Астольф Де Кюстин. Россия в 1839 году (текст не вычитан)
страница №3
... сторон;Нанетта моложе и сильнее, но она боится за меня и потому терпит поражение; она
падает на землю, теряет чепец и поднимается простоволосая, но по-прежнему
крепко прижимая меня к груди; посмотреть на драку сбегаются люди, и со ;
всех сторон раздаются крики: "Аристократку на фонарь!" Нанетту уже тащат за
волосы к фонарю с улицы Святого Никеза, как говорили в ту пору. Какая-то
женщина уже вырывает .меня из рук несчастной, как вдруг мужчина, на вид еще
более свирепый, чем все прочие, пробирается сквозь толпу, расталкивает
молодчиков, нападающих на бедную женщину, и, нагнувшись, как если бы ему
нужно было подобрать что-то с земли, шепчет Нанетте на ухо: "Притворитесь
сумасшедшей; притворитесь сумасшедшей, говорю вам, иначе вам конец; думайте
только о себе, не беспокойтесь за ребенка, я его сберегу, но если хотите остаться в
живых, непременно притворитесь сумасшедшей!" Тут Нанетта начинает петь
песенки, гримасничать. "Да она же сумасшедшая",-- говорит ее покровитель, и вот
уже в толпе раздаются голоса, вторящие ему: "Она просто сумасшедшая, неужели
вы не видите; дайте ей пройти!" Поняв, что спасение близко, Нанетта,
пританцовывая, пересекает Королевский мост, останавливается в начале улицы Бак
и, забрав меня у нашего
спасителя, лишается чувств. I Получив этот урок, Нанетта стала
держаться осторожнее--]
ради меня; однако матушка все равно опасалась ее отваги и горяч- '
ности.
В тюрьме матушка почувствовала некоторое облегчение; по
46
Письмо третье
крайней мере, теперь она была не одинока; очень скоро она сдружилась с
несколькими достойными женщинами, разделявшими взгляды моего отца и деда.
Дамы эти с трогательной приязнью и даже восхищением встретили особу, которая,
не будучи лично им знакомой, уже давно вызывала их сочувствие. Со слов
матушки я знаю, что в число ее товарок по несчастью входили госпожа Шарль де
Ламет, мадемуазель Пико — девица любезная и даже, несмотря на суровые
времена, веселая; прекрасная, как античная медаль, госпожа д'Эгийон, последняя из
рода де Навай, сноха друга госпожи Дюбарри герцога д'Эгийона, и, наконец,
госпожа де Богарне, прославившаяся впоследствии под именем императрицы Жозе-
фины.
Госпожа Богарне и матушка жили в одной комнате и по
очереди прислуживали одна другой.
Эти женщины, такие молодые и такие прекрасные, мужественно и даже гордо
переносили свое несчастье. Матушка рассказывала мне, что не засыпала до тех пор,
пока не ощущала в себе готовности мужественно взойти на эшафот; она боялась
выказать слабость духа, если ночью ее внезапно разбудят и повезут в Консьержери,
то есть
на смерть.
Госпожа д'Эгийон и госпожа де Ламет славились своим хладнокровием, а вот
госпожа де Богарне, напротив, пребывала в унынии, удручавшем ее товарок по
несчастью. Беззаботная, как все креолки, и чрезвычайно пугливая, она, вместо того
чтобы, как остальные узницы, покориться судьбе, жила надеждой, тайком гадала на
картах и открыто заливалась слезами, к вящему стыду своих подруг. Однако
природа даровала ей красоту, а красота способна заменить все прочие
совершенства. Ее походка, манеры и в особенности речь были исполнены
удивительного очарования: впрочем, надо признаться, она не могла похвастать ни
щедростью, ни искренностью;
другие узницы скорбели о ее малодушии; дело в том, что все ати дамы, и прежде
всего госпожи де Ламет и д'Эгийон, хотя и были брошены в тюрьму
республиканским правительством, по характеру сами были республиканками, что
же касается моей матери, то она не блистала республиканскими добродетелями, но
таково было величавое благородство ее души, что в каждом самопожертвовании
она видела пример для подражания, пусть даже вдохновившие ее
предшественников чувства оставались ей чужды.
Характер матушки сложился под влиянием единственного в своем роде
стечения обстоятельств; никогда больше не встретить мне женщину, в которой
величие души так мирно уживалось бы со светскостью манер; она усвоила себе и
безупречный вкус тех говорунов, что посещали гостиную ее матери и салон
госпожи де Поли-иьяк, и сверхъестественное мужество тех храбрецов, что гибли
на эшафотах, воздвигнутых Робеспьером. Пленительное французское остроумие
добрых старых времен соединялось в характере матушки
47
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 ГОДУ
с античным героизмом, недаром у нее, женщины с белокурой грезовской головкой,
был греческий профиль.
В тюрьме ей пришлось есть из общего котла с тремя десятками узниц,
принадлежавших к самым разным сословиям; в прежней жизни йзбалованнейшее
существо, она даже не заметила этой новой тяготы, постигшей заключенных в
самый разгар Террора. Физические муки се не пугали. Она всегда страдала только
от сердечных печалей; все ее болезни были следствиями, причина же коренилась в
душе.
О странном образе жизни, какой вели в ту пору обитатели тюрем, написано
немало, однако, если бы матушка оставила записки, потомки почерпнули бы из них
множество подробностей, по сей день никому не известных. В бывшем
кармелитском монастыре мужчины содержались отдельно от женщин.
Четырнадцать узниц спали в одной комнате; среди них была англичанка весьма
преклонного" возраста, глухая и почти слепая. Никто не мог объяснить ей, за что
ее арестовали; она донимала окружающих вопросами и в конце концов получила
ответ — от палача.
В мемуарах того времени мне довелось читать о старой даме, привезенной под
конвоем из провинции в Париж и погибшей такой же смертью. Одни и те же
беззакония повторялись многократно:
жестокость так же однообразна в следствиях, как и в причинах. Борьба между
добром и злом сообщает интерес жизненной драме, но когда ни у кого не остается
сомнений в победе зла, монотонность жизни становится невыносимой, и скука
отворяет нам адские врата. Данте помещает в один из кругов ада обреченные
души, чьи тела по воле демонов продолжают действовать в земной жизни, как
живые. Это выразительнейший и в то же время философичнейший способ
показать, к чему приводит порабощение сердца человеческого злом.
Среди женщин, отбывавших заключение вместе с матушкой, была жена
кукольника; ее и мужа арестовали за то, что их полишинель, на вкус властей,
отличался излишним аристократизмом и при всем честном народе насмехался над
папашей Дюшеном.
Кукольница относилась к низвергнутым знаменитостям с величайшим
почтением, благодаря чему высокородные пленницы были окружены в узилище
таким же уважением, какое некогда окружало их в собственных домах.
Простолюдинка прислуживала аристократкам единственно из желания
доставить им удовольствие; она убирала комнату и стелила постели, она даром
оказывала товаркам самые разные услуги и изъяснялась так почтительно, что
узницы, давно отвыкшие от этой старинной вежливости, некоторое время
полагали, что она над ними издевается; однако, когда бедную женщину вместе с
мужем приговорили к смерти, она, прощаясь со своими знатными соседками,
которых она также полагала обреченными на близкую гибель, прибегнула к тем же
старомодным изъявлениям преданности, что
48
Письмо третье
и прежде. Слушая ее церемонные речи, можно было подумать, будто дело
происходит в феодальном замке, владелица которого помешана на придворном
этикете. В ту пору французская гражданка могла позволить себе держаться со
столь дерзким смирением только в тюрьме: здесь ей не грозил арест. Было нечто
трогательное в несходстве речей этой женщины, впрочем вполне заурядной, с
тоном и речами тюремщиков, уверенных, что чем грубее они будут обращаться с
узниками, тем больше те будут их уважать.
В определенные часы заключенным дозволялось выходить в сад на прогулку;
дамы прохаживались, мужчины бегали взапуски.
Обычно революционный трибунал именно в это время дня требовал на
расправу очередную жертву. Если выбор падал на мужчину, а мужчина этот
участвовал в игре, он без долгих слов прощался с друзьями и покидал их, после
чего игра возобновлялась^. Если вызывали женщину, она также прощалась с
подругами, и ее уход также ничем не нарушал забав узников и узниц. Тюрьма эта
представляла собой земной шар в миниатюре, с Робеспьером вместо бога. Ничто
так не напоминало ад, как эта карикатура на Божье творение.
Один и тот же меч висел над всеми головами, и человек, уцелевший сегодня,
не сомневался в том, что его черед наступит завтра. В эту безумную эпоху нравы
угнетенных были так же противны природе, как и нравы угнетателей.
После пятимесячного заключения именно таким образом, как описано выше,
ушел на смерть господин де Богарне. Проходя мимо моей матери, он отдал ей
арабское кольцо-талисман, с которым она не расставалась всю свою жизнь; теперь
его ношу я.
В ту пору счет времени велся не на недели, а на декады; каждый десятый день
соответствовал нашему воскресенью: в этот день никто не работал, включая
палачей. Поэтому, дожив до вечера девятого дня, узники могли быть уверены, что
проживут еще сутки; сутки эти казались им целым веком, и они устраивали в
тюрьме праздник.
Так жила матушка после гибели мужа. Она провела в заключении полгода, до
самого конца Террора; сноха одного казненного и жена другого, славная своей
отвагой и красотой, арестованная за попытку эмигрировать и считавшая
унизительным отрицать свою вину, раз уж ее схватили в дорожном платье и с
фальшивым паспортом в кармане, она только чудом избегла эшафота.
Спасло ее стечение нескольких необыкновенных обстоятельств. В течение
первых двух недель после ареста ее трижды привозили из тюрьмы домой; члены
секции ломали печати и просматривали в присутствии обвиняемой ее бумаги.
Благодарение Богу, ни один из сыщиков, занимавшихся этим тщательным
досмотром, не сообразил заглянуть под большой диван, где валялись самые
важные бумаги. Матушка не осмеливалась никого просить забрать их оттуда; к
тому же после каждого визита все двери ее квартиры
49
Астольф де Кюстнн
Россия в 1839 году
вновь опечатывались. Провидению было угодно, чтобы дознаватели, на глазах у
матушки взламывавшие в той же самой комнате секретер и пускавшиеся на самые
смехотворные штуки вроде поисков тайника под паркетом, не обратили ни
малейшего внимания на диван.
Все это напоминает мне шутку актера Дюгазона. Вы, конечно, ее не знаете,
ибо что знают сегодняшние люди о наших тогдашних несчастьях? Они слишком
заняты собой, чтобы интересоваться деяниями отцов.
Дюгазон, комический актер, служил в национальной гвардии;
однажды, обходя дозором окрестности Рынка, он остановился подле торговки
яблоками. "Покажи мне свою корзину",-- приказал он ей.-- "Зачем?"-- "Покажи
корзину!"-- "Да на что тебе сдалась моя корзина?" — "Я должен убедиться, что
ты не прячешь под яблоками пушки".
Хотя Дюгазон был якобинцем, или, на тогдашнем языке, доблестным
патриотом, подобная эпиграмма, произнесенная публично, могла ему дорого
обойтись.
Вообразите же себе, как трепетала матушка, когда кто-нибудь из сыщиков
приближался к месту, где лежали опасные бумаги! Она часто говорила мне, что во
время этих обысков, при которых ее принуждали присутствовать, она ни разу не
осмелилась взглянуть в сторону рокового дивана, хотя боялась и слишком явно
отводить от него глаза.
Господь не однажды уберегал матушку от беды; Провидению не было угодно
дать ей погибнуть в эти годы, и людские козни оказались-бессильны ее погубить.
При обысках присутствовала дюжина членов нашей секции. Они усаживались
в гостиной вокруг стола и после осмотра помещения всякий раз учиняли узнице
долгий и подробный допрос. В первый день этим революционным судом
присяжных командовал низкорослый горбатый сапожник, уродливый и злой. Он
отыскал где-то в углу башмак, сшитый, как он утверждал, из английской кожи:
грозная улика! Матушка вначале возражала; сапожник настаивал.
"Возможно,-- сказала наконец матушка,-- что вы и правы:
башмак английский; вам виднее, но в таком случае этот башмак не мой — я
никогда ничего не заказывала в Англии".
Обвинители приказали матушке примерить башмак — он пришелся впору.
"Кто твой сапожник?" — спросил горбун. Матушка назвала имя мастера, чьи
изделия в начале революции пользовались большим спросом; в ту пору он обувал
всех придворных дам.
— Он дурной патриот, — сказал горбатый председатель, мучимый завистью.
— Но хороший сапожник, — возразила матушка.
— Мы хотели арестовать его, но этот аристократ где-то прячется,-- с досадой
воскликнул председатель,-- чует кошка, чье мясо съела. Знаешь ты, где его найти?
50
Письмо третье
— Не знаю,-- отвечает матушка,-- а если бы и знала, все равно не сказала
бы.
Мужественные ответы этой робкой на вид женщины; ирония, сквозившая
помимо ее воли в вынужденно умеренных речах; усмешка которой она не могла
сдержать при виде разыгрывавшихся перед ней сцен, равно шутовских и
трагических; ее ослепительная красота, тонкость черт, безупречный профиль,
траур, молодость, свежий цвет лица, золотистые кудри; чудесный взгляд, облик
равно страстный и меланхолический, смиренный и мятежный; неподдельное
благородство и изящная непринужденность манер, вгонявшие в краску людей, чья
природная грубость выглядела принужденной и показной; ее горделивая
скромность; ее слава, распространившаяся к тому времени по всей Франции;
окружавший ее ореол несчастья; несравненное звучание ее серебристого голоса,
трогательного и звонкого; ее французская речь, разом и жесткая и мягкая; ее
умение ладить с простонародьем, ни в чем, однако, ему не потакая, наконец,
женское чутье, это постоянное желание нравиться, которое действует на
окружающих безотказно оттого, что является врожденным, а следовательно,
естественным, — все это было так пленительно, что не могло оставить
равнодушными даже судей, как бы безжалостны они ни были. Поэтому все очень
скоро встали на ее сторону — все, за исключением маленького горбуна; эта
упрямая злоба существа, обделенного природой, бросает, на мой взгляд, яркий луч
света в глубины человеческого сердца.
Матушка прекрасно рисовала; она умела выбирать живописные предметы для
картин и придавать изображению большое сходство с оригиналом. Потихоньку
набрасывая в спокойные минуты фигуры окружавших ее людей, она создала
прелестный эскиз страшного судилища, решавшего ее судьбу. Я видел этот
рисунок: он долго хранился у нас, но, к несчастью, потерялся при одном из
переездов.
При допросах присутствовал каменщик по имени Жером, один из самых
ревностных якобинцев той поры, член всемогущего комитета нашей секции; он
отобрал у матушки рисунок и пустил его по рукам: каждый узнал себя, а главное,
все с хохотом узнали председателя, который, взобравшись на стул, чтобы казаться
повыше ростом, с видом победителя размахивал злополучным английским
башмаком; горб художница обозначила едва-едва — лишь постольку, поскольку
этого требовала истина.
Эта подчеркнутая снисходительность жертвы к ее мучителю произвела на
судей гораздо большее впечатление, чем сама карикатура; я упоминаю об этом,
чтобы показать, насколько тонким умом отличались в ту пору французы, к какому
бы сословию они ни принадлежали. Эти люди выросли при старом порядке, когда
Франция была царством изящного. Внуки их, быть может, куда более
рассудительны, но сильно уступают дедам по части вкуса и таланта.
— Глянь-ка! — хором воскликнули грозные судьи. — Глянь-ка,
51
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
председатель, как гражданка тебе польстила. Да ты тут просто
красавец!"
И дружный смех довершил исступление сапожника, безобразного, но
всемогущего, ибо в разборе преступлений, вменяемых в вину матушке, последнее
слово оставалось за ним. Его ярость могла стать для узницы роковой; вышло,
однако, так, что именно неосторожность матушки спасла ей жизнь.
Рисунок у художницы отобрали и приобщили к документам, которые
предстояло передать в революционный трибунал и которые нам возвратили уже
после крушения диктатуры. Свирепый каменщик Жером, на первый взгляд сильнее
всех ненавидевший обвиняемую и неизменно осыпавший ее страшной бранью, был
молод;
восхищенный этой женщиной, так не похожей на всех тех, кого ему доводилось
видеть раньше, он решил во что бы то ни стало спасти ее от гибели на эшафоте. Он
мог это сделать — и сделал.
Действовал каменщик следующим образом: он имел доступ в кабинет
общественного обвинителя Фукье-Тенвиля. Там хранились списки всех
заключенных, содержавшихся в парижских тюрьмах; каждая фамилия была
записана на отдельном листке. Бумаги эти лежали в папке, откуда Фукье-Тенвиль
ежедневно извлекал тридцать, сорок, шестьдесят, а иной раз и восемьдесят
листков, неизменно беря те, что лежали сверху, и отправлял этих людей на смерть.
Ведь публичные казни были в ту пору главным развлечением парижан. Списки
ежедневно обновлялись за счет сведений, поступавших из всех городских тюрем.
Жером знал, где лежит роковая папка, и целых полгода каждый вечер тайком
прокрадывался в кабинет Фукье-Тенвиля, дабы удостовериться, что листок с
именем моей матери лежит в самом низу. Общественный обвинитель, большой
блюститель законности, всегда клал вновь поступившие бумаги под старые, дабы
не нарушать очередности, поэтому Жерому приходилось отыскивать в адской
папке листок с фамилией Кюстин и перекладывать его вниз. Уничтожить этот
листок было бы слишком опасно. Фукье-Тенвиль не брал на себя труд проверять
фамилии, но мог пересчитать листки и обнаружить недостачу; вина пала бы на
Жерома, и он в тот же день лишился бы головы; меняя же порядок бумаг,
каменщик, разумеется, также совершал преступление, но менее тяжкое и труднее
доказуемое. Все это, заметьте, не мои домыслы, но достоверные факты, о которых
я не раз слышал в детстве от самого Жерома. Он рассказывал нам, что ночью,
когда все уже расходились по домам, он иногда вновь возвращался в кабинет
общественного обвинителя, опасаясь, как бы кто-нибудь вслед за ним не
переменил порядок бумаг — порядок, от которого зависела судьба матушки. В
самом деле, однажды Жером увидел ее фамилию на самом верху; содрогнувшись,
он переложил листок вниз.
Ни я, ни те, кто вместе со мной слушали этот страшный рассказ, не
осмелились спросить у Жерома, кто были те несчастные, чью
52
Письмо третье
жизнь он сократил ради спасения моей матери. Сама она, разумеется,
узнала об уловке, избавившей ее от смерти, лишь когда вышла из
тюрьмы.
Из-за ежедневных казней к Q термидора тюрьмы почти совсем
опустели и в папке Фукье-Тенвиля оставалось всего три листа бумаги, но
лист с именем матушки по-прежнему лежал внизу — впрочем, это не
спасло бы ее от смерти, так как кровавые зрелища на площади
Революции начали надоедать публике, и Робеспьер намеревался
покончить со всеми сторонниками старого порядка, устроив бойню
прямо в камерах.
Матушка часто говорила мне, что если на эшафот она была готова
взойти, не дрогнув, то мысль об убийцах, которые будут преследовать ее
с ножом в руках, приводила ее в трепет.
В последние недели Террора прежних служителей тюрьмы, где
томилась матушка, заменили люди куда более свирепые; им-то и
предстояло расправиться с узниками. Они не скрывали от жертв своих
планов; тюремный распорядок ужесточился, посетителей к заключенным
больше не допускали, родные не осмеливались посылать им передачи;
наконец, узникам запретили выходить во дворы и сады — там рыли для
них могилы; по крайней мере в этом уверяли тюремщики; каждый звук,
доносившийся издали, каждый шорох, долетавший со стороны города,
казался обреченным людям сигналом к бойне, каждую ночь они считали
последней.
Тревоги их прекратились лишь с падением Робеспьера. Приняв в расчет
это обстоятельство, нельзя не отвергнуть предположения некоторых
чересчур изощренных историков Террора, утверждавших, что Робеспьер
пал только оттого, что был лучше своих противников.
В самом деле, сообщники его сделались ему врагами лишь после
того, как начали бояться за собственную жизнь; их главная заслуга
состоит в том, что они вовремя испугались и, спасая себя, спасли
Францию, которая, осуществи Робеспьер свои намерения, непременно
превратилась бы в логово диких зверей. Переворот 9 термидора был
заговором бандитов, бунтом разбойников — согласен, но разве
становится главарь банды порядочным человеком оттого, что сообщники
однажды взбунтовались и прикончили его? Ложное великодушие ведет к
неправому суду; это — опасное чувство, ибо, соблазняя добрых людей,
оно заставляет их забыть о том, что порядочный человек должен ставить
правду и справедливость превыше всего.
Говорят, что Робеспьер от природы не был жесток,-- какая
разница? Робеспьер-- сама зависть, получившая абсолютную власть.
Зависть эта, плод заслуженных унижений, какие аррасский чиновник
испытывал при старом порядке, внушила ему идею мести-- идею столь
ужасную, что, даже зная, какая подлая была у него душа и какое
каменное сердце, мы с трудом можем вообразить себе воплощение этой
идеи. Робеспьер производил
53
Астольф де Кюстин Россия в
1839 году
арифметические действия с целой нацией, прилагал алгебру к политическим
страстям, писал кровью, считал отрубленными головами-- и Франция безропотно
сносила все это. Хуже того, сегодня она внимательно выслушивает ученых мужей,
ухитряющихся оправдывать подобного человека!! Он не брал чужого... но и тигр
убивает
не только тогда, когда хочет есть.
Робеспьер не был жесток, говорите вы, он не наслаждался зрелищем пролитой
крови — но он проливал ее, а это самое страшное. Пусть тот, кто хочет, изобретает
новый термин для обозначения обдуманного политического убийства, главное---
навсегда заклеймить эту чудовищную добродетель. Извинять убийство тем, что
делает его особенно отвратительным,-- хладнокровием и расчетливостью
убийцы-- значит соучаствовать в одном из тягчайших преступлений нашей эпохи,
извращении человеческого разума. В наши дни, повинуясь ложной
чувствительности, люди беспристрастности ради ставят на одну доску добро и зло;
дабы лучше устроиться на земле, они разом отменяют и небеса, ц преисподнюю!
Дошло до того, что наше поколение почитает преступлением одну-единственную
вещь — осуждение преступника, восхищается только одним — отсутствием
убеждений. Ведь иметь собственное мнение — значит погрешить против
справедливости... не суметь понять другого человека. А нынешняя мода велит
понимать всех и вся.
Вот до каких софизмов довело нас так называемое смягчение нравов,
смягчение, представляющее собой не что иное, как величайшую нравственную
неразборчивость, глубочайшее отвращение от религии и постоянно возрастающую
жажду чувственных наслаждений... Впрочем, терпение!! Человечество знавало и
времена куда
более страшные.
Через два дня после 9 термидора почти все парижские тюрьмы
опустели.
Госпожа де Богарне, приятельница Тальена, вышла на свободу
немедленно и была встречена с превеликим почетом; вернулись домой госпожа
д'Эгийон и госпожа де Ламет, о матушке же забыли, и она осталась в почти полном
одиночестве в бывшем кармелитском монастыре, утратившем к этому времени даже
свою страшную славу. На глазах матушки ее благородные товарищи по несчастью
сменяли у кормила власти зачинщиков Террора, а те, благодаря происшедшим в
политике переменам, заполняли тюрьмы, где еще недавно томились их жертвы.
Утверждая, что их цель — отмщение тиранам, якобинцы научили быть тиранами
всех французов, и теперь гибли, сраженные своим собственным оружием. Все
родственники и друзья матушки покинули Париж; не нашлось никого, кто бы
протянул ей руку помощи. Жером, в свой черед объявленный преступником как
соратник Робеспьера, вынужден был скрываться от властей и не мог позаботиться о
своей бывшей подопечной.
Так, всеми покинутая, страдая едва ли не сильнее, чем в ту
54
Письмо третье
пору, когда ей ежедневно грозила смертная казнь, матушка провела два
ужасных месяца; она не раз говорила мне, что эти два месяца были самым
тяжким из всех выпавших ей на долю испытаний.
Меж тем политические партии продолжали борьбу; власть вот-вот
могла вновь перейти в руки якобинцев. Если бы не мужество Буасси-
д'Англа, убийство Феро подало бы сигнал к началу нового Террора,
гораздо более страшного, чем предыдущий; матушка знала все это, ибо
страшные известия доходят до узников без промедления. Она мечтала
увидеться со мной; я был при смерти:
няня отвечала, что я болен; матушка плакала и горевала.
Наконец, выходив меня и видя, что о моей матери все забыли,
Нанетта решила позаботиться о ней сама. На бульваре Тампль находилась
в ту пору фарфоровая мастерская богача Диля; сюда поступили полсотни
рабочих, трудившихся прежде на фарфоровой мануфактуре моего деда в
Нидервилле. Великолепная эта мануфактура долгое время позволяла
зарабатывать на жизнь множеству вогезцев; после того как ее
конфисковали вместе с остальным имуществом генерала Кюстина,
производство остановилось; тех из рабочих, которые отправились в
Париж, нанял Диль. Среди них был
и Мальриа, отец Нанетты.
К этим-то людям, в ту пору пребывавшим на вершине власти, моя
няня пришла с просьбой позаботиться об их бывшей хозяйке. В годы
Революции рабочие часто слышали имя молодой госпожи де Кюстин;
впрочем, память о ней и без того жила в их сердцах.
Рабочие охотно поставили свои подписи под прошением, сочи-
ненным Нанеттой, говорившей и писавшей на том французском, какой в
ходу у лотарингских немцев, после чего моя няня самолично отнесла эту
бумагу к бывшему мяснику Лежандру, возглавлявшему в ту пору
канцелярию, куда поступали все прошения касательно заключенных,
обращенные к коммуне города Парижа.
Бумагу приняли и бросили в шкаф, где уже пылились сотни
подобных прошений. Никто и не подумал ее прочесть — а ведь от
этого зависела человеческая судьба!!!
Однажды вечером трое молодых помощников Лежандра, Рос-синье и
двое других, чьих имен я не помню, явились в полутемную канцелярию и,
будучи слегка навеселе, принялись бегать наперегонки, прыгать по
столам, бороться,-- одним словом, творить всякие безумства.
Разыгравшись, они сильно толкнули шкаф, и оттуда посыпались разные
бумаги; Россинье поднял одну из них.
— Что это у тебя? — спросили Россинье приятели.
— Прошение, конечно,-- отвечал он.
— Это понятно, но за кого?
Шалопаи позвали слугу и приказали принести лампу. Ожидая его
возвращения, они смеху ради поклялись тем же вечером заставить
Лежандра подписать попавшее им в руки прошение и немедленно
сообщить узнику радостную весть об освобождении.
55
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 ГОДУ
— Клянусь, что я его выпущу, будь он сам принц Конде,-- сказал Россинье.
— Давай-давай,-- захохотали в ответ его приятели,-- тем более что принц
Конде не арестован.
Наконец друзья прочли прошение — это оказалась бумага, сочиненная
Нанеттой и подписанная рабочими из Нидервилле.
Позже участники этой сцены сами пересказали ее во всех подробностях моей
матери.
— Какое счастье! — вскричали молодые люди. — Это красотка Кюстинша,
вторая госпожа Ролан! Мы втроем вызволим ее из тюрьмы.
Тем временем Лежандр, ничуть не более трезвый, чем его помощники,
возвращается в час ночи к себе в контору; три шалопая подсовывают пьянице
прошение, от которого зависит судьба моей матери, и он ставит на нем свою
подпись, после чего трое юнцов отправляются в бывший кармелитский монастырь
и в три часа ночи стучат в дверь комнаты, где матушка в ту пору обитала в полном
одиночестве.
Она не пожелала ни отворить им дверь, ни покинуть тюрьму.
Сколько бы юноши ни настаивали, как бы красноречиво — хотя и кратко-- ни
расписывали случившееся, узница не соглашалась сесть среди ночи в карету с
незнакомыми мужчинами; к тому же она понимала, что Нанетта не ждет ее в такой
час, поэтому она не поддалась на уговоры своих избавителей, и те смогли добиться
лишь позволения вернуться за ней в десять утра.
Так, проведя в тюрьме восемь страшных месяцев, матушка добровольно
продлила на несколько часов срок своего заточения.
Когда она наконец покинула тюрьму, молодые люди вторично, на сей раз куда
более подробно объяснили ей, какие обстоятельства привели к ее освобождению, и
убедили, что она никому ничем не обязана. Дело в том, что в ту пору свобода
сделалась предметом купли-продажи; стоило несчастным узникам, в большинстве
своем вконец разоренным революцией, выйти из тюрьмы, как мошенники, якобы
способствовавшие перемене их участи, начинали вымогать у них деньги за услугу.
Одна знатная дама, приходившаяся матушке довольно близкой
родственницей, не постыдилась потребовать у нее тридцать тысяч франков,
которые она, по ее словам, истратила на подкуп лиц, способствовавших
матушкиному освобождению. Матушка в ответ рассказала историю, услышанную
от Россинье, после чего родственницы и след простыл.
Что ждало матушку дома? В разоренной квартире двери были по-прежнему
опечатаны; мы с няней ютились на кухне; мне исполнилось два с половиной года;
после болезни, едва не сведшей меня в могилу, я оглох и выглядел слабоумным.
Груз этих впечатлений оказался матушке не по силам; она
56
Письмо третье
мужественно сопротивлялась страху смерти: величие жертвы, которую она
готовилась принести, укрепляло ее тело и дух, помогало быть ежедневно готовой к
казни; но нищеты она не снесла. На следующий день после возвращения домой она
заболела желтухой, от которой оправилась только пять месяцев спустя; с тех пор
до конца жизни она страдала болезнью печени, что, впрочем, не мешало ей
сохранять превосходный цвет лица.
Через полгода матушка немного разбогатела: ей возвратили тот клочок земель
ее мужа, что еще не был продан. К этому времени и она и я выздоровели.
— Как вы думаете, сударыня, на что вы жили после выхода из тюрьмы? --
спросила ее однажды Нанетта.
— Не знаю; я ведь была больна. Ты продала серебро?
— Серебра уже давно нет в помине.
— Белье, драгоценности?
— У нас не осталось ровно ничего.
— На что же в таком случае мы жили?
— На деньги, которые каждую неделю присылал мне из своего убежища
Жером; он строго наказал мне ничего не говорить вам, но теперь, сударыня, когда
вы можете вернуть ему долг, я решила открыть вам этот секрет. Я все записывала:
вот счет.
Матушка сумела спасти своего спасителя, заочно осужденного вместе с
прочими участниками Террора: она спрятала его, а затем помогла ему бежать в
Америку.
Вернулся он на родину лишь в эпоху Консульства; в Америке он сколотил
небольшое состояние, которое приумножил, занимаясь в Париже торговлей
земельными участками и домами.
Матушка обращалась с ним как с другом; бабушка моя, госпожа де Сабран, и
мой дядя, возвратившись из эмиграции, осыпали его благодарностями — и все же
он не пожелал стать завсегдатаем нашей гостиной. Он говорил матушке (я не
воспроизвожу его слов буквально, ибо он был родом из Бордо и уснащал свою речь
грубейшей бранью), так вот, он говорил примерно следующее: "Я зайду вас
повидать, когда вы будете одна; вместе с другими гостями я приходить не стану.
Ваши друзья примутся глядеть на меня как на диковинного зверя; вы — добрая
душа и пригласите меня приходить еще, но я буду скверно себя чувствовать в
вашей гостиной, а мне это не по нраву. Я рос не так, как вы, я говорю не так, как
вы; нас учили разным вещам. Вы отплатили мне услугой за услугу — мы квиты.
Безумные времена на миг сблизили нас; мы всегда сможем положиться друг на
друга, но ладить мы не сумеем".
До последних дней своей жизни Жером следовал этим принципам. Матушка
всегда оставалась ему верным и обязательным Другом; я перенял от нее чувство
признательности к Жерому, и все же его лицо и повадка казались мне
удивительными.
Жером никогда не говорил ни о политике, ни о религии; он
57
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
безгранично доверял матушке и делился с нею всеми своими домашними
горестями. Мы видели его не очень часто; умер он, когда я был еще ребенком, — в
начале Империи.
Когда размышляешь о несчастьях, обрушившихся на мою мать, и о
божественном заступничестве, столько раз спасавшем ее от смерти, исполняешься
уверенности, что Господь уберег эту молодую женщину для радостей, способных
вознаградить ее за все прошлые муки. Увы! на этом свете награды она не обрела.
Разве не следовало мужчинам почтительно склоняться перед той, кого
преследовала судьба и спасало небо, разве не следовало им стараться изгладить из
ее памяти горестное прошлое? Но мужчины думают только о себе.
Прекраснейшие годы своей чудом сохраненной жизни матушка потратила на
борьбу с нищетой.
От огромного состояния моего деда, конфискованного и проданного за
бесценок в пользу нации, нам остались одни долги. Правительство не утруждало
себя расчетами с заимодавцами; оно забирало себе имущество, а уплату
повинностей возлагало на Тех, кого само лишило каких бы то ни было средств к
существованию.
Два десятка лет тянулись разорительные процессы, и лишь такой ценой мы
сумели вырвать, с одной стороны, у нации, а с другой, у огромного числа
несговорчивых кредиторов ту часть дедова состояния, что причиталась мне; я был
кредитором, а не наследником своего деда, а матушка — моей опекуншей. Из
любви ко мне она больше не вышла замуж; к тому же, поскольку супруг ее погиб
на плахе, она не чувствовала себя такой же свободной, как другие вдовы.
Денежные наши дела, сложные и запутанные, постоянно мучили ее; вся моя
юность прошла под знаком хлопот, связанных с нескончаемой ликвидацией
имущества, как детство мое прошло под знаком ужаса перед эшафотом. Вечно
колеблясь между страхом и надеждой, мы жили, борясь с нуждой; нам сулили
богатство, но очень скоро непредвиденное препятствие, хитрость крючкотворов
или проигранный процесс снова ввергали нас в нищету. Если я люблю роскошь, то
причиной тому — лишения, которые мне пришлось претерпеть в ранней юности и
которые на моих глазах сносила матушка. Меня мучила тягота, обычно неведомая
детям,-- нужда в деньгах; я был так близок с матерью, что видел все ее глазами.
Впрочем, и на долю матушки выпадали счастливые мгновения. Через год
после освобождения из тюрьмы она получила паспорт и, оставив меня в
Лотарингии на попечении неизменной Нанетты, отправилась в Швейцарию, где
ожидали ее мать и брат, не осмеливавшиеся пересечь границу Франции.
Встреча эта, хотя и оживила воспоминания о прежних горестях, послужила
всей семье немалым утешением.
Госпожа де Сабран считала свою дочь погибшей; она вновь
58
Письмо третье
увидела ее и убедилась, что несчастья лишь приумножили красоту молодой
женщины и уподобили ее розе из романса, который, благодаря его тайному
символическому смыслу, пользовался в ту пору в Европе огромной славой.
Бабушка моя, живя в эмиграции, не могла во время Террора переписываться с
дочерью, но ей удалось переправить в тюрьму трогательные и остроумные строки,
написанные на мотив Жан-жаковой песенки:
На мотив: "Я посадил его, взлелеял..."
Куст роз, взращенный мной, люблю я, Но
мало тешил он меня! Пришлось бежать мне,
негодуя И участь горькую кляня.
Прелестный куст, не спорь с грозою:
Пред слабостью бессилен гнев.
Клонись под ветрами главою, Чтоб
выжить, беды одолев.
Я часто проливаю слезы,
Былые вспоминая дни:
Тогда я видел только розы, А ныне
— тернии одни.
4 Живу, судьбе моей
покорен, Я от тебя вдали, но все ж Пустил ты
в сердце прочный корень И в памяти ты не
умрешь!
Так зеленей и взоры радуй! Хочу,
чтоб вынес бурю ты И стал моей
зимы усладой, Даря мне пышные
цветы*.
Желание исполнилось, розовый куст расцвел вновь, а дети снова припали к
материнской груди.
Поездка в Швейцарию стала одним из счастливейших событий в жизни моей
матери. Бабушка моя принадлежала к числу умнейших и любезнейших женщин
своего времени; дядя мой, Эльзеар де Сабран, не по годам прозорливый, учил
старшую сестру постигать красоты незнакомого ей величественного края.
Рассказы матушки об этой поре были исполнены поэтического очарования; на
смену трагедии пришла пастораль.
Узы дружбы связывали госпожу де Сабран с Лафатером, и она
* Перевод М. Гринберга.
59
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
отвезла свою дочь в Цюрих, дабы представить ее оракулу тогдашней философии.
Взглянув на матушку, великий физиогномист воскликнул, обращаясь к госпоже де
Сабран:
— О сударыня! Вы счастливейшая из матерей! Дочь ваша — само
чистосердечие! Никогда еще я не видел лица столь прозрачного — по нему можно
читать мысли.
Возвратившись во Францию, матушка поставила перед собой две цели,
сливавшиеся для нее воедино: вернуть мне утраченное наследство и дать мне
образование. Достижению этих целей она посвятила свою жизнь; ей я обязан всем,
что знаю и имею.
Матушка сделалась центром кружка, в который входили замечательнейшие
люди того времени, и среди них господин де Шато-бриан, остававшийся ее другом
до последних дней.
Даровитая художница, она ежедневно проводила по пять часов после полудня
перед мольбертом. Она чуждалась света: он смущал, утомлял, пугал ее. Она
слишком скоро постигла его сущность. Эта ранняя опытность легла в основу ее
мрачной философии; впрочем, от рождения до последних дней жизни она
отличалась великодушием — добродетелью людей преуспевающих.
Робость ее сделалась среди домашних притчей во языцех: родной брат
говорил, что гостиная для нее страшнее эшафота.
При Империи матушка и ее друзья постоянно находились в оппозиции и не
скрывали своих взглядов; после гибели герцога Энгиенского матушка ни разу не
бывала в Мальмезоне и не виделась с госпожой Бонапарт.
В i8n году, дабы избавиться от преследований имперской полиции, она
отправилась вместе со мной в Швейцарию и Италию;
она объездила все уголки обеих этих стран, взбиралась на ледники, в том числе на
вершину Мон-Гри, находящуюся между водопадом Точчья и деревней
Обергестлен, что в Верхнем Вале, одолевала пешком или верхом самые опасные
альпийские перевалы, не выказывая ни страха, ни усталости: ей не хотелось ни
помешать мне увидеть все это, ни оставить меня одного.
Зиму она провела в Риме, где в ее гостиной стало собираться очаровательное
общество; хотя она была уже немолода, чистота ее черт поразила Канову. Ей
нравилось простодушие великого скульптора, ее пленяли его венецианские
рассказы. Однажды я сказал ей:
— С вашим романическим воображением вы, чего доброго, выйдете за
Канову!
— Не дразни меня,-- отвечала она,-- не будь он маркизом д'Искья, я бы за
себя не поручилась.
В этом ответе сполна высказалась вся ее душа.
Матушки не стало 13 июля i8a6 года. Умерла она от той же болезни, что и
Бонапарт. Недуг этот, давно подтачивавший ее здоровье, обострился из-за
трагической гибели моей жены и моего единственного сына; она отдавалась
страданию так же глубоко, как
6о
Письмо третье
другие отдаются наслаждению. Именно в ее честь госпожа де Сталь, близко
знавшая и нежно любившая ее, назвала героиню своего первого романа
Дельфиной.
В пятьдесят шесть лет она была еще так красива, что пленяла чужестранцев,
не знавших ее в молодости и потому не подвластных чарам воспоминаний *.
• Читая гранки этого письма, я получил точную копию предсмертной записки моего деда,
которую полагаю возможным опубликовать на этих страницах. Благородство и простота
стиля осужденного подтверждают все сказанное мною выше.
"Прощайте, сын мой, прощайте. Помните о своем отце, встретившем смерть со
спокойной душой. Я сожалею лишь об одном: иные легковерные люди смогут вообразить,
будто в нашем роду оказался человек, способный на предательство. Вступитесь за мое доброе
имя, когда сможете; вам будет нетрудно это сделать, если вы получите доступ к моей
переписке. Живите ради вашей любезной жены, ради вашей сестры, которой я передаю свой
поцелуй; любите друг друга, любите меня.
Надеюсь, что я достойно встречу свой последний час; впрочем, не люблю хвалиться,
пока дело не сделано.
Итак, прощайте! Прощайте!
Ваш отец, ваш друг К.
а8 августа 1793 года, ю часов вечера
ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ
Разговор с мобикским трактирщиком. — Его мысли о русском характере. — Различия в на-
строении русских, покидающих родину и возвращающихся назад. — Поездка из Берлина в Лю-
бек. — Безосновательное огорчение. — Мысли обретают реальность. — Дурно употребленное
воображение.-- Местоположение Травемюнде.-- Особенность северных пейзажей.-- Образ
жизни голштинских рыбаков.-- Удивительное величие равнинных пейзажей.-- Северные ночи.
— Цивилизация учит наслаждаться красотами природы. — Я еду в Россию, чтобы увидеть
степи.-- Кораблекрушение "Николая I".-- Благородное поведение француза-- сотрудника
датского посольства.-- Имя ко остается неизвестным.-- Нечаянная неблагодарность.--
Император разжалует капитана "Николая I". — Дорога из Шверина в Любек. — Черта
характера одного дипломата. — Немцы — прирожденные царедворцы. — Хозяйка
травемюнд-ской купальни.-- Картина нравов.-- Десять лет спустя.-- Юная девица стала
матерью семейства. — Размышления.
Травемюнде, 4 июля 1839 года
Сегодня утром любекский трактирщик, узнав, что я скоро отплываю в Россию,
вошел ко мне в комнату с таким сочувственным видом, что я не мог не засмеяться:
этот человек гораздо более проницателен, остроумен и насмешлив, чем можно
предположить по его жалостливому тону и французской речи.
Узнав, что я путешествую исключительно ради собственного удовольствия, он
с немецким добродушием начал отговаривать меня
от поездки.
— Вы знаете Россию? — спросил я у него.
— Нет, сударь, но я знаю русских; они часто проезжают через Любек, и я сужу
о стране по лицам ее жителей.
— Что же такое страшное прочли вы на их лицах, раз уговариваете меня не
ездить к ним?
— Сударь, у них два выражения лица; я говорю не о слугах — у слуг лица
всегда одинаковые,-- но о господах: когда они едут в Европу, вид у них веселый,
свободный, довольный; они похожи на вырвавшихся из загона лошадей, на птичек,
которым отворили
62
Письмо четвертое
клетку; все — мужчины, женщины, молодые, старые — выглядят
счастливыми, как школьники на каникулах; на обратном пути те же люди
приезжают в Любек с вытянутыми, мрачными, мученическими лицами; они
говорят мало, бросают отрывистые фразы; вид у них озабоченный. Я пришел
к выводу, что страна, которую ее жители покидают с такой радостью и в
которую возвращаются с такой неохотой, — дурная страна.
— Быть может, вы правы, — возразил я, — зато ваши наблюдения
свидетельствуют, что русские вовсе не так скрытны, как о них говорят;
я полагал, что они прячут свои чувства гораздо более тщательно.
— Таковы они у себя дома, но нас, простаков-немцев, они не
опасаются,-- отвечал трактирщик с лукавой улыбкой.
"Вот человек, который очень боится, как бы его не приняли за
простака",-- весело подумал я. Только тот, кто сам много странствовал,
способен понять, как сильно зависит репутация народа от суждений
путешественников, нередко весьма легкомысленных по лености ума. Нет
человека, который не старался бы оспорить мнение, сложившееся у
чужестранцев о его нации.
Разве не притязают парижские женщины на простоту и естественность?
Вдобавок, нет ничего более противоположного, чем русский и немецкий
характеры.
Поездка моя из Берлина в Любек была бесконечно грустна. Надуманная
печаль, не имевшая, надеюсь, ни малейших оснований, причинила мне
нешуточную боль; воображение — умелый палач. Не могу понять, отчего я
так часто думаю, что с теми, кого я люблю, приключилась беда, не
сомневаясь при этом, что те, кто мне безразличен, пребывают в полной
безопасности. Сердце мое живет грезами.
Посулив написать мне с первой же почтой, вы внезапно замолчали, и
молчание ваше стало казаться мне неопровержимым доказательством
постигшего вас ужасного несчастья; мне представлялось, что кучер ваш
опрокинул карету, что вы ранены, а может быть, даже убиты: ведь кругом
ежедневно творятся вещи необычайные и непредвиденные. Стоило этой
мысли забрезжить в моем уме, как она завладела мною безраздельно; экипаж
мой наполнился призраками. Когда подобная горячка охватывает душу,
самые страшные подозрения мигом укореняются в ней; воображение не
знает удержу, неопределенность стократ усиливает опасность, всякое
мрачное предположение тотчас принимается на веру; после двух недель,
проведенных в такой тревоге, жить больше не хочется;
так, делаясь добычей расстояния, рождающего иллюзии, бедное сердце
терзает самое себя; кажется, оно вот-вот разорвется, так и не узнав о
причине убивающего его горя, а если все еще бьется, то лишь для того,
чтобы в тысячный раз претерпеть ту же пытку. Все может случиться, значит,
несчастье уже случилось: вот логика отчаяния!.. Отчаявшаяся душа видит в
собственной тревоге доказательство той беды, вероятность которой и питает
эту тревогу.
Кому неведомы подобные терзания? Но никто не страдает от них так часто и
так сильно, как я. О! душевные муки вселяют в нас страх смерти, ибо смерть
кладет конец лишь мукам телесным.
Вот до чего доводит меня ваша небрежность, ваше нерадение!.. Нет, я не
создан для путешествий; во мне живут два человека: ум мой влечет меня на край
света, чувствительность приказывает сидеть дома. Я странствую по миру так
охотно, словно мне скучно дома;
я привязываюсь к людям так крепко, словно мне не по силам покинуть их родные
края. Как! говорил я себе, покамест я еду в Петербург для собственного
развлечения, в Париже хоронят дорогое мне существо; два эти одновременные
события являлись моему взору во всех ужасных подробностях, ярких, как
иллюзии, и горьких, как правда. От этого детального сравнения моей жизни и ва-
шей смерти волосы у меня на голове стали дыбом, а ноги едва не отнялись;
фантасмагория была столь реальна, что я воспринимал ее всеми пятью чувствами:
не химеры, но объемный мир выступал из небытия по зову моего страдания. Для
нас грезы действительнее яви, ибо у души больше общего с призраками,
рожденными ее воображением, нежели с внешним миром.
Я грезил наяву. Переход от подозрений к уверенности свершился так
стремительно, что я впал в исступление. Я был безутешен;
я испускал вопли ужаса и твердил себе скорбный припев: "Это сон, но сны
нередко оказываются вещими..."
О! если бы правящий нами рок был поэтом, кто захотел бы жить? Богатое
воображение шутит такие жестокие шутки!.. К счастью, рок — орудие в руках
Господа, который больше, чем поэт. Каждое сердце таит в себе собственную
трагедию, как и собственную смерть; однако поэт, живущий в глубине нашей
души,-- пророк, часто путающий тот и этот свет; на земле сбываются далеко не
все его предвещания.
Сегодня утром свежий луговой воздух, красота неба и моря, безмятежность и
однообразие природы по пути в Травемюнде усыпили этот тайный голос и, как по
волшебству, рассеяли те бесконечные грезы, что мучили меня уже три дня кряду.
Если перед моими глазами уже не стоит картина вашей смерти, то не оттого, что я
прислушался к голосу разума; что может сделать разум против посягательств
сверхъестественной силы? Просто я устал от безрассудных страхов и на душу мою
снизошел покой — нежданный, а потому весьма непрочный. Боль, не вызванная
никакой причиной и так же беспричинно стихнувшая, в любую минуту может
воротиться; слово, облако, промелькнувшая птица могут неопровержимо докаяать
мне, что я успокоился напрасно; убедили же меня сходные доводы, что напрасной
была моя тревога.
За последние десять лет Травемюнде украсился многими новыми
постройками, которые, к счастью, не изуродовали его облик. Великолепная дорога,
уютная, как колыбель, ведет от Любека к мо-
64
Письмо четвертое
рю; по этой грабовой аллее, идущей мимо садов и затерянных в зелени деревушек,
почтовые лошади рысцой доставят вас к устью реки. Ни на одном морском берегу
не видел я столь пасторальной картины. Деревни показались мне более
оживленными, чем прежде, хотя места кругом тихие, безлюдные; луга здесь
подходят к самой воде, соленые волны омывают пастбища, по которым гуляют
многочисленные стада.
Эти плоские берега придают Балтийскому морю сходство с озером, а всему
здешнему краю — сверхъестественную безмятежность;
попавший сюда путешественник ощущает себя в Вергилиевых Ели-сейских полях,
населенных счастливыми тенями. Несмотря на бури и рифы, Балтика не внушает
мне тревоги. Воды заливов — коварнейшие из всех морских вод, но они не
потрясают воображение так сильно, как бескрайняя морская гладь; человека,
стоящего на берегу великого Океана, пугает прежде всего идея бесконечности.
В порту Травемюнде звяканье коровьих колокольчиков смешивается со
звоном пароходных колоколов. Это мимолетное вторжение современной
промышленности в жизнь пастушеского края непритязательно, но исполнено
поэзии. Здешний пейзаж осеняет душу целительным покоем; здесь можно не
опасаться наступления современности; хотя кругом — открытая всем взорам и
всем путникам равнина, здесь чувствуешь себя уединенно, как на острове. В этих
широтах покой неотвратим: здесь ум дремлет, а время складывает крылья.
Жители Голштинии и Мекленбурга красивы покойной красотой,
гармонирующей с тихой, безмятежной природой и холодным климатом их родного
края. Здесь все взаимосвязано: свежий цвет лица, ровная почва, монотонность
привычек и пейзажей.
Тяготы рыбной ловли в зимнее время, когда для того, чтобы добраться до
воды, приходится идти не меньше трех миль по льду, перешагивая через страшные
трещины, — единственное, что вносит в скучное существование здешних жителей
некое поэтическое разнообразие. Не будь этих зимних походов, уроженцы
побережья вечно дремали бы подле каминов, укрывшись овчинными
полушубками. Летнее нашествие любителей морских купаний дает крестьянину
возможность заработать деньги на год вперед и, казалось бы, освобождает от
необходимости приниматься зимой за столь опасный и утомительный промысел --
однако не хлебом единым жив человек. Для обитателей Травемюнде зимний лов
рыбы-- излишняя роскошь; добровольно вступая в борьбу с опасностями,
подстерегающими их в это суровое время года, рыбаки зарабатывают деньги на
покупку вещей, не относящихся к числу насущных: перстней, серег, золотых
цепочек для возлюбленных, ослепительных шелковых галстуков для самих себя.
Одним словом, травемюндский рыбак рискует жизнью среди волн и льдов не ради
того, чтобы обеспечить себе пропитание, но ради того, чтобы украсить себя и тех,
кого он любит;
3 А. де Кюстин, т. i
65
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
не будь он существом, стоящим гораздо выше животного, он не подвергал бы себя
атой бесполезной опасности; потребность в роскоши-- следствие благородства
нашей натуры, и заглушить ее способно лишь чувство еще более благородное.
Несмотря на все его однообразие, этот край мне нравится. Кругом
великолепная растительность. Нынче 5 июля, а зелень кажется совсем новой и
свежей; жасмин в садах только-только начинает цвести. Солнце в здешних
ленивых широтах встает поздно, как большой барин, и гостит на небе очень
недолго; весна наступает только в июне, а лето, едва начавшись, тотчас кончается;
впрочем, если лето здесь коротко, то дни длинны. Вдобавок весь этот горизон-
тальный пейзаж, где земля едва заметна, а почти все пространство занято небом,
исполнен некоего величественного покоя; глядя на эту плоскую землю,
расположенную вровень с морем и, кажется, плавно в него переходящую, на эту
гладкую поверхность, незнакомую с разрывами земной коры, на эту равнину,
которой не грозят ни природные, ни общественные катаклизмы, испытываешь
восхищение и нежность, словно перед лицом юного и невинного существа. Здесь я
вкушаю очарование идиллии и отдыхаю от драматического бесстыдства наших
романов и комед...
