Астольф Де Кюстин. Россия в 1839 году (текст не вычитан)
страница №14
...ть, действует заодно с человеком,окружая ошеломленного путешественника иллюзиями. Пей-' заж этот плоский,
холодный, но весьма впечатляющий, и к унынию" его'проникаешься почтением.
256
Письмо пятнадцатое
Растительность не придает сколько-нибудь значительного разнообразия
ландшафтам Ингрии; в садах она совершенно искусственна, в сельской же
местности это редкие купы берез тоскливо-зеленого цвета и аллеи тех же деревьев,
что насажены вместо границ между болотистыми лугами, лесами с чахлыми и
узловатыми деревьями и пашней, не родящей пшеницу,-- ибо что же может уро-
диться на шестидесятом градусе широты?
Когда я думаю, сколько препятствий пришлось одолеть человеку, чтобы
создать здесь общество, возвести город, сделать это, как говорили Екатерине,
медвежье и волчье логово обиталищем не одного государя и содержать их здесь с
пышностью, подобающей тщеславию великих правителей и великих народов, то
любой латук и любая роза вызывает у меня желание воскликнуть "о, чудо!". Если
Петербург — это раскрашенная Лапландия, то Петергоф — дворец Армиды под
стеклянным колпаком. Когда взору моему предстает столько роскоши, изящества и
блеска, а при этом я вспоминаю, что несколькими градусами севернее год состоит
из одного дня, одной ночи и пары сумерек, каждые в три месяца длиною, я
перестаю верить, что нахожусь под открытым небом. И вот тут-то я не могу не
приходить в восхищение!!
Торжеством человеческой воли я восхищаюсь всюду, где вижу его, — что
отнюдь не ставит меня перед необходимостью восхищаться слишком часто.
По императорскому парку в Петергофе можно проехать в карете целое лье и
не попасть дважды в одну и ту же аллею; и вот представьте себе этот парк, весь
залитый огнями. Здесь, в стране льдов, лишенной естественного света,
иллюминации являют собою настоящее зарево пожара; можно подумать, будто
ночь должна вознаградить людей за дневной сумрак. Деревья исчезают в убранстве
бриллиантов; лампионов в каждой аллее столько же, сколько листьев: это Азия,
только не реальная, современная Азия, а сказочный Багдад из "Тысячи и одной
ночи" или еще более сказочный Вавилон Семирамиды.
Говорят, в день чествования императрицы из Петербурга отправляются шесть
тысяч экипажей, тридцать тысяч пешеходов и бессчетное количество лодок, и все
эти полчища по прибытии в Петергоф встают вокруг него лагерем. В этот день и в
этом месте я единственный раз видел в России толпу. Гражданский бивуак в
военной стране — одна из достопримечательностей. Это не значит, что на
празднестве не было армии: вокруг местопребывания государя и государыни
расквартирована также часть гвардии и кадетский корпус; и все эти люди --
офицеры, солдаты, торговцы, крепостные, господа, знать, вместе бродят по рощам,
откуда двести пятьдесят тысяч лампионов изгнали ночную тьму.
Мне назвали именно эту цифру, ее я вам и повторяю наугад, ибо по мне что
двести тысяч, что два миллиона — все едино; глазомера
9 А. де Кюстин, т. i
257
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
у меня нет, и я знаю только одно: естественное освещение северного дня меркнет
перед искусственным светом, который излучает это огненное море. В России
император затмевает солнце. В эту летнюю пору ночи снова вступают в свои
права, они быстро удлиняются, и вчера, не будь иллюминации, под сводами
широких аллей петергофского парка на несколько часов воцарилась бы полная
темнота.
Еще говорят, что все лампионы в парке зажигают за тридцать пять минут
тысяча восемьсот человек; та часть иллюминации, какая обращена к замку,
загорается за пять минут. Она, среди прочего, охватывает и канал, расположенный
напротив центрального балкона дворца и уходящий далеко в парк, по прямой, в
направлении моря. Эта перспектива поистине завораживает: водная гладь обрам-
лена столькими фонарями и отражает столь яркий свет, что сама кажется
огненной. Быть может, у Ариосто достало бы блеска и воображения, дабы описать
вам на языке волшебства подобные чудеса;
все это дивное море света используется здесь со вкусом и выдумкой;
разным группам лампионов, удачно разбросанным среди листвы, придана
оригинальная форма: тут есть цветы величиною с дерево, солнца, вазы, беседки из
виноградных лоз — копии итальянских pergole *, обелиски, колонны, узорные, на
мавританский манер, стены, — словом, у вас перед глазами проходит целый
фантастический мир, но взор ваш ни на чем не задерживается, ибо чудеса сменяют
друг друга с невероятной быстротой. От огненных крепостных укреплений
отвлекают вас драпировки, кружева из драгоценных камней; все сверкает, все
горит, все — пламя и брильянт; боишься, как бы это великолепное зрелище не
оставило по себе, словно пожар, кучу пепла.
Но самое поразительное, что видно из дворца, это все же большой канал,
похожий на застылую лаву в охваченном заревом лесу.
На противоположном конце канала установлена громадная пирамида цветных
огней (высотою, я полагаю, футов в семьдесят), которую венчает шифр
императрицы, сияющий ослепительно-белым светом и окруженный понизу
красными, зелеными и синими лампами; он похож на брильянтовое перышко в
обрамлении цветных драгоценных камней. Все это сделано с таким размахом, что
вы перестаете верить собственным глазам. Вы скажете, что подобные эффекты --
вещь невероятная для праздника, который справляется каждый год; то, что я вижу
перед собою, слишком огромно и потому нереально: это греза влюбленного
великана, пересказанная безумным поэтом.
Есть на этом празднике нечто столь же чудесное, сколь и он сам, — это
различные побочные сцены, которые он вызывает к жиз-
* Беседки, опирающиеся на колонны или пилястры. 258
Письмо пятнадцатое
ни. Вся толпа, о которой я говорил, на протяжении двух-трех ночей стоит лагерем
вокруг деревни, растекаясь по довольно значительному пространству. Многие
женщины укладываются спать в своих каретах, крестьянки ночуют в повозках;
экипажи эти сотнями стоят внутри дощатых оград и образуют походные лагеря, по
которым весьма занятно пройтись, — они достойны кисти какого-нибудь
остроумного живописца.
Импровизированные города-однодневки, какие сооружают русские по
случаю праздника, гораздо более занятны и гораздо более национальны по духу,
чем настоящие города, возведенные в России иностранцами. В Петергофе все:
лошади, хозяева, кучера — ночуют вместе в деревянных загонах; такие бивуаки
совершенно необходимы, ибо в деревне не так много сравнительно чистых домов,
и комнаты в них стоят от двухсот до пятисот рублей за ночь; бумажный рубль
соответствует двадцати трем французским су.
Тяжелое чувство, владеющее мною с тех пор, как я живу среди русских,
усиливается еще и оттого, что во всем открывается мне истинное достоинство
этого угнетенного народа. Когда я думаю о том, что мог бы он совершить, будь он
свободен, и когда вижу, что совершает он ныне, я весь киплю от гнева.
Послы со своими семействами и свитой, равно как иностранцы,
представленные ко двору, получают кров и приют за счет императора; для этих
целей отведено обширное и очень милое квадратное здание, именуемое
Английским дворцом. Расположено оно в четверти лье от императорского дворца,
на окраине деревни, в прекрасном парке английской планировки, который столь
живописен, что кажется естественным. Привлекательность этому саду придают
обильные и красивые водоемы, а также холмистая местность, вещь редкая в
окрестностях Петербурга. В этом году иностранцев оказалось более
обыкновенного, и им не хватило места в Английском дворце, каковой пришлось
отвести для должностных лиц и особ, получивших официальное приглашение; так
что ночевать в этом дворце мне не пришлось, но обедаю я там каждый день,
вместе с дипломатическим корпусом и еще семью-восемью сотнями человек; стол
во дворце отменный. Гостеприимство, без сомнения, поразительное!.. Если вы
нашли себе пристанище в деревне, то для того чтобы отправиться обедать за этим
столом, во главе которого восседает один из высших военных чинов империи,
надо закладывать лошадей и надевать мундир.
На ночь директор императорских театров предоставил мне в театральной зале
Петергофа две актерские ложи, и этому моему жилью все завидуют. Я не знаю
здесь недостатка ни в чем, разве только в кровати. По счастью, я захватил из
Петербурга свою маленькую железную кровать. Для европейца, что путешествует
по России и не желает обзаводиться привычкой спать на лавке или на
259
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
лестнице, завернувшись в ковер, это предмет первой необходимости. Здесь возить с
собою собственную кровать — дело такое же естественное, как в Испании носить
плащ!.. Солома в стране, где не родится зерно, редкость, и за недостатком ее я
набиваю тюфяк сеном: его можно отыскать почти везде.
Если не хочется обременять себя кроватью, надо по крайней мере иметь при
себе чехол для матраца. Я вожу его для своего камердинера, который не больше
моего готов смириться с необходимостью спать по-русски. Я обошелся бы без
кровати даже скорее, чем он, ибо почти две ночи напролет занят был тем, что писал
вам это письмо.
Любительские бивуаки — самое живописное, что есть в Петергофе, ибо в
солдатских лагерях царит единообразие во всем. Уланы раскинули бивуак посреди
луга, вокруг пруда в окрестностях дворца, поблизости от них разместился полк
конных гвардейцев императрицы, а дальше черкесы, чьи казармы находятся на
краю деревни, и, наконец, кадеты, которые частью расквартированы по домам, а
частью стоят лагерем в поле.
В любой другой стране от такого громадного скопления народа возникла бы
невообразимая толчея и сумятица. В России все происходит степенно, все обретает
характер церемонии; тишина соблюдается очень строго; надо видеть этих молодых
людей, что собрались здесь ради собственного удовольствия или удовольствия
чужого и не осмеливаются ни смеяться, ни петь, ни ссориться, ни играть, ни
танцевать, ни бегать; можно подумать, что это группа арестантов, готовая
отправиться к месту своего заключения. Опять напоминание о Сибири!.. Во всем,
что я здесь вижу, недостает, конечно, отнюдь не величия и не пышности, и даже не
вкуса и изысканности:
недостает веселья; веселиться не прикажешь, наоборот, приказ губит веселье,
подобно тому как шнур и ватерпас губят живописные картины. Все виденное мною
в России было непременно симметричным и имело упорядоченный вид; здесь не
ведают того, что придало бы цену порядку, — разнообразия, из которого родится
гармония.
Солдаты на бивуаке подчинены дисциплине еще более суровой, чем в
казармах; подобная строгость, выказываемая в мирное время, в чистом поле и в
праздничный день, приводит мне на память слова о войне великого князя
Константина. "Не люблю войну, — говаривал он, — от нее солдаты портятся,
одежда пачкается, а дисциплина падает".
Сей принц-воитель говорил не всю правду; у него была. и другая причина не
любить войну — что и доказало его поведение в Польше.
В день, когда имеют быть бал и иллюминация, в семь часов вечера все
стекаются в императорский дворец. Всех вперемешку — придворных,
дипломатический корпус, приглашенных иностранцев
або
Письмо пятнадцатое
и так называемых людей из народа, допущенных на праздник, вводят в главные
покои. Мужчинам, за исключением мужиков в национальных одеждах и купцов,
облаченных в кафтаны, строго предписано иметь поверх мундиров "табарро",
венецианский плащ — ибо праздник сей именуется балом-маскарадом.
В главных покоях, зажатый в толпе, вы довольно долго ожидаете появления
императора и императорской фамилии. Едва солнце дворца, повелитель, возникает
на горизонте, как пространство перед ним расчищается; в сопровождении своей
благородной свиты он свободно, ни на миг не соприкасаясь с толпой, пересекает
залы, куда минутою прежде нельзя было, казалось, протиснуться ни одному
человеку. Едва Его Величество скрывается из виду, волны крестьян смыкаются
вновь. Так пенится струя за кормой корабля.
Голова Николая возносится выше всех голов, и благородный облик его
накладывает печать почтительности на это волнующееся море — он словно
Вергилиев Нептун; нельзя быть более императором, чем он. Два или три часа
подряд он танцует полонезы с дамами, принадлежащими к его фамилии и ко
двору. В свое время танец этот представлял собою размеренную и церемонную
ходьбу, ныне же это просто прогулка под звуки музыки. Император со свитой
движутся прихотливыми извивами, а толпа, хоть и не зная, в каком направлении
устремится он дальше, тем не менее расступается всегда вовремя и не стесняет
поступь императора.
Император говорит что-то нескольким бородачам в русском костюме, то есть
одетым в персидское платье, и около половины одиннадцатого, с наступлением
глубокой ночи, начинается иллюминация. Я уже писал, с какой волшебной
быстротой зажигаются на ваших глазах тысячи лампионов; это настоящая феерия.
Меня заверяли, что обычно в этот праздничный миг к береговой линии
подходят многие корабли императорского морского флота, вторя отдаленными
орудийными залпами музыке на суше. Вчера из-за скверной погоды мы оказались
лишены этого великолепного праздничного эпизода. Должен, однако, добавить,
что один француз, давно обосновавшийся в этой стране, рассказывал, будто всякий
год непременно случается что-нибудь такое, отчего иллюминации на кораблях не
бывает. Выбирайте сами, кому верить, — словам ли местных жителей или
уверениям чужестранцев.
Большую часть дня мы уже считали, что иллюминация не состоится. Около
трех часов, как раз когда мы обедали в Английском дворце, в Петергофе выпал
град; деревья в парке яростно раскачивались, их вершины гнулись на ветру, ветви
скребли по земле, но мы, наблюдая это зрелище, были далеки от мысли, что от
того самого порыва ветра, на последствия которого мы бесстрастно взирали,
гибнут в волнах сестры, матери, друзья огромного числа людей, спокойно
сидевших за одним с нами столом. Наше беспечное любопытство было сродни
веселью, а в это время множество
a6i
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
лодок, плывших из Петербурга в сторону Петергофа, опрокидывались посреди
залива. Сейчас одни признают, что утонули двести человек, другие говорят о
полутора тысячах, двух тысячах, — правды же не узнает никто, и в газетах о
несчастье писать не будут: это значило бы опечалить императрицу и предъявить
обвинение императору.
Дневное бедствие хранилось в тайне на протяжении всего вечера; какие-то
слухи просочились лишь после праздника, но и на следующее утро двор казался не
грустней и не радостней обыкновенного; здешний этикет требует прежде всего,
чтобы человек молчал о том, что занимает мысли всех; даже и вне стен дворца
признания делаются только вполслова, походя и шепотом. Люди в этой стране
привыкли жить уныло потому, что сами почитают жизнь ни за что; каждый
чувствует, что бытие его висит на ниточке, и каждый делает свой выбор, так сказать,
с рождения.
Подобные происшествия, хоть и не столь масштабные, каждый год омрачают
празднества в Петергофе, и когда бы не только я, но и другие задумались о том, во
что обходится все это великолепие, оно бы сменилось торжественным трауром и
погребальной пышностью; но размышляю здесь я один.
Со вчерашнего дня умы суеверные приметили уже не одно печальное
предвестие: три недели здесь стояла прекрасная погода, и как раз в день чествования
императрицы она испортилась; шифр государыни никак не загорался — человек,
назначенный блюсти эту главную часть иллюминации, поднимается на вершину
пирамиды и берется за дело, но по мере того как он зажигает лампионы, ветер \ их
гасит. Человек поднимается вновь и вновь; наконец он оступается, падает с
семидесятифутовой высоты и разбивается насмерть. Его ! уносят; шифр же так и
остается зажженным лишь наполовину!..
Предзнаменования эти тем более зловещи, что императрица ужасающе худа, у
нее томный вид и тусклый взор. Жизнь, которую 1 она ведет — каждый вечер
празднества, балы! — становится для нее ( пагубной. Здесь надобно беспрерывно
развлекаться, иначе умрешь
со скуки.
Раннее утро для императрицы и всех усердных придворных начинается со
зрелища смотров и парадов; за ними всегда следует i несколько приемов;
императрица на четверть часа удаляется в свои внутренние покои, а затем на два
часа выезжает на прогулку i в карете; вслед за прогулкой она принимает ванну, а
потом выезжает снова, на сей раз верхом. Возвратившись опять к себе, она снова
принимает визиты и наконец отправляется посетить какие-либо полезные
заведения, находящиеся под ее попечительством, или навестить кого-либо из
близких; затем она сопровождает императора, когда тот едет в военный лагерь: он
тут всегда где-нибудь да сыщется; вернувшись, они танцуют на балу; так проходит
день за днем, год за годом, и на это расходуются, вместе с жизнью, ее силы.
262
Письмо пятнадцатое
Особы, которым недостает мужества или здоровья, чтобы вести такую же
кошмарную жизнь, не пользуются ее благосклонностью.
На днях императрица сказала мне об одной женщине, весьма изысканной, но
хрупкой: "Она вечно больна!" По тону, по виду, с каким произнесены были эти
слова, я почувствовал, что они решили судьбу целого рода. В мире, где никто не
довольствуется благими намерениями, болезнь равносильна немилости.
Императрица отнюдь не считает, что менее других обязана расплачиваться за
все собственной особой.
Она не может перенести, чтобы император удалился от нее хотя бы на миг.
Государи — люди железные!.. Благородная женщина не желает быть подверженной
человеческим недугам и иногда мнит, что ей это удается; но из-за недостатка покоя,
физического и морального, отсутствия каких-либо регулярных занятий и дел,
нехватки сколько-нибудь серьезных собеседников, постоянно возникающей
необходимости предаваться положенным ей по рангу развлечениям, — из-за этого
всего ее снедает лихорадка; подобный ужасающий образ жизни стал для нее и
пагубен, и неизбежен. Теперь она не может ни оставить его, ни выдержать дальше.
Ей грозят чахотка, общее истощение, особенно опасаются врачи воздействия на нее
петербургской зимы; но ничто не заставит ее провести полгода вдали от императора
*.
Глядя на эту привлекательную, но изнуренную страданием женщину, что
бродит, словно привидение, на празднике, который называется ее праздником и
который она, быть может, видит в последний раз, я чувствую, как у меня сжимается
сердце; и как бы ни ослепляло меня человеческое величие, я обращаюсь мыслью к
изъянам нашей природы. Увы! с большой высоты больнее падать. Уже в этом мире
люди благородные за один день искупают все лишения бедняка на протяжении всей
его долгой жизни.
Неравенство сословий стирается под недолгим, но тяжким гнетом страдания.
Время — это всего лишь иллюзия, от которой избавлена страсть; сила чувства,
удовольствия или боли — вот мера реальности... Реальность эта рано или поздно
приводит к возникновению в самой легкомысленной жизни серьезных идей; но
вынужденная серьезность столь же горька, сколь сладостна была бы серьезность
иного рода. Будь я на месте императрицы, я бы не согласился, чтобы вчера
отмечали мой праздник,-- если бы, впрочем, в моей власти было избавить себя от
этого удовольствия, навязанного этикетом.
Даже самые высокопоставленные особы не испытывают особого вдохновения,
если им положено развлекаться в строго назначенный день. Дата, торжественно
отмечаемая каждый год, позволяет лишь острее ощутить ход времени благодаря
сравнению прошлого
* На следующий год эмсские воды вернули императрице здоровье. 263
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 ГОДУ
и настоящего. Юбилеи, хоть их и отмечают разного рода празднествами, всегда
наводят нас на множество грустных мыслей; едва минет первая молодость, как мы
начинаем клониться к упадку; к приходу повторяющегося из года в год торжества у
нас всегда оказывается на несколько радостей меньше и на несколько сожалений
больше — и сколь же тягостен такой обмен! Разве не лучше было бы позволить
дням нашим протекать в тиши? Дни рождения — это тоскливые голоса смерти, эхо
времени, что доносит до душевного нашего слуха одни только слова муки.
Вчера по окончании бала, описанного мною, был ужин; потом все, обливаясь
потом, ибо в помещениях, где теснилась толпа, жара стояла невыносимая,
расселись по придворным каретам, именуемым линейками, и поехали в ночной
непроглядной тьме, по росе, чья свежесть, по счастью, умерялась горящими
лампионами, осматривать иллюминацию. Вы даже представить себе не можете,
какая жара струилась по аллеям этого зачарованного леса — настолько нагревают
парк бесчисленные фонари, светом которых мы были ослеплены!
Линейки представляют собою экипажи с двумя рядами скамей, на которых удобно
рассаживаются спина к спине восемь человек;
общий их вид — форма, позолота, античная упряжь лошадей — не лишен величия
и оригинальности. Это поистине царская роскошь, что для Европы нынче вещь
редкостная.
Количество этих экипажей весьма значительно — в нем также проявляется
пышность петергофского празднества; их хватает на всех приглашенных, за
исключением крепостных и мещан, что ради торжественного случая расставлены
по дворцовым залам.
Церемониймейстер указал мне, в какую линейку сесть, но у выхода царил
беспорядок и никто не мог попасть на свое место; не обнаружив ни слуги, ни
плаща, я в конце концов забрался в одну из последних линеек и уселся подле
некоей русской дамы, которая не была на балу и приехала сюда из Петербурга,
чтобы показать своим дочерям иллюминацию. Дамы эти, казалось, близко знались
со всеми придворными семействами; беседа с ними была откровенной и потому
нимало не походила на беседу с людьми, состоящими при дворе. Мать сразу же
обратилась ко мне; непринужденность тона и хороший вкус выдавали в ней
знатную даму. Тут я вновь убедился в том, что успел уже заметить раньше: если
русские женщины не притворяются, то речи их не отличаются ни кротостью, ни
снисходительностью. Она перечислила мне всех, кто проезжал мимо нас, — ибо в
продолжение этой волшебной прогулки линейки нередко едут друг другу
навстречу; половина экипажей движется по одной аллее, тогда как другая
половина — по соседней, в противоположную сторону. Аллеи разделены полосою
подстриженных деревьев с широкими просветами в форме аркад, так что
царственный .кортеж производит смотр самому себе.
264
Письмо пятнадцатое
Когда бы не боязнь утомить вас и, главное, внушить вам своими восторгами
известное недоверие, я бы сказал, что никогда не видел ничего изумительнее этих
портиков из лампионов; когда вдоль них по парку, столь же заполненному толпой,
как минутою прежде были заполнены селянами залы дворца, проезжают в
торжественной тишине все придворные экипажи, зрелище это потрясает
воображение.
Целый час мы странствовали по зачарованным боскетам; мы объехали вокруг
озера, именуемого Марли, что находится у оконечности петергофского парка.
Более столетия Версаль и все прочие дивные творения Людовика XIV занимали
умы европейских государей. Иллюминация на озере Марли показалась мне
изумительнее всех прочих. У самого края водного пространства (я едва не написал
"золотого убранства", настолько вода здесь светозарна и блестяща) высится дом,
где жил Петр Великий; он тоже освещен фонарями, как и все вокруг.
Более всего поразил меня оттенок воды, в которой отражался свет тысяч
лампионов, зажженных по берегам этого огненного озера. Вода и деревья
сообщают иллюминации дополнительное и необычайное великолепие. Проезжая
через парк, мы видели гроты, освещенные изнутри так, что свет преломлялся через
пелену воды, падавшую перед входом в сверкающую пещеру; переливы каскада,
заслоняющего собою огонь, производили сказочное впечатление. Императорский
дворец, возвышаясь над всеми этими удивительными водопадами, предстает как бы
их источником; он единственный оставлен неосвещенным; он белый, но благодаря
громадному пучку огней, что поднимаются к нему из всех частей парка и от-
ражаются от стен, начинает переливаться разными цветами. В сиянии лучей столь
же ослепительных, как лучи солнца, меняют свой цвет камни и зелень деревьев.
Ради одного только этого зрелища стоило совершить прогулку в Петергоф. Если
когда-нибудь случится мне вновь оказаться на этом празднике, я ограничусь тем,
что поброжу пешком по садам.
Прогулка эта, вне всякого сомнения, самое большое удовольствие, какое
можно получить на празднике в честь императрицы. Но, повторю еще раз,
волшебство еще не веселье: здесь никто не смеется, не поет, не танцует; все говорят
тихо и развлекаются с оглядкой;
похоже, что подданные русского императора, искушенные в уч-тивостях, даже и к
удовольствию своему относятся с величайшим почтением. Одним словом, в
Петергофе, как и повсюду, не хватает свободы.
К себе в комнату, то есть в ложу, я вернулся в половине первого. С
наступлением ночи любопытные пустились в обратный путь, и покуда сей бурный
поток тек у меня под окнами, я сел писать к вам — все равно уснуть посреди
подобного столпотворения невозможно. В России шуметь дозволяется только
лошадям. Лавина карет самой разной формы и величины и самого разного сорта
265
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
продвигалась по дороге в четыре ряда сквозь огромную толпу — пеших женщин,
детей и мужиков; после условностей царского празднества начиналась
естественная жизнь — словно группа узников сбросила с себя оковы. Народ на
большой дороге — уже отнюдь не дисциплинированная толпа в саду. Сей вихрь,
вновь обретя изначальную дикость и устремляясь с устрашающей мощью и
быстротой в сторону Петербурга, напомнил мне картины отступления под
Москвой; эта иллюзия усиливалась оттого, что многие лошади по пути падали
замертво.
Едва успел я раздеться и броситься на кровать, как уже снова надо было
подниматься и бежать во дворец: ожидалось, что сам император будет производить
смотр кадетскому корпусу.
С величайшим удивлением я обнаружил, что весь двор уже на ногах и
приступил к исполнению своих обязанностей; женщин украшали свежие утренние
туалеты, мужчины вновь облачились в костюмы соответственно своим
должностям. Все в условленном месте ожидали императора. Нарядная толпа эта
горела желанием выказать свое рвение: всяк был так резов, словно ночное
великолепие и усталость ложились бременем лишь на одного меня. Я устыдился
своей лени и понял, что не рожден быть добрым русским царедворцем. Пусть цепь
и позолочена, от этого она не кажется мне легче.
Едва успел я пробраться сквозь толпу, как появилась императрица; я еще не
занял своего места, а император уже обходил ряды своих малолетних офицеров,
императрица же, столь утомленная вчерашней церемонией, ожидала его в коляске
посреди площади. Мне было больно за нее, — впрочем, от ее подавленности,
поразившей меня вчера, не осталось и следа. Так что жалость моя обратилась на
меня самого: я чувствовал, что один измучился за всех, и с завистью взирал, как
даже самые престарелые из придворных с легкостью несут тяжкий груз,
угнетающий меня. Честолюбие здесь — условие жизни; не будь этой дозы
показной деятельности, все оставались бы угрюмыми и печальными.
Император громко приказывал ученикам исполнить то или иное упражнение;
после нескольких отменных маневров Его Величество выказал удовлетворение:
повелев одному из самых юных кадетов выйти из строя и взяв его за руку, он
самолично подвел его к императрице, представил ей, а потом поднял ребенка на
высоту своей головы, то есть над головами всех окружающих, и прилюдно
поцеловал. Какой прок был императору в этот день являть публике подобное
добродушие? этого никто не смог или не захотел мне объяснить.
Я спрашивал у людей, стоящих рядом со мною, кто блаженный отец сего
образцового кадета, столь щедро удостоенного государевых милостей. Никто не
удовлетворил моего любопытства; в России из всего делают тайну. После этого
прилюдного изъявления чувств император и императрица возвратились в
петергофский дворец
266
Письмо пятнадцатое
и в главных его покоях принимали всех, кто пожелал засвидетельствовать им свое
почтение, а затем, около одиннадцати часов, показались на одном из балконов
дворца, перед которым принялись совершать весьма живописные упражнения на
восхитительных азиатских лошадях солдаты черкесской гвардии. Отменно
наряженное, войско это своею красотой довершает военную пышность русского
двора, каковой, невзирая на все свои усилия и притязания, по-прежнему остается и
долго еще пребудет не столько европейским, сколько восточным. Ближе к
полудню, чувствуя, что любопытство мое иссякло, и не обладая для восполнения
физических сил тем всемогущим подспорьем, каким является придворное
честолюбие, совершающее здесь столько чудес, я улегся в постель и только теперь
встал, дабы завершить свой рассказ.
Я рассчитываю остаток дня провести здесь, пока не рассеется толпа; впрочем,
в Петергофе меня удерживает надежда получить одно удовольствие, которому я
придаю большое значение.
Завтра, если будет время, я поведаю вам, чем
увенчались мои интриги. ПИСЬМО
ШЕСТНАДЦАТОЕ
Коттедж в Петергофе. — Неожиданность. — Императрица. — Ее утреннее платье. — Ее
обхождение, выражение лица, беседа с нею. — Наследник престола. — Доброта его. --
Вопрос, повергший меня в замешательство. — Как отвечает на него вместо меня великий
князь. — Молчание императрицы; его истолкование. — Внутреннее убранство коттеджа.
— Полное отсутствие предметов искусства. — Семейные пристрастия. — Стеснительная
робость. — Великий князь в роли чичероне. — Изысканная учтивость. — Что такое
робость. — В наш век люди от нее избавлены. — Высшая степень гостеприимства. --
Немая сиена. — Рабочий кабинет императора.-- Маленький телеграф.-- Дворец в
Ораниенбауме.-- Грустные воспоминания.-- Маленький замок Петра III, то, что от него
осталось.-- Как здесь всеми силами скрывают правду. — Преимущества людей темных над
великими. — Цитата из Рюльера. — Парковые беседки. — Воспоминания а Екатерине П. --
Лагерь в Красном Селе. — Возвращение в Петербург. — Ребяческие выдумки.
Петербург, 27 июля 1839 года
В свое время я беспрестанно упрашивал госпожу *** помочь мне осмотреть
коттедж * императора и императрицы. Это маленький домик, который они
построили в новом готическом стиле, по английской моде. Находится он посреди
великолепного петергофского парка. "Нет ничего труднее, чем попасть в коттедж,
когда Их Величества находятся там,-- отвечала мне госпожа***,-- в их
отсутствие не было бы ничего легче. Но я все-таки попробую".
Я задержался в Петергофе, ожидая с нетерпением ответа от госпожи ***, но
не слишком надеясь на успех. Наконец вчера рано утром получаю от нее
коротенькую записку следующего содержания: "Будьте у меня без четверти
одиннадцать. В виде особой милости мне было дозволено показать вам коттедж в
тот час, когда император вместе с императрицей отправляются на прогулку, то
есть ровно в одиннадцать. Их точность вам известна".
Опаздывать на свидание я не собирался. Госпожа *** живет в премилом
дворце, расположенном в одном из уголков парка. Она
. * Английская хижина,
268
Письмо шестнадцатое
сопровождает императрицу повсюду, однако селится по возможности отдельно,
хоть и совсем рядом с различными резиденциями императрицы. Я был у нее в
половине одиннадцатого. Без четверти одиннадцать мы садимся в запряженную
четверней карету, быстро едем через парк и без нескольких минут одиннадцать
подъезжаем к дверям коттеджа.
Это самый настоящий английский дом, стоящий среди цветов и в сени
деревьев; построен он по образцу тех прелестнейших жилищ, какие можно видеть
под Лондоном, в Туикнеме, на берегу Темзы. Не успели мы миновать небольшую
переднюю, к которой ведут несколько ступеней, и, задержавшись на несколько
минут, осмотреть салон, где обстановка показалась мне, пожалуй, излишне
изысканной в сравнении с домом в целом, как к нам подошел камердинер во фраке
и шепнул несколько слов на ухо госпоже ***, которая, как мне показалось,
удивилась.
— Что случилось? — спросил я, когда слуга удалился.
— Императрица возвращается обратно.
— Какая досада! — воскликнул я. — Я не успею ничего увидеть!
— Возможно; выходите через эту террасу, спускайтесь в сад и ждите меня у
входа.
Не прошло и двух минут, как я увидел императрицу, которая в одиночестве
поспешно спускалась с крыльца, направляясь ко мне. Ее высокая, тонкая фигура
как-то по-особому изящна; походка у нее живая, легкая и одновременно
благородная; некоторые ее жесты, позы, повороты головы поистине незабываемы.
Она была в белом;
лицо ее, обрамленное белым капотом, казалось отдохнувшим; глаза излучали
печаль, кротость и покой; изящно приподнятая вуаль окаймляла ее лицо;
прозрачный шарф, красивыми складками ложащийся на плечи, дополнял этот
изысканнейший утренний наряд. Никогда еще она не являлась передо мною столь
привлекательной:
от облика ее мрачные предчувствия, посетившие меня на балу, совершенно
рассеялись, императрица показалась мне воскресшей, и я ощутил то успокоение,
какое приходит к нам утром после бурной ночи. Должно быть, Ее Величество
крепче меня, подумал я, раз после позавчерашнего празднества, вчерашнего
смотра и приема поднялась сегодня утром с постели такой ослепительной, какой я
вижу ее теперь.
— Я знала, что вы здесь, и потому сократила прогулку,-- произнесла она.
— Ах, Ваше Величество! мог ли я надеяться на такую доброту?
---- Я ничего не сказала о своих планах госпоже ***, и она только что
выговаривала мне за то, что я застала вас врасплох; она полагает, что я помешаю
вам осматривать дом. Значит, вы хотите попасть сюда, чтобы проникнуть в наши
тайны?
- Мне бы очень этого хотелось. Ваше Величество; проникая
а 69
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
в мысли людей, умеющих сделать столь безошибочный выбор между пышностью
и изяществом, нельзя не оказаться в выигрыше.
— Петергофская жизнь для меня невыносима, и я попросила государя
выстроить какую-нибудь хижину, где глаза могли бы отдыхать от всей этой
массивной позолоты. В этом доме я счастлива, как нигде больше; но теперь, когда
одна из дочерей замужем, а сыновья учатся, он стал слишком велик для нас.
Я молча улыбнулся; я был во власти ее обаяния; мне почудилось, что чувства
этой женщины, столь непохожей на ту, в чью честь задан был накануне роскошный
праздник, сходны с моими собственными; подобно мне, она ощутила усталость и
пустоту, говорил я себе, она осудила лживый блеск всего этого возникшего по
приказу великолепия и теперь тоже сознает, что заслуживает лучшей участи. Я
сравнивал цветы, окружавшие коттедж, с люстрами во дворце, ясное утреннее
солнце с огнями ночных торжеств, тишину сладостного убежища с дворцовым
столпотворением, празднество природы с празднеством придворным, женщину с
императрицей и восхищался тем, с каким вкусом и умом государыня эта сумела
бежать тягот показной жизни, окружив себя всем, что составляет притягательность
жизни уединенной. То было какое-то новое для меня волшебство, и его
возвышенный характер занимал мое воображение куда сильнее, нежели магия
власти и величия.
— Мне не хочется, чтобы госпожа*** оказалась права,-- продолжала
императрица.-- Вы сейчас осмотрите коттедж во всех подробностях, мой сын
будет вам провожатым. Я же пока пойду взгляну на свои цветы, а когда вы
соберетесь уходить, возвращусь к вам.
Вот какой прием оказала мне эта женщина, слывущая высокомерной не
только в Европе, где ее вовсе не знают, но и в России, где она у всех на виду.
В эту минуту к матери приблизился великий князь, наследник престола; с ним
была госпожа *** и ее старшая дочь, девушка лет четырнадцати, свежая, как роза,
и прелестная той прелестью, какая существовала во Франции времен Буше.
Девушка эта — живая модель одного из привлекательнейших портретов кисти
сего живописца, за исключением разве что пудреных волос.
Я ждал, когда императрице будет угодно отпустить меня; все мы принялись
прохаживаться взад-вперед перед домом, не удаляясь, однако, от входа, у которого
остановились с самого начала.
Госпожа *** — полячка; императрице известно, что я принимаю участие в ее
семье. Ее Величество знает и о том, что один из братьев этой дамы уже много лет
живет в Париже. Она свернула разговор на образ жизни этого молодого человека и
долго, с подчеркнутым интересом расспрашивала меня о его чувствах, воззрениях,
характере,-- давая тем самым полную возможность высказать без обиняков все,
что подскажет мне привязанность, которую я к нему
270
Письмо шестнадцатое
питаю. Слушала она меня с большим вниманием. Когда я умолк, великий князь
заговорил на ту же тему и, обращаясь к матери, сказал:
— Я встречал его недавно в Эмсе и нахожу, что это человек весьма
достойный.
— И тем не менее столь благородному человеку не дают возвратиться сюда
из-за того, что после революции в Польше он перебрался в Германию,--
воскликнула госпожа *** с сестринской любовью и с той свободой в выражении
своих мыслей, какую не смогла в ней истребить даже привычка с детства жить при
дворе.
— Но что же такого он совершил? — спросила меня императрица с
неподражаемой интонацией, в которой нетерпение переплеталось с добротой.
Я затруднился с ответом на столь прямой вопрос, ибо не мог не затронуть
тонкие политические материи, а значит, рисковал все испортить.
Великий князь вновь пришел мне на выручку с таким изяществом и
приветливостью, что забыть их было бы неблагодарностью с моей стороны;
должно быть, он полагал, что я не осмеливаюсь отвечать из-за того, что знаю
слишком много; и вот, предупреждая какую-нибудь отговорку, которая могла бы
выдать мое замешательство и опорочить дело, какое мне хотелось защищать, он с
живостью воскликнул: "Но, матушка, кто же когда спрашивал у пятнадцати-
летнего мальчика, что он совершил в политике?"
Ответ этот, исполненный сердечности и ума, вывел меня из затруднительного
положения — но и положил конец беседе. Когда бы я осмелился истолковать
молчание императрицы, я бы так передал ее мысли: "Кому нужен нынче в России
поляк, которому возвращена императорская милость? Для исконно русских он
вечно будет предметом зависти и у новых своих господ не вызовет иных чувств,
кроме настороженности. Жизнь свою и здоровье он растратит в испытаниях, каким
его подвергнут, дабы убедиться в его верности; а затем, в результате, если все
наконец убедятся, что на него можно рассчитывать, его станут презирать именно
потому, что на него рассчитывают. Да и что я могу сделать для этого юноши?
Влияние мое так мало!"
Не думаю, чтобы я сильно ошибался, полагая, что таковы были мысли
императрицы — я и сам думал примерно то же самое. Про себя оба мы заключили,
что для дворянина, у которого нет больше ни сограждан, ни братьев по оружию,
меньшим из двух зол будет оставаться вдали от страны, где он появился на свет:
одна только почва не составляет еще отечества, и нет ничего хуже, чем положение
человека, который дома живет, словно на чужбине.
По знаку императрицы все мы, великий князь, госпожа ***, ее дочь и я,
возвратились в коттедж. В доме этом мне хотелось бы видеть менее роскоши в
обстановке и более предметов искусства.
271
Астольф де Кюстин Россия
в 1839 году
Первый этаж похож на любое жилище богатого. и элегантного англичанина; но там
нет ни одной первоклассной картины, ни одного обломка мрамора, ни одного
глиняного горшка, которые бы обнаруживали ярко выраженную склонность хозяев
к живописным или скульптурным шедеврам. Я не имею в виду умение сносно
рисовать самому; я имею в виду вкус к прекрасному, доказательство того, что вы
любите искусство и чувствуете его. Я всегда сожалею, когда эта страсть
отсутствует у людей, которым так легко было бы ее удовлетворять.
И не нужно говорить, что слишком ценные статуи или картины были бы
неуместны в коттедже; дом этот — излюбленное местопребывание своих
владельцев, а если вы устраиваете себе обиталище на свой лад и сильно любите
искусство, вы всегда обнаружите свой вкус к нему, пусть даже рискуя нарушить
единство стиля, погрешить против гармонии; впридачу в императорском коттедже
известный разнобой вполне позволителен.
Однако русские императоры — отнюдь не императоры римские; они не
считают, что по положению своему обязаны любить искусство.
По планировке и убранству коттеджа становится ясно, что обустройство и
общий замысел этого жилища основывается на семейных привычках и
пристрастиях. Это даже лучше, чем чувство прекрасного, явленное в гениальных
творениях. Единственное, что не понравилось мне в расположении и обстановке
этого элегантного пристанища — слишком рабское копирование английской моды.
Первый этаж мы осмотрели очень быстро, из боязни наскучить нашему
провожатому. Присутствие августейшего чичероне смущало меня. Я знаю, что
ничто так не сковывает государей, как наша робость, если только она не напускная,
призванная им польстить;
знание их нрава лишь усиливает мои затруднения, ибо я убежден, что непременно
им не понравлюсь. Они любят со всеми чувствовать себя непринужденно, а
единственный способ этого достичь — быть непринужденным самому. Так что я не
сомневаюсь, что успеха иметь не буду — и подобного рода убежденность донельзя
меня удручает, ибо кому же приятно не нравиться другим?
С государем, умудренным годами, я могу по крайней мере вступить в
серьезную беседу, но если государь молод, легок, изящен и весел, то я обречен.
Весьма узкая, но убранная английскими коврами лестница привела нас на
второй этаж; там расположена комната великой княжны Марии, где прошла часть
ее детства (теперь она пуста); комната великой княжны Ольги, вероятно, недолго
будет оставаться жилой. Так что императрица была права, говоря, что коттедж
слишком велик. Две эти комнаты почти во всем схожи и отличаются чудесной
простотой.
Великий князь остановился на верхней ступени лестницы и об-
272
Письмо шестнадцатое
ратился ко мне с царственной учтивостью, секрет которой ему известен, несмотря
на крайнюю молодость: "Не сомневаюсь, что вы бы предпочли все здесь осмотреть
без меня, а сам я столько раз это видел, что, признаюсь, тоже предпочитаю
оставить вас в обществе одной госпожи ***; завершайте ваш осмотр, а я вернусь к
матери и стану вас ожидать вместе с нею".
На том он сделал нам исполненный изящества поклон и удалился, покорив
меня лестной непосредственностью своего обхождения.
Великое преимущество для государя — быть человеком отменно
воспитанным! Стало быть, на сей раз я не произвел впечатления, какое произвожу
обычно; стеснение, которое я испытывал, не оказалось заразительным. Когда бы он
почувствовал ту же неловкость, что и я, он бы остался, ибо робкий способен лишь
терпеть мучения, не умея от них избавиться; положение сколь угодно высокое не
спасает от приступов робости; жертва, парализованная ею, на какой бы ступени
общественной лестницы она ни находилась, не в силах ни противодействовать
тому, в чем причина ее стеснения, ни бежать его.
Случается, страдание это рождается из неудовлетворенного и излишне
развитого самолюбия. Человек, который боится, что мнение его о самом себе никто
не разделяет, делается робок из тщеславия. Но чаще всего робость есть свойство
чисто физическое, род болезни.
Бывают люди, которые не могут почувствовать на себе чужого взгляда, не
испытав неизъяснимой неловкости. Взгляд этот обращает их в камень: он стесняет
их поступь и мысли, мешает им разговаривать и двигаться; это истинная правда, и
сам я зачастую испытывал гораздо более сильную физическую робость в деревнях,
где на меня, чужестранца, были направлены все взоры, нежели в самых пышных
салонах, где на меня никто не обращал внимания. Я мог бы написать целый трактат
о различных видах робости, ибо являю собой совершенный ее образец; никто, как
я, не стенал с самого детства от приступов сей неизлечимой болезни, которая,
благодарение Богу, людям следующего за мною поколения почти вовсе неведома--
лишнее доказательство того, что робость не только плод физической
предрасположенности, но главным образом результат воспитания.
В свете этот физический недостаток принято скрывать, вот и все:
нередко застенчивейшими из людей бывают люди самые выдающиеся по
рождению своему, званию и даже по своим достоинствам. Я долгое время полагал,
что робость — то же самое, что скромность в сочетании с чрезмерной
почтительностью к социальным различиям либо к умственным дарованиям; но как
тогда объяснить робость у великих писателей и государей? По счастью, в России
члены императорской фамилии отнюдь не робки, они принадлежат своему веку; в
их обхождении и речах нет и следов замешательства, каким
273
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
так долго мучились августейшие хозяева Версаля и их придворные — ибо что
может стеснять более, чем робкий государь?
Как бы то ни было, но после ухода великого князя я почувствовал величайшее
облегчение; про себя я поблагодарил его за то, что он сумел так верно угадать мое
желание и так учтиво его исполнить. Человеку полувоспитанному никогда не
придет в голову оставить гостя одного, чтобы сделать ему приятное; однако же
подчас невозможно доставить гостю большее удовольствие. Умение покинуть
гостя, не повергая его в шок, есть вершина обходительности и высшее проявление
гостеприимства. Подобная непринужденность в повседневной жизни света — то
же, что в политике свобода, не отягощенная беспорядком: все о ней постоянно
мечтают, но достигнуть никак не могут.
В тот момент, когда великий князь покидал нас, мадемуазель *** стояла
позади своей матери; юный государь, проходя мимо нее, останавливается с весьма
важным и чуть насмешливым видом и молча отвешивает ей глубокий поклон.
Девушка, понимая, что в приветствии этом скрыта ирония, не произносит ни слова
и при всей своей почтительности на поклон не отвечает.
Этот оттенок в отношениях восхитил меня и показался на редкость тонким.
Сомневаюсь, чтобы кто-либо из двадцатипятилетних женщин здесь при дворе
проявил столь необычную смелость;
одной лишь невинности свойственно сочетать законное чувство собственного
достоинства, которое никто не должен терять, с уважением к особам, облеченным
властью. Образцовая эта деликатность не прошла незамеченной:
— Ничуть не изменилась! — произнес, удаляясь, великий князь наследник
престола.
Детьми они росли вместе — разница в пять лет не мешала им нередко играть в
одни и те же игры. Подобная близость не забывается, даже и при дворе. Немая
сцена, которую они разыграли, немало меня позабавила.
Мне было особенно интересно взглянуть на императорскую фамилию изнутри.
Чтобы по достоинству оценить этих государей, надобно видеть их вблизи: они
созданы для того, чтобы стоять во главе своей страны, ибо являются во всех
отношениях первыми среди своей нации. Из всего виденного мною в России
императорская фамилия в наибольшей мере заслуживает восхищения и зависти
иностранцев.
Под самой крышей коттеджа находится кабинет императора. Это довольно
большая и очень скромно убранная библиотека. С ее балкона открывается вид на
море. Не покидая этого наблюдательного пункта, приспособленного для ученых
занятий, император может сам командовать своим флотом. Для этих целей у него
есть подзорная труба, рупор и маленький переносной телеграф.
Мне хотелось бы изучить эту комнату и все, что в ней находит-
274
Письмо шестнадцатое
ся, во всех подробностях и задать множество вопросов; но я побоялся, как бы мое
любопытство не показалось нескромным, и предпочел осмотреть все бегло, нежели
выглядеть так, будто явился описывать имущество.
К тому же меня всегда занимает лишь общий порядок вещей: он, как правило,
поражает меня сильнее, нежели отдельные детали. Я путешествую, чтобы видеть
различные предметы и выносить о них суждение, а не для того чтобы измерять их,
пересчитывать и копировать в точности.
Впустив меня в коттедж, можно сказать, в своем присутствии, обитатели его
оказали мне милость. Посему я почел своим долгом показать, что достоин этой
милости, и, обойдясь без чересчур доскональных разысканий, ограничиться лестно-
уважительным изъявлением почтительности.
Поделившись мыслями своими с госпожой ***, которая отлично поняла мою
деликатность, я поспешил к императрице и великому князю наследнику престола,
чтобы откланяться.
Мы нашли их в саду; сказав еще несколько любезных слов, они простились со
мной. Я остался доволен всем, что увидел, но в особенности был признателен им за
доброту и очарован благородством и неповторимым изяществом, с каким меня
принимали.
Выйдя из коттеджа, я сел в карету и отправился спешно осматривать
Ораниенбаум-- знаменитый дворец Екатерины II, возведенный Меншиковым. Сей
несчастный был сослан в Сибирь прежде, нежели довершил дивное убранство
своего жилища, каковое было сочтено излишне царственным для министра.
Ныне дворец принадлежит великой княгине Елене, невестке нынешнего
императора. Расположен он в двух-трех милях от Петергофа, в виду моря, на
продолжении той же береговой скалы, на которой стоит императорский дворец, и
хоть и выстроен из дерева, но вид имеет внушительный; прибыл я туда довольно
рано, дабы как следует осмотреть все, что есть в нем любопытного, и обойти его
сады. Великой княгини в ту пору не было в Ораниенбауме. Несмотря на
неосторожную любовь к роскоши человека, который возвел этот дворец, и на
пышность, какой окружали себя те великие, что жили там вместо него, само здание
не так уж обширно. Дом соединяется с парком с помощью террас, лестниц,
ступеней крыльца, балконов, покрытых апельсиновыми деревьями и цветами, и уб-
ранство это служит к украшению и того, и другого; сама по себе архитектура
дворца более чем посредственна. Великая княгиня Елена выказала здесь вкус,
проявляющийся во всех ее усовершенствованиях, и превратила Ораниенбаум в
прелестное жилище — невзирая на унылые окрестности и неотступное
воспоминание о тех драматических событиях, что разыгрались в этих местах.
Выйдя из дворца, попросил я показать мне развалины маленькой крепости, из
которой Петра III вывезли в Ропшу, где он был
275
Астольф де Кюстин
Россия в 1839 году
убит. Меня отвели в какое-то сельцо, стоящее на отшибе; я увидел пересохшие
рвы, следы фортификаций и груды камней — современные руины, возникшие
благодаря скорее политике, чем времени. Однако вынужденное молчание,
неестественное уединение, властвующее над этими проклятыми обломками,
очерчивают перед нами как раз то, что хотелось бы скрыть; как и повсюду,
официальная ложь здесь опровергается фактами; история — это волшебное зер-
кало, в котором народы, по смерти великих людей, оказавших самое большое
влияние на ход вещей, видят бесполезные их ужимки. Люди уходят, но облик их
остается запечатлен на сем неумолимом стекле. Правду не похоронишь вместе с
мертвецами: она торжествует над боязнью государей и над лестью народов, ибо ни
боязнь, ни лесть не в силах заглушить вопиющую кровь; правда являет себя сквозь
стены любых темниц и даже сквозь могильные склепы; особенно красноречивы
могилы людей великих, ибо погребения темных людей лучше, нежели мавзолеи
государей, умеют хранить тайну о преступлениях, память о которых связана с
памятью о покойном. Когда бы я не знал заранее, что дворец Петра III был
разрушен, я мог бы об этом догадаться; видя, с каким рвением здесь стараются
забыть прошлое, я удивляюсь другому: что-то от него все-таки остается. Вместе со
стенами должны были исчезнуть и самые имена.
Мало было разрушить крепость, следовало бы стереть с лица земли и дворец,
расположенный всего в четверти лье отсюда; всякий, прибыв в Ораниенбаум,
беспокойно ищет в нем следы той тюрьмы, где Петра III заставили по...
