,
седьмую или восьмую по счету комиссию, снабдить ее всеми способами и
возможностью выполнить дело, не обеспечив ничем безусловности его окончания?
Говорят, что и на это надо идти ввиду того, что всякое воздействие
правительства па юрод будет опорочивать принцип самоуправления. Но так ли
это? Я думаю, что ничего постыдного для наших городских деятелей нет в
предвидении возможности если не воздействия, то, во всяком случае,
содействия правительства к приведению в исполнение столь необходимого
предприятия, как канализация и водоснабжение. Господа, история повторяется:
Берлин 60-х годов прошлого столетия напоминал собой в большой мере в
санитарном отношении картину сегодняшнего Петербурга. Там точно так же
жидкие нечистоты выливались в открытые канавы и каналы, которые выносили все
эти нечистоты в реку Шпрее; твердые нечистоты почти все (до 90%) оставались
в черте города. Точно так же слышались разговоры о невозможности сооружения
канализации и в финансовом отношении, и, главным образом, в техническом;
говорили, что будут обваливаться и обрушиваться дома и т. д., а теперь в
Германии канализировано 624 города.
Да и в Англии до 1870 г. прошлого столетия органы городского
самоуправления обнаруживали полную бездеятельность в отношении улучшения
санитарных условий страны. С 30-х до 70-х годов прошлого столетия там шла,
как теперь у нас, ожесточенная борьба между сторонниками государственного
воздействия и между противниками его, доказывавшими, что самая мысль о таком
воздействии оскорбительна для идеи самоуправления. И что же? В классической
стране самоуправления узаконено начало воздействия. Вам известны и
английский, и французский законопроекты, которые тут неоднократно
цитировались, но я попрошу вас вникнуть в его внутренний, не формальный, а
более глубокий смысл, и вы поймете, что этот закон не репрессивный, не
нарушающий духа английского self government, а закон глубоко социальный.
Такого рода закон и должен был возникнуть в государстве не полицейском, не
регулирующем действия всех и каждого, а в государстве, преследующем зада-
ни широкой социальной политики, ставящем пределы свободы отдельного
лица и отдельных организаций, когда они нарушают интересы масс.
Но ведь, господа, на этом же принципе зиждется все законодательство об
охране "женского и детского труда, все законодательство об общественном
призрении, все законодательство о фабричной инспекции. Кому, господа, более
всего нужна в Петербурге чистая вода и канализация? Ведь не домовладельцам,
которые живут в более пли менее сносных условиях, не министрам, не нам с
вами, а столичной бедноте. Я видел, как эта беднота безропотно умирает в
городских больницах, отравленная тем, что каждому должно быть доступно в
чистом виде, — водой. Я знаю и помню цифру 100 тысяч смертей от холеры в
настоящем году; я чувствую боль и стыд, когда указывают на мою родину, как
на очаг распространения всевозможных инфекций и болезней. Я не хочу, не
желаю оставаться далее безвольным и бессильным свидетелем вымирания низов
петербургского населения.
Я поэтому стою за принятие закона, который выразил бы не только
желание, но и непреклонную волю законодателей. Я хочу не надеяться, я хочу
наверное знать, что при каких бы то ни было обстоятельствах, при каких бы то
ни было условиях, через 15 лет в столице русского царя будет, наконец,
чистая вода, и мы не будем гнить в своих собственных нечистотах. Я не поверю
и никто мне не докажет, что тут необходимо считаться с чувством какой-то
деликатности по отношению к городскому управлению, что тут может
существовать опасение обидеть людей или оскорбить идею. Я прошу вас выразить
вашу твердую волю, имея в виду не только Петербург, нет, это необходимо и по
отношению ко всей России.
Я повторю то, что только что говорил член Государственной думы
Шингарев*: Россия ежегодно наводняется эпидемиями и болезнями из Азии. Есть
целый ряд городов, которые становятся рассадниками, узлами инфекции, откуда
они разносятся по всей России. Окиньте мысленным взором все наше Поволжье,
сначала Астрахань — ворота, через которые к нам приходит и холера, и чума,
Астрахань с ее известным водопроводом, вбирающим воду на берегу Волги,
представляющим из себя клоаку, наполненную миазмами. Далее — Царицын с его
оврагами, очагами заразы, из которых самый знаменитый — Кавказ, на высоком
берегу которого сосредоточено ско-
пление всех отбросов — гнездо заразы, а внизу, внизу живут люди,
которые дышат миазмами от нечистот, сбрасываемых сверху. В настоящее время
этот Кавказ очищен и очищен, конечно, пожаром. Дальше идет Саратов с его не
менее знаменитым Глебучевым и Белошинским оврагами, по которым я немало
походил и о которых мог бы много порассказать. А Самара, нарядная Сама/pa, с
ее известной Веденевой ямой, ямой, которая теперь уже не яма, а бугор, с
которого жидкие нечистоты по оврагу стекают в реку Самару. Казань имеет тоже
свои достопримечательности в центре города: ров Булак и озеро Кабан, в
которое точно так же сваливаются все казанские нечистоты.
И правительство все это знает и все это терпит? Не только знает, но
даже изучило, посредством самых изв...
