Астольф Де Кюстин. Россия в 1839 году (текст не вычитан)
страница №10
...мейстер.Все иностранцы, удостоившиеся высокой чести, собрались в одной из
гостиных, через которую Их Величества должны были проследовать в бальную
залу. Гостиная эта расположена перед заново отделанной длинной галереей,
которую придворные видели после пожара впервые. Прибыв в назначенный час,
мы довольно долго ждали появления государя. Среди нас было несколько фран-
цузов, один поляк, один женевец и несколько немцев. Другую половину гостиной
занимали русские дамы, собравшиеся здесь для
того, чтобы развлекать чужестранцев.
Император принял всех нас с тонкой и изысканной любезностью. С первого
взгляда было видно, что это человек, вынужденный беречь чужое самолюбие и
привыкший к такой необходимости. Все чувствовали, что императору довольно
одного слова, одного взгляда, чтобы составить определенное мнение о каждом из
гостей, а мнение
императора — это мнение всех его подданных.
Желая дать мне понять, что ему не было бы неприятно, если бы я
познакомился с его империей, император благоволил сказать, что, дабы составить
верное представление о России, мне следовало бы доехать по крайней мере до
Москвы и до Нижнего. "Петербург — русский город, — прибавил он, — но это
не Россия".
i8i
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
Эта короткая фраза была произнесена тоном, который трудно забыть, до такой
степени властно, серьезно и твердо он звучал. Все рассказывали мне о
величественном виде императора, о благородстве его черт и стана, но никто не
предупредил меня о мощи его голоса; это голос человека, рожденного, чтобы
повелевать. Голос этот не является плодом особых усилий или длительной
подготовки;
это дар Божий, усовершенствованный в ходе длительного употребления.
Лицо императрицы при ближайшем рассмотрении выглядит весьма
обольстительно, а голос ее настолько же нежен и проникновенен, насколько
властен от природы голос императора.
Она спросила меня, приехал ли я в Петербург как обычный путешественник. Я
отвечал утвердительно.
— Я знаю, вы любознательны, — продолжала она.
— Да, государыня, — отвечал я, — меня привела в Россию моя
любознательность, и по крайней мере на сей раз я не раскаюсь в том, что покорился
страсти к путешествиям.
— Вы полагаете? — переспросила она с очаровательной любезностью.
— Мне кажется, что ваша страна полна вещей столь удивительных, что
поверить в их существование можно, лишь увидев их своими глазами.
— Я надеюсь, что вы увидите много интересного.
— Надежда Вашего Величества ободряет меня.
— Если мы вам понравимся, вы скажете об этом, но напрасно:
вам не поверят; нас знают очень мало и не хотят узнать лучше.
Слова эти, слетевшие с уст императрицы, поразили меня, ибо обличали
озабоченность говорившей. Мне показалось также, что в них она с редкостной
любезностью и простотой выразила свою благосклонность ко мне.
Императрица с первого же мгновения внушает почтение и доверие; видно, что,
несмотря на вынужденную сдержанность речей и придворные манеры, в ней есть
душа, и это несчастье сообщает ей неизъяснимую прелесть. Она больше, чем
Императрица, она — женщина.
Она показалась мне очень уставшей; худоба ее ужасает. Нет человека,
который не признавал бы, что бурная жизнь убивает государыню, однако, веди она
жизнь более покойную, она умерла бы от скуки.
Празднество, начавшееся после того, как мы были представлены,-- одно из
самых пышных, какие мне довелось видеть в своей жизни. Это настоящая феерия,
причем холодноватое великолепие обычных балов оживлялось восторженным
изумлением, какое вызывали у придворных все залы восстановленного за год
дворца; восторги эти придавали происходящему некоторый драматический
интерес. Каждый зал, каждая роспись становились предметом удив-
i8a
Письмо одиннадцатое
ления для самих русских, бывших свидетелями пожара и впервые переступивших
порог этого великолепного здания с тех пор, как по воле земного бога храм его
восстал из пепла. "Какое усилие воли!" — думал я при виде каждой галереи,
каждой мраморной статуи, каждого живописного полотна. Хотя все эти украшения
были восстановлены не далее, как вчера, стилем своим они напоминают то
столетие, когда дворец был построен; все, что представало моим глазам, казалось
мне уже древним; в России подражают всему, даже времени. Чудеса эти внушали
толпе восхищение поистине заразительное; видя триумф воли одного человека и
слыша восклицания других людей, я сам начинал уже куда меньше возмущаться
ценой, в которую стало царское чудо. Если я поддался этому воздействию по
прошествии двух дней, как же снисходительно следует относиться к людям,
рожденным в этой стране и всю жизнь дышащим воздухом этого двора!.. иными
словами, России, ибо все подданные этой огромной империи дышат воздухом
двора. Я не говорю о крепостных, да, впрочем, и они — постольку, поскольку
состоят в сношениях с помещиками,-- испытывают влияние мысли государя,
единовластно одушевляющей империю; для крестьян их хозяин — воплощение
верховного владыки; в России повсюду, где есть люди покорствующие и люди
повелевающие, незримо присутствуют образы императора и его двора.
В других краях бедный человек — либо нищий, либо разбойник;
в России он — царедворец, ибо здесь низкопоклонники-царедворцы имеются во
всех сословиях; вот отчего я говорю, что вся Россия — это двор императора и что
между чувствами русских помещиков и чувствами европейских дворян старого
времени существует та же разница, что и между низкопоклонством и
аристократизмом, между тщеславием и гордостью! одно убивает другое; впрочем,
настоящая гордость повсюду такая же редкость, как и добродетель. Вместо того,
чтобы проклинать низкопоклонников, как делали Бомарше и многие другие,
следует пожалеть этих людей, которые, что ни говори, тоже люди. Бедные
низкопоклонники!.. они вовсе не чудовища, сошедшие со страниц современных
романов и комедий либо революционных газет; они просто-напросто слабые,
развращенные и развращающие существа; они не лучше, но и не хуже других,
однако подвергаются большим искушениям. Скука — язва богачей;
однако она — не преступление; тщеславие и корысть — пороки, для которых двор
служит благодатной почвой,-- сокращают жизнь прежде всего самим придворным.
Но если царедворцы мучимы более сильными страстями, они ничуть не более
порочны, чем все прочие люди, ибо они не искали и не выбирали своего
положения. Наши мудрецы сделали бы важное дело, если бы сумели втолковать
толпе, что ей следует пожалеть обладателей тех фальшивых благ, которым она
завидует.
Я видел людей, танцевавших на том месте, где год назад едва не
183
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 "'ДУ
погибли под обломками дворца они сами и где сложили голову многие другие люди
— сложили голову ради того, чтобы двор смог предаться увеселениям точно в день,
назначенный императором.
Все это казалось мне не столько прекрасным, сколько удивительным;
философические размышления непременно омрачают мне любые русские праздники
и торжества: в других странах свобода рождает веселость, плодящую иллюзии; в
России деспотизм умножает раздумья, прогоняющие очарование, ибо тот, кто
мыслит, не
склонен к восторгам.
Наиболее распространенный в этих краях танец не препятствует задумчивости:
танцующие степенно прохаживаются под музыку;
каждый кавалер ведет свою даму за руку, сотни пар торжественно пересекают
огромные залы, обходя таким образом весь дворец, ибо людская цепь по прихоти
человека, возглавляющего шествие, вьется по многочисленным залам и галереям; все
это называется — танцевать полонез. Один раз взглянуть на это зрелище забавно, но я
полагаю, что для людей, обреченных танцевать этот танец всю жизнь,
бал очень скоро превращается в пытку.
Петербургский полонез возвратил меня во времена Венского конгресса 1814
года, когда я сам танцевал полонез на большом балу. Тогда на европейских
празднествах никто не соблюдал этикета;
величайшие государи развлекались бок о бок с простыми смертными. Случай
поместил меня между российским императором Александром и его супругой,
урожденной принцессой Баденской. Я принимал участие в общем шествии, весьма
смущенный тем, что невольно оказался вблизи этих августейших особ. Внезапно
цепь танцующих пар по непонятной причине остановилась, музыка же продолжала
звучать. Император нетерпеливо перегнулся через мое плечо и очень резко сказал
императрице: "Двигайтесь же!" Императрица обернулась и, увидев за моей спиной
императора в паре с женщиной, за которой он уже несколько лет открыто ухаживал,
произнесла с непередаваемой интонацией: "Вежлив, как всегда!" Самодержец
взглянул на меня и прикусил губу. Тут пары двинулись
вперед — танец возобновился.
Большая галерея, стены которой до пожара были побелены,
а теперь целиком покрыты позолотой, восхитила меня. Несчастье сослужило
хорошую службу императору, обожающему роскошь... я хотел назвать ее царской,
но слово это не выражает в полной мере здешнего великолепия; слово
божественная лучше передает мнение
верховного правителя России о себе самом.
Послы всех европейских держав были приглашены на бал, где могли убедиться
в том, какие чудеса творит российское правительство, столь сурово бранимое
обывателями и вызывающее столь сильную зависть и столь безудержное
восхищение у политиков, людей сугубо практических, которые поражаются в
первую очередь простоте деспотического механизма. Громаднейший дворец в мире,
184
Письмо одиннадцатое
восстановленный за один год,-- какой источник восторгов для
людей, привыкших существовать вблизи трона.
Великих результатов нельзя достичь, не пойдя на великие жертвы; единоначалие,
могущество, власть, военная мощь — здесь все это покупается ценою свободы, а
Франция купила политическую свободу и промышленные богатства ценою
древнего рыцарского духа и старинной тонкости чувств, именовавшейся некогда
национальной гордостью. На смену этой гордости пришли иные добродетели,
менее патриотические, но более всеобщие: человеколюбие, религия, милосердие.
Весь мир признает, что во Франции сегодня куда больше истинно верующих, чем
во времена всемогущества церкви. Желая сохранить достоинства
взаимоисключающие, мы теряем те достоинства, что годны всегда и всюду. Вот
чего не понимают мои соотечественники, притязающие на то, чтобы все
разрушить и одновременно все сберечь. Всякое правительство имеет нужды, с
которыми ему следует смириться и которые ему следует уважать, если оно
не хочет погибнуть.
Мы же хотим быть коммерсантами, как англичане, свободными,
как американцы, ветреными, как поляки в эпоху сеймов, воителями, как русские, и,
следственно, не становимся ничем. Здравый смысл нации состоит в том, чтобы
угадать и выбрать себе цель в согласии со своим духом, а затем решиться на все
жертвы, необходимые для достижения этой цели, поставленной природой и
историей. Именно
в этом — сила Англии.
Франции недостает здравомыслия в идеях и умеренности в желаниях.
Она великодушна, даже смиренна, но она не умеет пускать
в ход и направлять свои силы. Она идет куда глаза глядят. Страна, где со времен
Фенелона только и разговоров, что о политике, и по сей день не имеет ни власти,
ни управления. Все кругом видят зло и оплакивают его, что же до средства от него
избавиться, каждый ищет его, повинуясь голосу собственных страстей, и,
следственно, никто его не находит: ведь страсти способны убедить лишь того, кто
им подвластен.
Тем не менее истинно приятную жизнь можно вести только
в Париже; там люди развлекаются, браня все кругом; в Петербурге же люди
скучают, все кругом расхваливая; впрочем, наслаждение не является целью
жизни; оно не является таковой даже для отдельных
личностей, о нациях же не приходится и говорить.
Как ни раззолочена бальная зала Зимнего дворца, но галерея, где был
сервирован ужин, показалась мне еще более достойной восхищения. Она пока не
совсем отделана, но светильники из белой бумаги, развешанные по случаю бала в
царских хоромах, выглядели так фантастично, что пришлись мне по душе.
Конечно, волшебному дворцу пристало иное освещение, но сегодня здесь было
светло, как днем: мне этого довольно. Благодаря успехам промышленности
i85
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
французы забыли, что такое свеча; в России же, как мне показалось, до сих пор
употребляют самые настоящие восковые свечи. Стол ломится от яств; все на
царском пиру было таким колоссальным, всего было так много, что я не знал, чему
дивиться больше: величию целого или обилию частей. Вокруг одного стола,
накрытого в одной зале, разместилась тысяча человек.
В число всех атих гостей, более или менее блистающих золотом и
брильянтами, входил и киргизский хан, которого я видел утром в церкви вместе с
сыном и свитой; заметил я также и старую царицу Грузии, вот уже три десятка лет
как лишившуюся трона. Несчастная женщина бесславно прозябает при дворе тех,
кто отнял у нее корону. Она внушила бы мне глубочайшую жалость, если бы не
походила так сильно на восковую фигуру из музея Курция. Лицо у нее обветренное,
как у солдата, проведшего жизнь в походах, а наряд смехотворен. Мы слишком
охотно смеемся над несчастьем, когда оно предстает перед нами в уродливом виде;
став смешным, несчастье теряет право на сострадание. Слыша о плененной царице
Грузии, готовишься увидеть красавицу, видишь же нечто противоположное, а ведь
сердце человеческое очень скоро делается несправедливым к тому, что не нравится
глазам: в атом угасании жалости мало великодушия, но, признаюсь, я не мог
сохранять серьезность, заметив на голове у царицы нечто вроде кивера, ук-
рашенного весьма своеобразной вуалью; остальной наряд был выдержан в том же
духе, что и головной убор, причем если все придворные дамы явились на бал в
платьях со шлейфами, то восточная царица надела платье укороченное и расшитое
без всякой меры. Одеяние ее было настолько безвкусно, лицо выражало такую
смесь скуки и низкопоклонства, черты были настолько безобразны, а манеры
настолько неловки, что она вызывала разом и смех, и страх. Повторю еще раз: не
для того мы ездим так далеко, чтобы принуждать себя сострадать людям
неприятным.
Национальный наряд русских придворных дам величественен и дышит
стариной. Голову их венчает убор, похожий на своего рода крепостную стену из
богато разукрашенной ткани или на невысокую мужскую шляпу без дна. Этот
венец высотой в несколько дюймов, расшитый, как правило, драгоценными
камнями, приятно обрамляет лицо, оставляя лоб открытым; самобытный и
благородный, он очень к лицу красавицам, но безнадежно вредит женщинам
некрасивым. Увы, при русском дворе их немало: старики и старухи так дорожат
своими придворными должностями, что ездят ко двору до самой смерти! Вообще,
повторяю, в Петербурге красивые женщины встречаются редко, однако в большом
свете изящество и обаяние с успехом возмещают недостаточную правильность черт
и стройность форм. Впрочем, всеми названными достоинствами обладают
некоторые грузинки. Светила вти блистают среди северных женщин, словно звезды
среди бездонного южного неба. Парадные
i86
Письмо одиннадцатое
платья с длинными рукавами и шлейфом сообщают облику женщин
нечто восточное и радуют глаз.
Одно странное происшествие помогло мне оценить, сколь безупречна
любезность императора.
Во время бала церемониймейстер объяснил нам, иностранцам, впервые
присутствующим на придворном празднестве, какие места за столом следует нам
занять. "Когда танцы прервутся, — сказал он каждому из нас,-- вы пойдете вслед
за всеми в галерею; там вы увидите большой накрытый стол; ступайте направо и
садитесь на
любые свободные места".
В галерее был всего один огромный стол на тысячу персон,
предназначенный для дипломатического корпуса, иностранных гостей и русских
придворных. Однако у дверей справа стоял маленький круглый стол на восемь
персон.
В число гостей-иностранцев входил один женевец, юноша образованный и
остроумный; нынче вечером он представился императору в мундире национального
гвардейца, который русский государь не слишком жалует; тем не менее юный
швейцарец чувствовал себя во дворце, как дома; то ли по природной самоуверен-
ности, то ли по республиканской развязности, то ли по простоте душевной он,
казалось, вовсе не заботился ни об особах, его окружающих, ни о впечатлении, им
производимом. Я завидовал его совершенной непринужденности, мне отнюдь не
свойственной. Впрочем, несмотря на разность нашего поведения, оба мы преуспели
одинаково: император обошелся с нами обоими равно любезно.
Одна опытная и' остроумная особа полушутя, полусерьезно посоветовала мне,
если я хочу произвести благоприятное впечатление на государя, смотреть на него
почтительно и робко. Совет этот был совершенно излишен, ибо я дик от природы:
мне было бы не под силу зайти в хижину угольщика и свести с ним знакомство --
что же говорить об императоре! Немецкая кровь дает себя знать;
итак, сама природа вложила в меня довольно застенчивости и сдержанности,
чтобы успокоить тревогу государя, который был бы так велик, как ему хочется,
если бы меньше пекся о почтительности подданных. Вот новое подтверждение
моей мысли о том, что при русском дворе вся жизнь уходит на генеральные
репетиции! Впрочем, тревога эта не всегда владеет императором. Сейчас я
приведу вам доказательство природного великодушия российского монарха.
Я уже сказал, что женевец, ничуть не разделявший мою старомодную
робость, менее всего заботился о соблюдении приличий. Это понятно: он молод и
исповедует идеи своего века; всякий раз, когда император заговаривал с ним, я не
без зависти любовался его
уверенным видом.
Вскоре, однако, швейцарец подвергнул любезность Его Величества
решительному испытанию. Войдя в пиршественную залу, республиканец,
согласно полученным нами указаниям, двинулся
i87
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
вправо, увидел маленький круглый стол и бесстрашно уселся за него в полном
одиночестве. Несколько мгновений спустя, когда гости заняли свои места за
большим столом, император вместе с несколькими офицерами из числа его
приближенных сел за маленький стол напротив почтенного национального
гвардейца из Женевы. Должен вам сказать, что императрицы за этим столом не
было. Путешественник остался на своем месте, сохраняя ту непоколебимую
уверенность в себе, которая так восхищала меня в нем и которая в этот миг
превратилась в государственную доблесть.
Одного места за маленьким столом недостало, поскольку император не
рассчитывал на девятого сотрапезника. Однако с любезностью, безупречная
элегантность которой стоит деликатности добрых душ, он тихо приказал слуге
принести еще один стул и прибор, что и было исполнено без шума и суеты.
Место мое за большим столом находилось неподалеку от маленького стола, за
которым сидел император, поэтому поступок его не ускользнул от моего внимания,
равно как, впрочем, и от внимания того, кто послужил его причиной. Однако этот
счастливец не только не смутился тем, что занял чужое место и нарушил волю
государя, но невозмутимо продолжил свой разговор с соседями по столу. Быть
может, он поступает так из чуткости, говорил я себе, быть может, он не хочет
привлекать к себе внимания и просто-напросто дожидается мгновения, когда
император встанет из-за стола, чтобы подойти к нему и объясниться. Ничего
подобного!.. Ужин окончился, но мой герой и не подумал попросить прощения,
находя, по всей вероятности, оказанную ему честь вполне естественной. Должно
быть, вечером, возвратясь домой, он бестрепетной рукой занесет в свой дневник:
"ужинал с императором". Впрочем, Его Величество довольно скоро лишил его
этого удовольствия: он встал из-за стола прежде гостей и стал прогуливаться за
нашими спинами, требуя, однако, чтобы никто не трогался с места. Наследник
сопровождал отца:
я видел, как он остановился за спиной английского вельможи маркиза *** и
обменялся шутливыми репликами с юным лордом ***, сыном этого маркиза.
Англичане, которые, как и все прочие гости, продолжали сидеть за столом,
отвечали императору и наследнику, не прекращая трапезы и не поворачиваясь.
Выказав эту английскую вежливость, лорды помогли мне понять, что
российский император держит себя проще, чем иные частные лица.
Я никак не ожидал, что на этом балу испытаю наслаждение, никак не связанное с
лицами и предметами, меня окружавшими;
я говорю о впечатлении, произведенном на меня величественными явлениями
природы. Ртутный столбик поднялся до go градусов, и, несмотря на вечернюю
свежесть, во дворце было очень душно. Выйдя из-за стола, я поспешил укрыться в
амбразуре распахнутого окна. Там, совершенно забыв обо всем, что меня окружает,
я залю-
i88
Письмо одиннадцатое
бовался игрой света, какую можно увидеть только на севере, в чудесные по своей
ясности белые ночи. Черные, тяжелые грозовые тучи полосовали небо; часы
показывали половину первого пополуночи;
в это время года ночи в Петербурге так коротки, что их едва успеваешь заметить;
утренняя заря уже занималась над Архангельском; ветер стих, и в просветах между
неподвижными тучами белело небо; казалось, серебристые клинки рассекают
наброшенное на него плотное шитье. Свет небес отражался в невских водах,
пребывавших в полной неподвижности, ибо волны залива, все еще волнуемого
давешней бурей, шли навстречу течению реки и останавливали его, придавая
поверхности Невы сходство с молочным морем или перламутровым озером.
Передо мной простиралась большая часть Петербурга с его набережными и
шпилями; то была картина, достойная кисти Брейгеля Бархатного. Краски этой
картины не поддаются описанию;
главы собора Святого Николая синели на фоне белого неба; над портиком Биржи --
греческого храма, с театральной помпезностью возведенного на оконечности
одного из островов, в том месте, где река разделяется на два главных рукава,-- еще
сверкали остатки иллюминации; освещенные колонны здания, безвкусность
которого не была заметна в такой час и на таком расстоянии, отражались в реке,
рисуя на ее белой поверхности золотистый фронтон и перистиль; весь город,
казалось, окрасился в тот же синий цвет, что и собор Святого Николая, и
уподобился заднему плану, который часто встречается в картинах старых мастеров;
эта фантастическая картина, написанная на ультрамариновом фоне в позолоченной
раме окна, каким-то сверхъестественным образом противоречила роскошному
убранству и искусственному освещению дворца. Казалось, будто город, небо, море,
вся природа, соперничая с дворцом, желали по-своему отпраздновать свадьбу
дочери того, кто повелевает всеми этими просторами. Вид неба был настолько
поразителен, что человек с воображением мог бы счесть, что во всей Российской
империи, от Лапландии до Крыма и Кавказа, от Вислы до Камчатки, царь небесный
подает какой-то знак царю земному. Северное небо щедро на предзнаменования. Во
всем этом таилось нечто удивительное и даже прекрасное.
Я все глубже и глубже погружался в созерцание, как вдруг нежный и
проникновенный голос пробудил меня от грез.
— Что вы здесь делаете? — спросил голос.
— Сударыня, я восхищаюсь; сегодня я только это и делаю. Я поднял глаза и
увидел императрицу. Мы были одни в амбразуре этого окна, напоминавшего
открытую беседку над Невой.
— Что до меня, — сказала императрица, — то я задыхаюсь; это куда менее
поэтично. Впрочем, у вас есть все основания восхищаться этим видом; он в самом
деле великолепен.
Она принялась смотреть в окно вместе со мной.
189
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
— Я уверена,-- продолжала она,-- что во всем этом дворце мы единственные,
кто обращает внимание на эту игру света.
— Все, что я вижу здесь, ново для меня, сударыня; я никогда не прощу себе,
что не приехал в Россию, когда был молод.
— Сердце и воображение всегда молоды.
Я не осмелился отвечать, ибо императрица точно так же, как и я, уже вовсе не
молода, и мне не хотелось напоминать ей об этом;
у меня могло недостать времени и храбрости уверить ее, что бег времени не
должен ее печалить, ибо ей есть откуда черпать утешение. Покидая меня, она
сказала с присущим ей изяществом: "Я сохраню в памяти этот вечер, когда
страдала и восхищалась вместе с вами". Затем она добавила: "Я не ухожу, мы еще
увидимся".
Я близок с польским семейством, к которому принадлежит женщина,
пользующаяся особым расположением императрицы. Баронесса***, урожденная
графиня***, воспитывавшаяся в Пруссии вместе с дочерью короля, последовала за
принцессой в Россию и никогда не разлучалась с нею; она вышла замуж в
Петербурге, где живет на положении подруги императрицы. Подобное постоянство
чувства делает честь им обеим. По-видимому, баронесса*** сказала обо мне
императору и императрице несколько добрых слов, а моя природная скромность --
лесть особенно тонкая оттого, что невольная, — довершила мой триумф.
Выходя из пиршественной залы и направляясь в бальную, я снова подошел к
окну. На сей раз оно выходило во внутренний двор, и здесь глазам моим предстало
зрелище совсем иного свойства, хотя и столь же неожиданное и удивительное, что
и заря над Петербургом. То был внутренний двор Зимнего дворца, квадратный, как
и двор Лувра. Покуда длился бал, двор этот постепенно заполнялся народом; тем
временем сумерки рассеялись, взошло солнце; глядя на эту немую от восхищения
толпу — этот неподвижный, молчаливый и, так сказать, завороженный роскошью
царского дворца народ, с робким почтением, с некоей животной радостью
вдыхающий ароматы господского пира, — я ощутил радость. Наконец-то я увидел
русскую толпу; там внизу собрались одни мужчины; их было так много, что они
заполнили весь двор до последнего дюйма... Однако развлечения народа,
живущего в деспотических странах, не внушают мне доверия, если совпадают с
забавами монарха; я убежден, что единственные неподдельные чувства, живущие в
груди людей при самодержавном правлении, — это страх и подобострастие у
низших сословий, гордыня и лицемерное великодушие — у высших.
На петербургском празднестве я то и дело вспоминал путешествие
императрицы Екатерины в Крым и выстроенные вдоль дороги, в четверти лье одна
от другой, деревни, состоящие из одних раскрашенных фасадов; их возвели здесь
из досок, дабы уверить победоносную государыню в том, что в се царствование
посреди пустыни выросли деления. Подобные мысли до сих пор владеют русскими
IQO
Письмо одиннадцатое
умами; всякий стремится скрыть от взоров победителя свои беды и явить его очам
сплошное благоденствие. Дабы угодить тому, кто, по всеобщему убеждению,
желает и добивается всеобщего блага, люди ополчаются против истины, грозя ей
заговором улыбок. Император — единственный живой человек во всей империи;
ведь есть — еще не значит жить!..
Следует, однако, признать, что народ, толпившийся во дворе, оставался там,
можно сказать, по доброй воле; мне показалось, что никто не принуждал этих
простолюдинов собраться под окнами императора и притворяться веселыми;
значит, они и впрямь веселились, но источником их веселья были забавы господ,
они веселились зело печально, как говорит Фруассар. Впрочем, прически женщин
из простонародья, ослепительные шерстяные или шелковые пояса мужчин в
русских, то есть персидских, кафтанах прекрасного сукна, многообразие красок,
неподвижность людей — все это вместе напоминало мне огромный турецкий
ковер, которым покрыл двор тот волшебник, что творит все здешние чудеса.
Партер из голов — вот прекраснейшее украшение императорского дворца в
первую брачную ночь его дочери; российский монарх был того же мнения, что и я,
ибо любезно обратил внимание иностранцев на эту молчаливую толпу, одним
своим присутствием доказывавшую, что она разделяет с государем его радость.
Тень народа преклоняла колени перед невидимыми богами. Их Величества суть
божества этого Элизиума, обитатели которого, обрекшие себя на смирение, с
восторгом вкушают блаженство, составленное из лишений и жертв.
Я замечаю, что веду здесь такие речи, какие в Париже ведут радикалы; в
России я стал демократом, но это не помешает мне оставаться во Франции
убежденным аристократом; все дело в том, что крестьянин, живущий в
окрестностях Парижа, или наш мелкий буржуа куда более свободны, чем помещик
в России. Только тот, кто путешествовал, знает, до какой степени подвержено
человеческое сердце оптическим обманам. Наблюдение это подтверждает мысль
госпожи де Сталь, сказавшей, что всякий француз "либо завзятый якобинец, либо
неистовый роялист".
Я возвратился к себе, ошеломленный величием и щедростью императора и
изумленный бескорыстным восхищением, с каким народ глядит на богатства,
которых он не имеет, которых у него никогда не будет и которым он даже не
осмеливается завидовать. Если бы я не знал, сколько самовлюбленных
честолюбцев плодит ежедневно свобода, я с трудом поверил бы, что деспотизм
мог породить столько бескорыстных философов.
ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ
Примечание.-- Суета петербургской жизни.-- Никакой толпы.-- Истинно русский
император.-- Императрица, приветливость ее.-- Какое значение придают в
России мнению чужестранцев. — Сравнение Парижа с Петербургом. --
Определение учтивости. — Празднество в Михайловском замке.-- Великая княгиня
Елена.-- Беседа с нею.-- Блеск балов, куда мужчины являются в мундирах. --
Искусная иллюминация. — Освещенная зелень. — Музыка вдали.-- Боскет в
галерее замка.-- Фонтан в бальной зале.-- Экзотические растения.-- Убранство
из одних зеркал.-- Танцевальная зала.-- Приют императрицы.-- Следствие
демократии.-- Что подумают на сей счет наши потомки.-- Примечательная
беседа с императором.-- Его склад ума.--- Тайна России разгадана.-- Работы,
предпринятые императором в Кремле. — Участливость его. — Забавный анекдот
в примечании. — Английская учтивость.-- Бал, данный императрицей в честь
семейства Д***.-- Портрет одного француза. — Г-н де Барант. — Обер-камергер.
— Оплошность одного из его подчиненных. — Суровый выговор, полученный им от
императора. — Как затруднительно что-либо осмотреть в России.
ПРИМЕЧАНИЕ
Письмо, которое вы сейчас прочтете, доставил из Петербурга в Париж
надежный человек, а мой друг, кому было оно адресовано, сохранил его для меня
ввиду некоторых подробностей, показавшихся ему занятными. Тон его, более
хвалебный, нежели в тех письмах, какие остались у меня, объясняется тем, что
чрезмерная откровенность могла бы в известных обстоятельствах
скомпрометировать лицо, любезно вызвавшееся доставить мой отчет по
назначению. Оттого я полагал, что в письме этом — но только в нем одном --
обязан преувеличить добро и сгладить зло; я почел своим долгом сделать это
признание, ибо в сочинении, единственная ценность которого состоит в
добросовестности и точности, малейшее притворство было бы просчетом. Вымысел
портит рассказ путешественника по той же самой причине, по какой
действительный факт уродует вымышленное произведение, будучи включен в него,
а значит, более или менее искажен.
IQ2
Письмо двенадцатое
Итак, мне бы хотелось, чтобы письмо это вы читали несколько более
осмотрительно, нежели другие, а главное — не обошли вниманием примечания к
нему, которые служат к его исправлению.
Петербург, ig июля 1839 года
Поверите ли? уже пять дней как получил я ваше письмо от 1-го июля и до
сих пор, без преувеличения, не имел ни минуты, чтобы вам ответить. Я мог бы
выкроить время только по ночам, но при той изнурительной лапландской жаре,
какая теперь стоит, не спать
было бы опасно.
Надобно быть русским и даже самим императором, чтобы выдержать
утомление от нынешней петербургской жизни: по вечерам тут задают празднества,
какие увидишь единственно в России, по утрам принимают поздравления при
дворе, устраивают церемонии, приемы или же публичные торжества, морские и
сухопутные парады; на Неве в присутствии всего .двора, а с ним и всего города,
спущен на воду i ао-пушечный корабль; — вот что поглощает все мои силы и
влечет любопытство. Когда дни так насыщенны, становится не до писем.
Я говорю, что весь город и двор собрались посмотреть, как
спускают на воду Невы корабль, самый большой, какой бороздил когда-либо эту
реку,-- но не подумайте, будто из-за этого на морском празднике была толпа.
Русским менее всего недостает простора, и он же более всего им вредит; четыре-
пять сотен тысяч человек, что живут в Петербурге, не заселяя его, теряются в
обширных пределах этого необъятного города с сердцем из гранита и меди, телом
из штукатурки и извести и оконечностями из крашеных бревен и гнилых досок.
Досками этими, вместо городских стен, обнесено пустынное болото *. Этот город
— колосс на глиняных ногах; в сказочном великолепии своем он не похож ни на
одну из столиц цивилизованного мира, даром что возводился в подражание им
всем;
но человек напрасно пускается искать для себя образцы на краю света — почва и
климат властвуют над ним, понуждая создавать что-то новое, даже если хочется
ему всего лишь повторить древних.
Я видел Венский конгресс, но не припомню собрания, которое бы роскошью
драгоценностей и платьев, разнообразием и пышностью мундиров либо стройной
величавостью целого могло сравниться с празднеством, что устроил император
по случаю бракосочетания своей дочери,-- вечером, в том самом Зимнем дворце,
какой годом раньше сгорел и восстал из пепла по слову одного-сдинствен-
ного человека.
Петр Великий не умер! Нравственная сила его по-прежнему
жива и по-прежнему деятельна: Николай — первый истинно рус-ский государь,
правящий Россией после основателя ее столицы.
* Набережные Невы — гранитные, купол собора Св. Исаака — медный, Зимний
дворец и Александрийский столп выполнены из прекрасного камня, мрамора и гранита,
статуя Петра I отлита из меди.
7 А. де Кюстин, т. i 193
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
Когда бал, данный при дворе в честь бракосочетания великой княжны Марии,
близился к концу, императрица послала дежурных офицеров отыскать меня среди
танцующих, но они с четверть часа не могли этого сделать, ибо я, по своему
обыкновению, держался в стороне. Я был целиком поглощен красотою неба и,
застыв у того самого окна, где оставила меня императрица, любовался ночью. После
ужина я лишь на миг покинул это место, чтобы оказаться на пути следования Их
Величеств, но, не будучи замечен ими, возвратился назад и с некоего подобия
кафедры созерцал в свое удовольствие поэтическое зрелище — рассвет над
огромным городом во время придворного бала. Офицеры, что получили приказ меня
найти, наконец обнаружили мое укрытие и поспешили проводить меня к
императрице. Она ожидала меня и была столь добра, что произнесла в виду всего
двора:
— Я уже очень давно спрашиваю о ваге, господин де Кюстин, почему вы
бежите меня?
— Я дважды стоял на пути следования Вашего Величества, Ваше Величество
меня не видели.
— Вы сами виноваты, я искала вас с тех пор, как вернулась в бальную залу.
Мне хочется, чтобы вы непременно все здесь увидали в подробностях, дабы ваше
мнение о России перевесило мнение глупцов и недоброжелателей.
— Я далек от того, чтобы приписывать себе подобную власть, государыня; но
когда бы впечатления мои могли передаваться другим, скоро Франция взирала бы на
Россию как на сказочную страну.
— Вам не следует держаться только внешности вещей, вы должны оценить суть
их, вы наделены всеми необходимыми для этого дарованиями. Прощайте, я хотела
только пожелать вам покойной ночи, жара меня утомляет; не забудьте сказать,
чтобы вас провели по моим новым покоям, их переделали по замыслу императора. Я
распоряжусь, чтобы вам все показали самым подробным образом.
После ее ухода я стал предметом всеобщего любопытства и изъявлений
благорасположения со стороны присутствующих.
Эта придворная жизнь мне настолько в новинку, что забавляет меня; я словно
путешествую во времени: мне кажется, будто я в Версале и перенесся на столетие
назад. Великолепная учтивость здесь — естественное свойство человека; как
видите, Петербург весьма далеко отстоит от нашей страны, какова она сегодня. В
Париже есть пышность, богатство, даже изысканность, но нет более ни величия, ни
обходительности; начиная с первой революции, мы живем в завоеванной стране, где
укрылись вместе, кто как смог, и грабители, и ограбленные. Для того, чтобы быть
вежливым, надо иметь что отдавать: вежливость есть искусство жаловать других
преимуществами, которыми обладаешь сам, — своим умом, богатством, высоким
положением, влиянием и любым иным способом доставлять удовольствие; быть
вежливым — значит уметь с прият-
194
Письмо двенадцатое
ностью оделять дарами и принимать их; но когда ничто никому не принадлежит
наверное, никто ничего не может и дать. Во Франции теперь ничем нельзя
обменяться полюбовно, все надо вырывать у людей, одержимых честолюбием или
страхом. Ум ценится лишь постольку, поскольку можно извлечь из него выгоду, и
даже беседа вдруг прерывается, едва ее перестает оживлять тайный расчет.
Уверенность в своем положении есть первое условие обходительности в
общественных отношениях и источник остроумных мыслей
в беседе.
Вчера, почти не успев отдохнуть после придворного бала, я побывал еще на
одном празднестве — в Михайловском замке, у великой княгини Елены, невестки
императора, супруги великого князя Михаила и дочери князя Павла
Вюртембергского, живущего в Париже. Она слывет одной из утонченнейших дам в
Европе; беседа с нею до крайности увлекательна. Я имел честь быть ей
представленным перед балом — в ту первую минуту она сказала мне всего
несколько слов, но в продолжение вечера не раз доставила мне случай говорить с
нею. Вот что запомнилось мне из ее приветливых речей:
— Мне говорили, что у вас и в Париже, и в загородном доме
собирается весьма приятное общество.
— Да, Ваше Высочество, я люблю остроумных людей, и беседа с ними
составляет самое большое мое удовольствие; однако я не мог и предположить, что
Вашему Императорскому Высочеству известны
такие подробности.
— Мы знаем Париж, и нам известно, что лишь немногие из
живущих там глубоко понимают нынешние времена, сохраняя при этом память о
прошлом. Должно быть, люди именно такого склада ума и бывают у вас. Многих из
тех, кого вы привыкли у себя видеть, мы любим по их сочинениям, особенно
госпожу Гэ и ее дочь,
госпожу де Жирарден.
— Это дамы весьма остроумные и образованные; я имею счастье
быть их другом.
— Ваши друзья — люди незаурядного ума.
Почитать своей обязанностью скромничать за других — вещь редчайшая, и
все же в тот миг я испытал именно подобное редкостное чувство. Вы скажете, что
из всех видов скромности эту выказывать легче всего. Можете потешаться надо
мной сколько угодно, я говорю истинную правду: мне казалось, что я поступил бы
неделикатно, если бы с излишней откровенностью обрек своих друзей
восхищению, выгодному для моего самолюбия. В Париже я бы высказал
напрямик все, что думаю; в Петербурге же я боялся выглядеть человеком,
который под предлогом, будто воздает по справедливости другим, нахваливает
сам себя. Великая княгиня
продолжала расспросы:
— Мы с большим удовольствием читаем книги госпожи Гэ, что
вы о них думаете?
195
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
— Я думаю, Ваше Высочество, что в них изображено общество прошедших
времен, и изображено особой, знающей в нем толк.
— Отчего госпожа де Жирарден ничего больше не пишет?
— Госпожа де Жирарден — поэт, Ваше Высочество, а для поэта молчать
значит трудиться.
— Надеюсь, что именно такова причина ее молчания, ибо жаль было бы, если
бы она, с ее наблюдательностью и прекрасным поэтическим даром, писала отныне
лишь статьи-однодневки *.
В беседе этой мне пришлось взять себе за правило только слушать и отвечать;
но я готовился к тому, что великая княгиня назовет другие имена, еще раз польстив
моей патриотической гордости и подвергнув мою сдержанность касательно друзей
новым испытаниям.
Я обманулся в своих ожиданиях; жизнь великой княгини протекает в стране
образцового такта, и она, конечно, лучше моего знает, что следует и чего не
следует говорить; равно опасаясь смысла и моих слов, и моего молчания, она
больше не возвращалась к разговору о нашей современной литературе.
Есть имена, самый звук которых способен смутить то душевное равновесие и
единообразие в мыслях, к какому принуждает деспотия всякого, кто хочет жить
при русском дворе.
Все это я прошу вас прочесть госпоже Гэ и госпоже де Жирарден: у меня нет
сил повторить свой рассказ в другом письме, да и времени нет кому-либо писать.
Но все же мне хочется, чтобы больше к этому не возвращаться, описать вам те
волшебные праздники, на которых мне случается здесь бывать каждый вечер.
У нас балы обезображены унылыми фраками мужчин, тогда как петербургским
салонам особенный блеск придают разнообразные и ослепительные мундиры
русских офицеров. В России великолепие женских украшений сочетается с
золотом военного платья, и кавалеры не кажутся подручными аптекаря или
писарями, служащими у адвокатов своих дам.
Наружный фасад Михайловского замка, выходящий в сад, украшен по всей
длине портиком в итальянском духе. Вчера, воспользовавшись аб-градусной
жарой, меж столбов на этой внешней галерее развесили связки лампионов
необычного вида. Лампионы были бумажные и имели форму тюльпанов, лир,
ваз...-- зрелище изысканное и новое.
Мне говорили, что для каждого своего празднества великая княгиня Елена
придумывает нечто нигде более не виданное; подобная слава, должно быть, ей в
тягость, ибо поддерживать ее непросто. К тому же княгиня с ее красотой и умом,
известным всей Европе изяществом манер и умением вести интересную беседу,
показалась мне принужденнее и скованнее, чем остальные представительницы
* Беседа повторена мною слово в слово. 196
Письмо двенадцатое
императорской фамилии. Иметь при дворе репутацию остроумной женщины --
тяжкое бремя. Княгиня изысканна и утонченна, но вид у нее скучающий; быть
может, родись она с толикой здравого смысла и невеликим умом, не получи
никакого воспитания и останься немецкой принцессой, погруженной в
однообразные будни мелкого княжества, ее жизнь сложилась бы счастливее. Меня
пугает удел великой княгини Елены — почитать французскую словесность при
дворе императора Николая.
Свет от связок лампионов живописнейшим образом отражался в колоннах
дворца и падал даже на деревья в саду; там было людно. На петербургских
празднествах люди служат украшением, подобно тому как собрание редких
растений красит оранжерею. Несколько оркестров в глубине сада играли военную
музыку, с восхитительной гармонией перекликаясь вдали. Купы деревьев,
подсвеченные фонариками, выглядели прелестно — ничего нет волшебное
освещенной
зелени в прекрасную ночь.
Внутренность большой галереи, где были устроены танцы, восхищала пышным
убранством; полторы тысячи кадок и горшков с редчайшими цветами составляли
благоухающий боскет. У оконечности залы, в самой гуще зарослей экзотических
растений, виднелся бассейн с прохладной, прозрачной водой, откуда била
неиссякающая струя. В свете множества свечей водяные брызги блестели, словно
алмазная пыль, и освежали воздух, без устали волнуемый огромными, влажными
от дождя пальмовыми ветвями и банановыми листьями, посверкивающими
росой,-- вихрь вальса стряхивал ее жемчуга на мох благоухающего боскета. Все
эти чужеземные растения, корни которых были укрыты ковром зелени, казалось,
росли здесь на родной своей почве, и вереница танцующих дам и кавалеров Севера
чудесным образом прогуливалась под сводами тропического леса. Я не понимал,
сон это или явь. Во всем была не просто роскошь — но поэзия. Сияние этой
дивной галереи было стократ усилено таким множеством зеркал, какого прежде
мне не приходилось видеть нигде. Окна, выходящие на портик, чье искусное
освещение я вам уже описывал, были открыты, поскольку в эту летнюю ночь
стояла сильнейшая жара; но все проемы, кроме тех, что служили выходом, были
забраны огромными позолоченными экранами с цельными зеркалами, основание
которых скрывалось среди корзин, полных цветов; размеры этих зеркал в
золоченых рамах, оттененных бессчетным количеством свечей, показались мне
удивительными. Я словно видел перед собой врата волшебного замка. Зеркала,
призванные заслонить отверстия окон, входили в них, подобно кусочкам мозаики;
то были брильянтовые занавеси с золотою каймой. Заметьте притом, что галерея
весьма значительной высоты, и оконные рамы в ней широки чрезвычайно. Зеркала
заполняли проемы, но не перекрывали до конца тока воздуха, ибо между экранами
и открытыми створками была оставлена щель
197
Астольф де Кюстин Россия в
1839 "МУ
в несколько дюймов, неприметная для глаза, однако достаточная 1 для того, чтобы в
зале стало прохладнее. С противоположной от садовой галереи стороны тоже
установили зеркала в золоченых рамах, такой же величины, как и в
соответствующих оконных i проемах. Зала эта длиною в полдворца. Можете себе
представить, ' какой эффект производит подобное великолепие. Попав сюда, вы I
переставали понимать, где находитесь; границы залы стерлись, кругом было только
пространство, свет, позолота, цветы, отражение, иллюзия; движение толпы и сама
толпа умножались до бесконечности. Любой из актеров на этой сцене превращался в
сотню — таков был эффект зеркал. Сей хрустальный дворец, не ведающий тени,
создан для празднеств; мне казалось, что как только закончится бал, исчезнут и зала,
и танцующие пары. Я никогда не видел ничего прекраснее; однако сам бал походил
на все прочие балы и не вязался с необыкновенным убранством здания. Меня
удивляло, отчего этот народ танцоров не изобретет чего-нибудь нового и не
представит на театре, столь отличном от всех иных мест, где принято танцевать и
скучать, делая вид, будто вам очень весело. Мне бы хотелось наблюдать здесь
кадрили, сюрпризы, неожиданные выходы, балеты, передвижные театры. По-моему,
в средние века воображение играло большую роль в придворных развлечениях. При
мне в Михайловском замке танцевали одни полонезы, вальсы да те выродившиеся
контрдансы, какие на французско-русском наречии именуются кадрилями; даже
мазурки в Петербурге танцуют не так живо и изящно, как в Варшаве. Русской
важности никак не ужиться с бойкими, полными самозабвенного пыла истинно
польскими танцами.
После каждого полонеза императрица присаживалась отдохнуть в душистой
сени галереи, которую я вам описал; там она укрывалась от жары; в эту летнюю
грозовую ночь в иллюминированном саду было так же душно, как во дворце.
Во время празднества я на досуге сравнивал две наши страны, и наблюдения
мои оказались не в пользу Франции. Демократия по долгу своему разрушает
упорядоченность большого собрания людей; празднику же в Михайловском замке
особую красоту придавали всевозможные почести и хлопоты, предметом которых
была государыня. Для изысканных развлечений королева необходима; но равенство
имеет столько других преимуществ, что ради него можно и пожертвовать роскошью
удовольствий; именно так и поступаем мы во Франции — похвальное бескорыстие;
боюсь только, как бы наши потомки, когда настанет их черед наслаждаться
усовершенствованиями, какие уготовили им чересчур великодушные предки, не
пришли к иному мнению. Кто знает, не скажут ли про нас эти поколения, очнувшись
от заблуждений: "Поддавшись ложному красноречию, они сделались тайными
фанатиками и обрекли нас на явное Ничтожество"?
198
Письмо двенадцатое
Но что бы там ни сталось с американским будущим, которое многие пророчат
Европе, я не устану призывать вас восхищаться празднеством в Михайловском
замке. Восхищайтесь же им изо всех ваших сил — и тем, что я описываю, и тем, что
не умею изобразить.
Перед ужином императрица, восседавшая под балдахином из редкостных
растений, сделала мне знак приблизиться, и не успел я повиноваться, как к
волшебному бассейну, чья бьющая вверх струя освещала нас бриллиантовой
россыпью и освежала благовонными испарениями, подошел сам император. Взяв
меня за руку, он подвел меня к креслам своей супруги, остановившись в нескольких
шагах от нее; здесь ему было угодно долее четверти часа беседовать со мною о
различных интересных предметах: государь этот говорит с вами отнюдь не так, как
большинство государей — единственно для того,
чтобы все видели, что он с вами говорит.
Первым делом он в нескольких словах похвалил красоту и стройный порядок
празднества. Я отвечал, что "удивляюсь, как он, ведя жизнь столь деятельную, умеет
найти время для всего, и даже для того, чтобы разделить удовольствия толпы".
— По счастью, — продолжал он, — механизм управления в моей стране
весьма прост; когда бы при наших расстояниях, создающих трудности во всем,
правление было сложным по форме, для него
недостало бы головы одного человека.
Я был поражен и польщен такой откровенностью; император, лучше чем кто-
либо понимая, о чем ему не говорят, произнес в ответ
на мои мысли:
— Я потому так разговариваю с вами, что знаю — вы можете
меня понять; мы продолжаем дело Петра Великого.
— Он не умер, Ваше Величество, его гений и воля по-прежнему
правят Россией.
Когда прилюдно беседуешь с императором, вокруг собирается
множество царедворцев, но держатся они на почтительном расстоянии, так что
никто не может слышать слов повелителя, на которого,
однако, устремлены все взоры.
Если государь удостаивает вас беседы, вы попадаете в затруднительное положение,
но отнюдь не из-за него, а из-за придворных.
Император продолжал:
— Исполнять эту волю весьма непросто; всеобщая покорность
заставляет вас думать, будто у нас царит единообразие — избавьтесь от этого
заблуждения; нет другой страны, где расы, нравы, верования и умы разнились бы
так сильно, как в России. Многообразие лежит в глубине, одинаковость же — на
поверхности: единство наше только кажущееся. Вот, извольте взглянуть,
неподалеку от нас стоят двадцать офицеров; из них только двое первых русские, за
ними трое из верных нам поляков, другие частью немцы; даже киргизские ханы,
случается, доставляют ко мне сыновей, чтобы те воспитывались среди моих
кадетов, вон один из них,-- с этими
'99
Астольф де Кюстин Россия
в 1839 году
словами он указал мне пальцем на маленькую китайскую обезьянку в диковинном
бархатном костюме, с ног до головы усыпанную золотом; на голове у юного азиата
красовалась высокая прямая шапка с острым верхом и большими, загнутыми
кверху круглыми отворотами, похожая на шутовской колпак.
— Вместе с этим мальчиком здесь воспитываются и получают образование за
мой счет двести тысяч детей.
— В России все делается с размахом. Ваше Величество, здесь все огромно.
— Даже слишком огромно для одного человека.
— Но какой человек был когда-либо ближе к своему народу?
— Вы имеете в виду Петра Великого?
— Нет, Ваше Величество.
— Надеюсь, в своем путешествии вы не ограничитесь только Петербургом.
Что еще намерены вы повидать в моей стране?
— Я хотел бы уехать сразу после празднества в Петергофе, Ваше Величество.
— И куда же?
— В Москву и в Нижний.
— Хорошо; однако вы слишком рано отправляетесь в путь: вы уедете из
Москвы прежде, чем туда прибуду я, а мне бы доставило большое удовольствие
вас видеть.
— Слова Вашего Величества переменят мои планы.
— Тем лучше, мы вам покажем, какие работы предприняты нами в Кремле.
Моя цель — сделать эти старинные постройки более подходящими для нынешнего
их употребления; слишком маленький дворец стал для меня неудобен; вы получите
также приглашение на любопытную церемонию на Бородинском поле: я должен
заложить первый камень памятника...
