Кэролайн Дж.Черри. Черневог
страница №11
...ь как-то ослабить таким образом его внимание.- Ради Бога, - не выдержав начал было он, но Петр схватил его за
плечо, - ведь может случиться так, что не только Ууламетс ответит на это
обращение.
Сомнения, подумал Саша и встал, глядя прямо в лицо Черневогу с
злобным подозрением, что тот замышляет что-то против них.
- Саша, - сказал Черневог, - Саша, о, Господи...
Тьма и огонь...
Стук копыт в темноте... неумолимый, как биение сердца...
Ивешка, сидящая у печки, с чашкой чая в руках.
Саша почувствовал чье-то присутствие, которое действовало на него со
стороны дома. Он повернул голову в том направлении и увидел, словно в
плохом сне, среди обгоревших развалин бани, банника, который выделялся на
фоне дверного проема темным, с торчащими волосами силуэтом. Этот угрюмый
надоедливый мальчишка сидел на пороге, уставившись на ступеньки под своими
ногами.
Не было никакого желания, чтобы он взглянул вверх, потому что никому
не хотелось заглянуть в его глаза.
Саша подумал, содрогнувшись от холода: "Он лгал... он всегда был..."
Но Черневог пытался освободиться от них, вырываясь из рук Петра.
- Нет! - закричал он.
В этот момент банник поднялся и хмуро взглянул на них глазами,
напоминавшими потухшие угли. Затем он посмотрел на небо и поднял руку как
раз в тот момент, когда что-то прозрачное и белое плавно скользнуло на
широких крыльях, чтобы опуститься ему на запястье. Существ сложило крылья
и в свою очередь с пристальным вниманием уставилось на них. Затем
сова-призрак и угловатая тень мальчика вместе растаяли во мраке.
19
- Что это была за чертовщина? - спросил Петр, обращаясь к Саше. - Это
был банник! Или нет?
- Это тот самый, который появлялся перед нами дома, - сказал Саша.
- Это его работа, - сказал Петр. - Это врут мои глаза, или все, что
было проделано с Совой, проделал этот самый банник?
- Я не знаю, - сказал Саша.
- Он чертовски хорошо проделал это, - сказал Петр и в очередной раз
ухватил Черневога за рубашку, желая получить ответы. - Что это за трюки ты
выкидываешь, Змей?
А тот сказал, сквозь прерывистое дыханье:
- Я же говорил тебе, я говорил тебе, а ты не хотел слушать...
Петр тряхнул его.
- Говорил нам, чертовски верно говорил нам: одну ложь за другой!
Крепко спишь? Невинный, как утренний снег?
- Я не лгу! - воскликнул Черневог, и в его голосе прозвучало и
отчаяние и полная искренность.
Но это не имело большого значения, когда дело касалось колдунов. Петр
тряхнул его еще раз, приговаривая:
- Банник, черт возьми! Верни его назад!
- Я не могу! - просто сказал Черневог.
- Он не может, черт! Но ведь он твой. Это твое привидение, Змей, и не
вздумай сказать мне "нет".
- Это всего лишь тень, - слабым голосом произнес Черневог. - Обрывок,
часть, фрагмент... - Черневог вздрогнул, положил ладонь на его руку и не
сводил с него глаз. В глубоких сумерках казалось, что его глаза не имели
зрачков, а являли собой бесконечную бездну, где не было ничего, кроме
тьмы. - У мертвых остаются лишь обрывки воспоминаний... Ведь любой призрак
- это всего лишь часть, обрывок, фрагмент целого, что когда-то составляло
жизнь... иногда это могут быть отдельные сюжеты...
- Но ты-то еще не умер!
- Я не знаю, кем или чем было вызвано это виденье, я не знаю, почему
это случилось, я не знал, что это могло случиться, и я не знаю, откуда я
мог вызвать все это...
- Чертовски беззаботно с твоей стороны!
- Но это правда, Петр Ильич!
Петр всякий раз беспокоился о том, что мог поверить Черневогу. Он
знал достаточно, чтобы напоминать себе о том, кто такой был Черневог, что
он сделал и еще может сделать. И, разумеется, что у него было много
причин, по которым он хотел убить его, но в то же самое время он испытывал
трудность: он не видел перед собой человека, которого так хотел убить,
потому что тот, что сейчас был перед ним, цеплялся за него, постукивал
зубами и говорил что-то вроде того:
- Ради Бога, не следует продолжать ничего подобного сегодняшней
ночью. Не нужно вызывать эти проклятые виденья, которых могут здесь
обнаружить те, кто преследует нас. Разведем огонь и остановимся на этом.
Вы имеете дело не с обычным естественным миром: установите границы, чтобы
ничего не пустить сюда.
На что Саша сказал:
- Он прав.
- Разводите огонь, - настаивал Черневог. Они стояли среди выращенных
лешими молодых саженцев, которые доходили им едва до колена.
- Я не думаю, что мы должны портить эти деревца, особенно при наших
обстоятельствах.
- Здесь была баня, - сказал Саша, - а в ней сложенная из камня топка.
Кое-какое дерево здесь еще осталось, по крайней мере от стен.
- Одни рассыпавшиеся угли и зола, - пробормотал Петр, но уже и без
того был рад услышать слова про огонь и привал. Лошади разбрелись под шум
этих споров и пощипывали листья с саженцев. Они тут же подняли головы,
когда Саша окликнул их.
В эту ночь, в этом месте ни у кого не было иного выбора.
Колдовство помогло отыскать отсыревшее дерево, а топка в основном
оказалась почти неповрежденной. Однако, насколько мог видеть Петр,
колдовство почти не помогало против дыма, зато граница в виде круга,
проходившая вдоль старых стен, и вдоль которой была рассыпана соль и сера,
должна была бы остановить любой поднятый колдовскими силами ветер, а сами
стены, все еще прочно стоявшие, должны были спасать их от холода и дождя.
Петр разводил огонь и приглядывал за Черневогом, в то время как Саша
находился с наружной стороны стен и старался завести лошадей внутрь
защитного круга, расправляя молоденькие березки и подвязывая их с помощью
обрывков веревки и желая добра всему живому, что являлось прямой
противоположностью смерти, а особенно противоположностью тому черному
колдовству, с которым имел дело Черневог.
Черневог же сидел в противоположной от Петра стороне, против стены,
на которую падало тепло от горящей топки, подвернув под себя ноги. И хотя
его глаза были открыты, он так ни разу и не пошевелился с тех пор, как
сел.
- Там есть парусина, - сказал Петр. - Ты можешь завернуться в нее,
понял.
Черневог никак не показал, что слышал его слова. Его тонкая рубашка
казалась явно недостаточной защитой против холода и тумана.
Петр швырнул в его сторону ветку. Если Черневог раздумывал об
очередной проделке, то Петр не испытывал никакой склонности к тому, чтобы
позволить ему спокойно продолжать свое занятие.
- Парусина, - повторил он, - вон там, рядом с тобой. Или мерзни, меня
это не волнует.
Он подумал про банника, или вернее про странное виденье, кем бы оно
ни было, продолжая удивляться Ивешке и всему тому, что он еще показал им.
Он прислушался к сашиным шагам в темноте, за стенами бани, и подумал, что
пора бы малому вернуться сюда, потому что его не оставляли дурные
предчувствия.
Неожиданно до него донесся голос Черневога:
- Я действительно любил Сову.
Это прозвучало как обвинение. Это было похоже скорее на жалобу, и
поэтому было еще хуже. Но Петр не хотел спорить об этом именно здесь и
сейчас, когда все еще было так живо в памяти, и держал рот на замке.
А Черневог продолжал:
- Я хотел получить Ивешку. Я дал бы ей все, о чем бы она ни
попросила.
- Замолчи, Змей. Ты выведешь меня из равновесия, если будешь
продолжать.
- А она хотела тебя. Я никак не мог понять этого.
- Зато я могу. Прекрати, ты на самом деле можешь разозлить меня. И ты
продолжаешь делать это.
- Но ведь тебе нужно так немного.
- Саша! - закричал Петр.
Некоторое время он не мог справиться дыханьем, затем оно наладилось,
и в этот момент Саша вбежал в баню.
- Петр?
- Змей... Он пытался что-то сделать. - Петр все еще с трудом
переводил дыханье, оно было коротким и прерывистым. - Но я не знаю, что
именно.
- Я очень сожалею, - сказал Черневог. - Ты просто напугал меня.
- Я мог напугать тебя, подумать только! - Петр подбросил еще дерева в
топку, надеясь, что ничего не произошло и ничего волшебного само по себе
не проникло в него помимо сашиного внимания. - Прекрати испытывать на мне
свои желанья... Саша, я не знаю, что именно он подстроил, но что-то он
сделал.
Саша присел на корточки и положил руку ему на плечо, но тошнота,
разлившаяся по желудку, не проходила. И Петр подумал, что желания совсем
необязательно должны все время находиться внутри кого-то, их нельзя
обнаружить, как например занозу или синяк. Они всего-навсего лишь
поджидают тебя где-то на дороге, а потом тут же набрасываются, как только
приходит время.
- Все хорошо, - сказал Саша.
- Я чертовски надеюсь, что это так. - Он движением плеча освободился
от сашиной руки, как бы желая забыть недавнее беспокойство - Ты уже
закончил там?
- Почти... Но я не почувствовал, что он сделал хоть что-то, Петр.
Итак, он проявил себя как дурак, если только Саша действительно знал
все о происходящем. Петр надеялся на это, но все-таки не был полностью
уверен: ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с Кави
Черневогом.
- Сейчас со мной все хорошо, - сказал Петр. - Иди, продолжай свою
работу. Одна змея у нас уже есть, не хватало нам, чтобы сюда заползла еще
и другая.
Саша чуть сжал его плечо, поднялся и сделал что-то, чего Петр даже не
успел понять: Черневог выбросил вверх руку, будто защищаясь от удара, и
сказал:
- Я не трогал его.
- Скорее всего, он ничего не делал, - с кажущейся неохотой произнес
Петр.
На какое-то время Саша остановился, а Черневог пристально смотрел на
него с мрачным, вызывающим выражением.
Это было продолжение войны, решил Петр. Он встал, с мечом в руках, и
сказал:
- Змей, веди себя как мы договорились, или я снесу тебе голову.
Слышишь?
Черневог даже не взглянул на него в этот момент. Затем его глаза
медленно двинулись, пока не остановились на нем. И тут же Петр
почувствовал неожиданное головокружение и холодок возле сердца. Каменный
пол под ним начал подниматься, меч со звоном ударился о камни, и он увидел
что Черневог встал, а Саша повернулся к нему.
- Черневог! - пронзительно закричал он.
- Не пытайся сразиться со мной, - сказал Черневог, но даже сама мысль
об этом была никак не легче, чем само сражение.
- Будь ты проклят, - выкрикнул Петр и попытался продолжить начатое:
он ухватился за меч и поднял его вверх, но было трудно предположить, что
Черневог собирался причинить какой-то вред им обоим: Черневог очень
нуждался в них, а все, что интересовало его, находилось в сохранности.
- Я думаю, что у нас вполне достаточная защита, этот твой соляной
круг, - только и сказал колдун. - Спасибо.
Папа не воспитал бы такую дурочку, которая могла бы подойти к любой
незнакомой двери и постучать. Ивешка присела на опушке и прислушалась к
тишине. То ли Гвиур уполз куда-то, то ли затаился где-то и лежал там тихо,
как только мог. Не было и никаких признаков оборотней: их отсутствие
теперь означало, что они были не к добру. И если только водяной сказал ей
правду о том, что Петр и Саша находились в компании с Черневогом, она не
сомневалась, откуда исходила опасность.
Она бы пожелала что-то против этого, если бы... если бы это место
подходило для таких опрометчивых поступков. Посылать желания в таком месте
было столь же безрассудно, как и говорить вслух.
Черт возьми, ей действительно не нравился этот странный дом у
подножья холма, как не нравилось и то, что Гвиур исчез, как не нравилось и
не покидавшее ее ощущение, что кто бы ни жил в этом доме, он был
осведомлен о ее присутствии здесь.
А почему нет? Ведь Гвиур наверняка наблюдал за всем этим.
Она сцепила руки и прижала их к губам: сейчас ей очень хотелось
узнать, как можно осторожней, что было в этом доме, но так, чтобы не
оказаться в западне, то есть совершить небольшую кражу со взломом, как
назвал бы это Петр, но при этом постараться вообще не дотронуться до
двери.
"Ах", - услышала она внутри себя чей-то голос, - "вот ты где".
Она отшатнулась назад, тут же почувствовав волшебство, еще более
сильное, чем то, которое некогда использовал Кави.
Все тот же голос продолжал: "О, не будь дурочкой. Ведь нет никакой
пользы в том, чтобы сидеть там в темноте. Войди в дом. Я не кусаюсь".
И тогда она спросила, так же пользуясь внутренним голосом: "Кто ты?"
Но это была ошибка. Любопытство мгновенно открывало путь волшебству.
Голос, на этот раз более мягкий, произнес: "Твоя мать, дорогая.
Разумеется, твоя мать".
20
- Саша? - окликнул его Петр. - Саша? - Он хлопал его по лицу,
приговаривая: - Будь ты проклят! Отпусти его... - Он явно обращался к
кому-то еще, как решил сам Саша сквозь обволакивающий его туман. Наконец
он сообразил, что Петр поддерживает его голову над полом, а человек, к
которому при этом обращался Петр, был Черневог, который удобно устроился
около их очага.
Опустив руку на сашино плечо, Петр продолжал, чуть понизив голос:
- Я не знаю, что именно он замышляет. Он взял свою книгу, твою и
книгу Ууламетса, а я не смог его остановить, прости меня. - Его голос
напоминал голос человека, обезумевшего от страха, словно он один был
виноват во всем случившемся, и никак иначе.
- С тобой-то все хорошо? - спросил его Саша.
- Пока да.
Саша попытался присесть и вздрогнул от резкой боли в голове. Он
почувствовал, что опирается на руку Петра, не в силах преодолеть
головокружение.
- Ты слишком сильно ударился, когда падал, - сказал Петр, продолжая
поддерживать его. Он делал это не только из дружеского расположения, но
главным образом потому, что не поддерживать Сашу, у которого в глазах все
кружилось, было просто нельзя. Но боль все же стихла, как только он смог
послать отчетливое желание: не может быть, чтобы Черневог уже
освободился... чтобы он освободился именно от того, что так мешало ему...
Это первое, что мгновенно пронеслось в его еще не окрепшей голове. Он
взглянул на беспокойное лицо Петра и увидел проступавшее выражение боли,
так несвойственное ему.
Господи, нет! - подумал он и тут же пожелал, чтобы сердце Черневога
вернулось назад, где ему и положено быть.
Но он не почувствовал вообще никаких перемен. А Черневог лишь
отпарировал его выпад с едким упреком: "Я не причиню ему вреда, я не буду
даже желать этого, пока не заберу назад то, о чем не хочу сейчас
заботиться сам. Ты же не сможешь причинить моему сердцу никакого вреда, по
крайней мере там, где оно находится теперь. Поэтому делай только то, что я
прикажу тебе. Какая разница по сравнению с тем, когда ты подчинялся
приказаниям Ууламетса?"
Будь ты проклят, подумал Саша и побыстрее сдержал свое раздражение,
видя перед собой улыбающегося Черневога, позволяя ему думать, что он
действительно может дать Петру наглядный урок.
"У меня нет причин хоть как-то вредить ему", - продолжал Черневог. "С
чего ты взял?"
"Действительно, нет", - согласился Саша, искренне стараясь направить
свои мысли на дружеский лад, во всяком случае на какое-то время.
В следующий момент Черневог произнес вслух, обращаясь к Петру:
- Давайте покончим с завистью и недовольством. Какой в них прок? От
них нечего ждать добра. Давайте перестанем обвинять друг друга и прекратим
ссоры: это самое лучшее, что мы можем сделать, не так ли Петр Ильич?
"Осторожнее", - пожелал в тот же момент Саша.
- Разве не так? - настаивал Черневог.
- Да, - очень тихо ответил наконец Петр.
- Это твой приятель пытается околдовать тебя, а никак не я. Он очень
беспокоится о тебе, Петр Ильич. Но ведь между нами есть соглашение, и я не
сожалею об этом, на самом деле, не сожалею. Быть посговорчивее - разве это
такая уж большая просьба?
- Нет, - ответил Петр, шевеля одними губами. "Говори все, что он
хочет", - пожелал в его сторону Саша, - "и не задумывайся о правде".
Черневог же тем временем продолжал:
- Я же на самом деле завидую вам двоим. Я даже не знаю, доводилось ли
мне видеть когда-либо двух людей, так доверяющих друг другу.
- И не увидишь, - заметил Петр, прежде чем Саша смог остановить его.
- Нет, - сказал Черневог. - Не увижу, но ведь очень приятно
находиться среди людей, подобным вам, даже будучи змеей. Он улыбнулся им и
пожал плечами. - Эта змея может сделать для тебя столько добра, сколько ты
пожелаешь, если только отпустишь его.
- Он сошел с ума, - еле слышно пробормотал Петр.
- Нет, нет, нет, - сказал Черневог. - Я говорю очень серьезно. Лешие
многому научили меня, а главное - терпенью. Иногда лучше ждать исхода
событий, чем силой торопить их. Все в конце концов образуется, и вот вам
уже один пример.
- Я думал, что мне удастся вздремнуть, - сказал Петр. - Но теперь
поздно. Мы попали в руки к безумцу.
Саша повернул голову. Он пожелал, чтобы Черневог не сделал
чего-нибудь еще, а тот только сказал, стараясь быть как можно мягче:
- Я не собираюсь переубеждать его... а об Ивешке мы поговорим завтра
утром.
Разумеется, это была ловушка. Саша прикусил губу и понял, что Петр
знал о происшедшем, как понял и то, что Петр не мог так просто отнестись к
вызову со стороны колдуна.
Петр же по-прежнему сидел и пристально глядел на Черневога, пока тот
не сказал без всякой тени насмешки:
- На самом деле, происходит что-то непонятное, и, кажется,
действительно плохое. У меня достаточно сил, чтобы пользоваться
волшебством в необходимых для меня пределах, но я уже сейчас чувствую
ограничения, которых не было прежде. Я до сих пор не знаю, делают ли это
лешие или это вообще что-то совсем другое. Я определенно знаю, что Ивешка
находится к северу от нас, я знаю, что она покинула лодку, я знаю, что
старый Гвиур почти рядом...
- Поближе к главному, - сказал Петр.
- Вот в этом-то все и состоит. Гвиур в сущности, прошу прощенья,
хитрая змея, которую очень трудно поймать. Возможно, что это просто
небольшой мятеж с его стороны: он частенько проделывает подобные штучки.
Но это отнюдь не единственное ощущение, которое тревожит меня и которое,
как вы сами сказали, не отвечает на вопрос о том, что же случилось с
лешими. Это главный вопрос с моей точки зрения. Поэтому нам следует
отправиться на север и отыскать Ивешку, чтобы объяснить ей, что вы
находитесь вместе со мной, иначе, если этого не сделать, она, вполне
вероятно, может попасть в руки другого сумасшедшего, надеюсь, вам это
понятно, чего никто из нас допустить не хочет.
Петр промолчал. Саша же думал о цветах, о свежеиспеченном хлебе,
думал про сад рядом с домом, где следовало бы сделать прополку. Он тут же
пожелал, чтобы сорняки прорастали не очень сильно.
Черневог продолжал:
- Вполне возможно, что она попытается освободить вас, и я не отрицаю,
что найдутся силы, которые тут же устремятся ей на помощь. Вот почему
прежде всего я хочу разыскать ее, вот почему я уверен, что и вы будете
делать то же самое.
Думай только о цветах, убеждал Саша. О березах, о мышонке, который
скребется под печкой.
"Петр", - мысленно обращался он, "не слушай его".
Но Черневог не оставлял его без внимания:
- Твой дружок вновь пытается поговорить с тобой. Он хочет дать тебе
совет быть осторожным. Так же поступлю и я. Я дам ему тот же самый совет,
без всякого сомненья, но он все время старается не слушать меня. Я же могу
гарантировать, что сейчас его голова уже не раскалывается от боли.
И действительно, боль прошла без всякого следа.
- Вот видишь? - очень мягко проговорил Черневог. - У нас есть все:
безопасное место и безопасный отдых. Ведь я могу быть очень покладистым,
если люди идут мне навстречу... Подбрось еще дров в огонь, не возражаешь?
Изнутри дом казался значительно больше, чем снаружи. Бревенчатые
стены были тщательно выскоблены, в комнатах висели занавески, расшитые
вышивкой, на которую нельзя было долго смотреть, потому что рисунок резал
глаза. В печке, сложенной из речных камней, пылал огонь, а рядом, на
дубовой полке, была расставлена серебряная посуда, около которой висели
связки сушеных трав.
Это был дом, в котором жила Драга.
Мать Ивешки, которая не видела ее с самого рожденья, много сотен лет
назад, была по-прежнему молода и красива, ее длинные светлые косы были
убраны лентами, а ночная рубашка расшита голубыми цветами, очень похожими
на те, которыми, как подумала Ивешка, она и сама когда-то украшала подол
собственного платья.
Перед Ивешкой был ее же собственный нос, ее рот, ее подбородок,
отличающийся чуть большей ямочкой, и это сходство одновременно и восхищало
и пугало ее.
А мать говорила:
- Да входи же, Ивешка. Дорогая, дай я помогу тебе раздеться, и
садись... о, Господи, у тебя волосы сплошь в листьях...
Ивешка бросила свои вещи на лавку рядом с печкой, куда указала ей
мать, но продолжала стоять не раздеваясь.
Мать же тем временем накинула халат, перебросила косы через плечо и
сказала, обращаясь к ней:
- Может быть, тебе лучше умыться? - намекая, как предположила Ивешка,
на ее перепачканное грязью лицо. Руки ее были грязными без всяких
сомнений, не говоря уже о сапожках. Она никогда не позволила бы
кому-нибудь войти в дом в такой обуви, чтобы пачкать чисто вымытый пол: и
Петра, и Сашу, и отца она всегда заставляла выносить грязную обувь за
порог. Но сейчас, совершенно неожиданно для себя, она почувствовала, что
готова защищать эту грязь как собственное право на то, чтобы вновь
выскочить в темноту, за эту дверь при первой же возможности.
- Нет, спасибо, - сказал она.
- Хорошо, тогда присядь, - сказала мать и начала суетиться на кухне.
- Садись, садись.
- Тебе не нужны лишние неприятности, - продолжала Ивешка. - Зачем же
ты позвала меня сюда?
- Потому что я хотела увидеть свою дочь. Тем более, что тебе угрожает
опасность.
- От кого? От тебя?
Драга наливала чай из самовара, расставляя серебряные чашки на
серебряном подносе, а на небольшую тарелку положила медовые лепешки и
поставила ее рядом с чашками.
Ивешка, так и не получив ответа, повторила свой вопрос:
- Так от тебя, мама?
Драга перенесла поднос к печке и уселась на край скамьи.
- Я знаю, твой отец наговорил столько ужасного про меня.
- Мой отец уже три года, как мертв, - коротко ответила дочь. - И
почему только теперь, мама? Чего ты хочешь?
- Я хочу защитить тебя и моих будущих внуков.
Ивешка не хотела иметь определенного мнения по поводу ребенка до тех
пор, пока не утвердилась в своих стремлениях, и, кроме того, она была со
всех сторон окружена желаниями, каждое из которых вторгалось в
происходящее внутри нее.
- Неужели всякий в этом мире может знать об этом? - резко спросила
она.
- А ты не знала?
Ей хотелось побольше узнать о происходящем, и поэтому она с отчаянием
пыталась разобраться в тех мыслях, которые то так, то этак устремлялись к
ней от матери, настойчиво, как змеи, охотящиеся за яйцами.
И она ответила вполне внятно, тщательно подбирая слова:
- Нет, я не знала. Это, должно быть, случилось недавно.
- Да, несколько дней назад. Петр - отец ребенка?
- Что ты знаешь о нем?
- Ну, то что он обычный человек, очень добр к тебе, достаточно умен и
вполне порядочен.
Это был не тот ответ, которого она ожидала. Ее отец, к примеру,
никогда бы не сказал ничего подобного про Петра, и поэтому если один из ее
родителей был согласен с ее собственным мнением, то это обстоятельство
подталкивало ее задать вопрос обо всем том, что она слышала про Драгу, но
она не должна была влезать во все это с такой легкостью, черт побери,
конечно нет. Ее мать наверняка шпионила за ними и тайно подслушивала обо
всех их делах.
- Ты напугана, - сказала Драга. - Вот, чай остынет, садись,
присаживайся. Господи, ты выросла такой красавицей.
- Я была убита! Я много сотен лет пробыла призраком, мама, и где ты
была тогда, когда я нуждалась в помощи?
- Но, радость моя, у меня тоже были свои беды.
- Да, ты спала с Кави Черневогом. И ты послала его в наш дом, чтобы
ограбить отца и спать со мной, если бы у него это получилось...
- Это придумал сам Кави.
- Тогда он был еще мальчик, мама, а ты была во много-много раз старше
его!
- Очаровательный и очень опасный мальчик. Я хотела, я все время
хотела, дорогая моя, чтобы ты пришла ко мне, и мы жили бы вместе... Да я
послала Кави: твой отец едва ли пустил бы меня на порог. Кави хотел, чтобы
я научила его разным вещам, и я согласилась, если бы он согласился
отправиться в ваш дом и увести тебя от твоего отца ко мне, что,
разумеется, требовало согласия и с твоей стороны. Конечно, я думала о том,
что он попытается овладеть тобой. Но у Кави не было намерений выполнить
свое обещание. Он остался учиться у твоего отца, он попался на том, чего
не должен был делать, и у него все-таки еще оставалась возможность
выполнить то, что он обещал мне. Но вместо этого он убил тебя. Теперь ты
понимаешь, что произошло? Он убил тебя, потому что нагородил и здесь и там
горы лжи, а кроме того, он понимал как сильна была ты и как много ты могла
рассказать мне. Он очень хорошо понимал, что если ты будешь жить рядом со
мной, то мы будем все больше и больше сближаться и в какой-то момент у
него не будет возможностей противостоять нам. Итак, он убил тебя, чтобы
удержать от меня. Он пытался убить и меня, если бы я заранее не догадалась
о его проделках.
- Убить тебя?
- Он был уже близок к этому. Я была уже очень слаба, почти
беспомощна. Я знала, что он делал, я даже хотела предложить помощь твоему
отцу, если бы была способна на это, но у меня не было сил. Затем, позже, я
узнала о падении Кави, все так неожиданно изменилось, и я смогла шаг за
шагом вернуться к жизни.
Это было правдоподобно. Это было абсолютно правдоподобно. Драга
настойчиво предлагала ей чай, терпеливо стоя с подносом в руках, и, чтобы
сохранить приличия и чувствуя, что ее мать намерена так стоять до тех пор,
пока та не передумает, Ивешка взяла чашку с подноса, только для того чтобы
подержать ее в руках.
- Без лепешек?
- Я не хочу есть.
- Ну, ну... - Мать взяла другую чашку, поставила поднос на полку и
уселась, похлопывая по лавке. - Сядь сюда. Господи, после стольких лет ты
стала такой привлекательной женщиной!
Ивешка продолжала стоять.
- Почему же ты просто не сказала мне, что хочешь меня увидеть?
- Потому что не была уверена, придешь ли ты, не была уверена, что ты
захочешь видеть меня, а еще потому, что произошло очень многое, о чем ты
не имеешь представления.
- Очевидно, все что происходит, проходит мимо меня! У меня появляется
ребенок, а моя умершая мать прячется по лесам...
- Дорогая, дорогая, присядь. И выпей чай. Он не отравлен.
Наконец-то ее мать заговорила о происходящем так, как и следовало.
Ивешка, не раздеваясь, села на лавку с чашкой в руках и глядя в глаза
матери, спросила:
- Итак, о чем еще я не знаю, а должна была бы, на твой взгляд?
- О многом.
- У меня есть час или около того.
- Тебе не жарко во всем этом?
- Давай переходить к делу, мама.
Драга отпила из чашки.
- Кави Черневог.
- И что с ним?
- Он проснулся, он ищет тебя, и он захватил твоего мужа вместе с его
приятелем.
- Это ложь!
- Я была очень осторожна, пытаясь обнаружить молодого Сашу в тот
самый момент. Но ты должна была получить этот неприятный ответ... И
позволь сказать тебе, дочка: ты красивая умная молодая женщина с манерами
своего отца и с моим умом, и оба этих дара в определенной степени
достаточны, чтобы Кави считал тебя очень опасной. Я хочу, чтобы ты была
здесь. Я бы хотела, чтобы и твой муж и молодой Саша были вместе с тобой,
но с этим ничего не выйдет. По крайней мере Кави пока ничего не знает обо
мне, и он не рассчитывает на то, что ты можешь получить какую-то помощь
теперь, когда лешие уснули.
Вот, чего не знала она. Остальное же...
Она решила вставить в общий разговор один маленький вопрос, в
расчете, что он не принесет вреда, и сказала:
- Гвиур ползает на свободе. Водяной.
- Я его знаю. Где он?
- В твоих лесах, мама. Он служит тебе?
- Нет, он не мой. Гвиур служит тем, кого побаивается. И с тех пор,
как Кави проснулся... я уже не сомневаюсь, чей он. Ты сказала, что он был
в моих лесах. Где?
- Ты должна бы знать это, мама. Ты должна бы знать, потому что он
достаточно близко. Ведь знала же ты, что я была там.
- Я видела тебя, но не видела его. Мне очень не нравится все это. -
Драга на мгновенье закрыла глаза и что-то пожелала. Неожиданно что-то
большое и тяжелое зашевелилось за занавеской, послышался скрежет когтей по
доскам, и огромный медведь просунул в комнату свой нос, а затем вошел
косолапой походкой, будто был здесь единственным хозяином.
- Его зовут Бродячий, - сказала Драга. - И он - медведь.
Бродячий покачивался из стороны в сторону, вертел головой, угрюмо
глядя в глаза Ивешке. На голове у него был огромный шрам, и шрамы
поменьше, похожие на подпалины, на обеих плечах.
- У нас правонарушитель, Бродячий! - сказала Драга, затем встала и
открыла дверь.
Бродячий поднялся и неуклюже выбрался из дома в ночную темень.
- Этой ночью я забрала его в дом, - сказала Драга, - зная, что ты
где-то поблизости. Я просто боялась, что он слишком мрачный малый, чтобы
быть твоим сторожем... Может быть, наконец ты все-таки выпьешь чаю? За
разговором чашка должно быть совсем остыла.
- Нет, все прекрасно. - Она поняла что являл собой Бродячий на самом
деле, а заодно подумала и о том, что будет нелегко преодолеть те чары, что
защищали его.
Итак, сердце ее матери было надежно защищено, в то время как ее
собственное оставалось все время с ней, и не было ничего, кроме одних лишь
желаний, чтобы защитить его.
Мать в очередной раз сказала:
- Почему бы тебе не раздеться?
Они улеглись спать, не загасив огня и натянув парусину между двумя
выступами скалы и остатками стен. В их укрытии было тепло и сухо, что в
какой-то мере обеспечивало им спокойный отдых. Но один лишь вид Черневога,
читающего в отблесках огня, сводил все на нет, а что касается всего
случившегося, то Петр до сих пор ощущал явную тошноту в желудке, которая
была не от боли, и не от страха. Он постоянно уговаривал себя, что ничего
страшного еще не случилось, что его собственное сердце, каким бы оно ни
было, по-прежнему находилось на месте, и никакое сердце Черневога не
смогло бы его заменить.
Саша тронул его за плечо. Он повернулся и заметил беспокойство на его
лице.
- На этот раз это моя ошибка, - прошептал Саша, и явно хотел сделать
что-то еще, о чем Петр не имел никакого понятия, кроме как по-прежнему
продолжал ощущать тошноту в желудке.
Саша видимо отказался от мысли что-либо сделать и выглядел очень
расстроенным.
- Не верь ему, - сказал он. - Делай все, что хочешь, только не
вздумай начать верить ему.
- Вот черт, - прошептал Петр. - Что касается этого, то с меня хватит
и одного Малыша: вполне достаточно приключений, только начни ему верить. -
Он толкнул Сашу под ребра. - Давай спать. По крайней мере сегодня ночью
нам не придется спать в пол-уха, чтобы следить за змеей. Мы чертовски
хорошо знаем, где он есть.
Это была плохая шутка, но это же была и лучшая из всего, на что он
был сейчас способен. А Саша сказал, прикоснувшись к его лицу:
- Давай спать, Петр.
Чертовски хитрый трюк выкинул малый, подумал Петр, просыпаясь на
следующее утро от солнечных лучей.
Но, тем не менее, он был благодарен ему.
21
Ивешка проснулась, внутренне сжавшись от испуга, и увидела себя в
уютном окружении подушек и одеял, чем-то напоминавших милое гнездышко, но
охватившее ее ощущение холодного страха так и не проходило: она не помнила
ни того, как уснула, ни того, как оказалась в этой кровати, которая, это
было ясно, находилась в доме ее матери. Каким-то образом на ней оказалась
белая ночная рубашка, непонятно как она была вымыта и разута, а в ее косы
были вплетены голубые ленты. За занавеской раздавалось какое-то движенье и
звон посуды. В доме пахло приготовлениями к завтраку.
- Мама? - с нескрываемым раздражением воскликнула она, спустила ноги
с кровати и тщетно пыталась отыскать свои вещи, сапожки и одежду, все, в
чем она явилась в этот дом. Но на деревянном колышке висел лишь легкий
халат. Она накинула его и ринулась на кухню.
Мать взглянула на нее, размешивая что-то ложкой в котле, и сказала:
- Садись за стол, радость моя.
- Мама, а где же мои вещи?
- Сначала мы позавтракаем.
Тем не менее, Ивешка обошла комнату, заглядывая под лавки и за
занавески.
- Тарелки находятся в буфете, - сказала Драга.
- Где моя одежда, черт побери? Где все мои вещи?
- Ты разговариваешь, как твой отец. - Драга кивнула в сторону
соседней занавески. - Все твои вещи там, твои сапожки уже вычищены и стоят
за дверью, а одежда сохнет. Ты большая лежебока, дорогая моя.
Ивешка подошла к занавешенному шкафу, вытащила оттуда свою поклажу и
разложила все это на лавке против огня, а мать здесь же, рядом, возилась
со сковородой, укладывала на нее лепешки. Затем Ивешка подошла к двери,
открыла ее, взяла свои сапожки и стоя около открытой двери начала одевать
их.
- Ивешка, дорогая, ты устраиваешь сквозняк и задуваешь огонь.
- Мне нужна моя одежда, - сказала она, закрыла дверь и прямо в
сапожках и халате пошла через поляну от солнечных лучей чтобы собрать
одежду развешанную на ветках дуба у самой опушки леса.
Слава Богу, подумала она, что ее книга оставалась на лодке. Она не
могла вспомнить ровным счетом ничего о том, как она оказалась в постели,
просто уснула как мертвая прошлой ночью, и поэтому естественно
предположила, что после этого все остальное сделала ее мать: она умыла ее,
причесала ее волосы и убрала ее косы лентами, как у разряженной куклы.
Только она дотянулась до развешанной на дереве одежды, как услышала
громкое ворчанье, оглянулась, все еще стоя на цыпочках, и увидела, как
из-за дерева появился медведь и уставился на нее.
- Какая ты прелесть, Бродячий, - сказала она, даже не пытаясь ровным
счетом ничего пожелать в его сторону, зная как осторожно следует вести
себя в колдовской компании. - Ты просто славный малый.
Она собрала одежду и отправилась назад, одним глазом посматривая на
медведя. А тот шел все быстрее и быстрее, угрюмо наклонив голову, и
угрожающе рычал.
- Мама! - закричала она.
А затем бросилась к двери и распахнула ее, когда медведь был уже
рядом. Вбежав в дом, она навалилась на дверь плечом и опустила задвижку в
тот самый момент, когда он хлопнул по ней лапой.
Мать в этот момент все еще занималась лепешками.
- Бродячий, - окликнула медведя Драга, выпрямляясь. И Ивешка
услышала, как вздохнул медведь, и как затрещали доски, когда он усаживался
около двери. - После завтрака, - сказала мать, - отнесешь ему пару
лепешек, это слегка задобрит его. Достань тарелки, радость моя, а то мне
некуда сложить лепешки.
Они сложили вещи и скатали свои постели, чтобы водрузить все это на
лошадей. Черневог подхватил мешок с книгами и с горшками, в которых
хранились сушеные травы, что означало, что он собирался руководить всем
сам и держать эти вещи подальше от Саши, так во всяком случае с горечью
подумал Петр.
Точно так же, безошибочно, он сообразил, какой именно лошадью
воспользуется Черневог, и поэтому когда тот захотел наконец направиться к
лошадям, то Петр старался держать рот на замке и не собирался открывать
его и впредь, в глубине души желая, чтобы Волк проявил соответствующую
моменту разборчивость и, сбросив Черневога, сломал бы ему шею. Но сама
мысль о том, что Черневог может причинить лошади какой-нибудь вред или
опутать ее колдовством, убедили его в том, что не следует провоцировать
его на такие поступки. Волк с любопытством подошел к ним, и Петр привязал
поводья, стараясь вообще ни о чем не думать.
- Петр, - сказал Саша, и тот подумал, видимо не по собственной воле,
что Саша хочет ехать с ним вдвоем на Хозяюшке. - Нет, - поспешно ответил
Петр и затряс головой, продолжая завязывать узлы. Он очень хорошо знал
хулиганов и задир разного рода, в избытке встречал их в Воджводе, и если
уж так случилось, что сегодняшним утром Черневог наметил его своей
жертвой, то так тому и быть: уж лучше пусть пострадает один из них, чем
они оба, да и гораздо умнее будет чуть пригнуть голову перед мерзавцем,
чем, бросая ему бесполезный вызов, позволить отыскать одну за другой
следующие болевые точки для удара, пока он не обнаружит их все.
Итак, он закончил возиться с поводьями и забросил их свободные концы
на шею Волка, а затем повернулся к Черневогу, молча предлагая ему помочь
забраться на лошадь. Он стоял и смотрел в его глаза, не понимая, чего же
хочет этот человек.
- Ну же, - сказал Черневог.
Петр, все еще сомневаясь, качнул пару раз головой, повернулся и
ухватил Волка рукой за гриву.
На какой-то миг его остановил холодный страх от одной мысли о
присутствии Черневога за его спиной. Но что-то очень сильное заставляло
его продолжить движение, прямо сейчас, пока стоящий рядом с ним человек не
потерял терпения.
Он повернулся еще раз и взглянул Черневогу в лицо, уверенный, что
один из этих побуждающих к действию толчков принадлежал Саше, а другой
Черневогу, а все, что мог сделать в такой ситуации он, так это продолжать
стоять, наблюдая за происходящим вокруг и не скрывая своих опасений.
- Так можешь ты просто сказать, в конце концов, чего же ты хочешь? -
спросил его Петр точно в такой же манере, как он спросил бы Сашу, и тут же
испугался, что этим вопросом может нарушить какое-то невидимое равновесие,
образовавшееся в повисшей над ними тишине, и вызвать мгновенную войну...
или может сделать что-то очень глупое и очень опасное для Саши, и поэтому
он хотел, чтобы Черневог думал только о нем одном и на время оставил Сашу
в покое. И тогда он неожиданно толкнул Черневога. Тот повернулся и
взглянул ему прямо в лицо, и после этого Петр уже не смог сделать
очередной вдох, так же как и не смог выдохнуть предыдущий.
- Прекрати это! - закричал Саша.
Дыхание восстановилось, а Черневог сказал:
- Никогда не делай этого впредь. - И Петр волей-неволей повернулся на
подгибающихся коленях, но все-таки нашел в себе силы, чтобы запрыгнуть на
спину Волка.
Черневог подал ему поклажу, которую и до этого тащил на себе Волк,
протянул мешок с книгами, а затем потребовал, чтобы Петр протянул ему руку
и помог забраться на коня.
Петр сделал, все о чем его просили, а Волк лишь переступил с ноги на
ногу, когда Черневог, ухватившись за руку и за рубашку Петра устроился
наверху. И почти сразу же Петр почувствовал все ту же тошноту в желудке,
которая означала, что два колдуна хотят от него самых что ни на есть
противоположных вещей.
Он не попросил Сашу остановиться, а лишь прикусил губу, понимая, что
малый знал, что он делает, если даже это и убьет его...
Черневог обхватил его сзади руками, а Волк развернул голову и начал
двигаться в направлении, которого хотел скорее всего Черневог. Все это
почти не воспринималось им, словно подернутое туманом. Ему не нравилось,
что Черневог сидел так близко от его спины, и он не хотел ощущать у себя
ту темную холодную пустоту, которая поселилась внутри него с прошлой ночи.
"Ведь это его сердце", - подумал Петр, - "как бы это не ощущалось.
Это его проклятое, съежившееся сердце..."
- Отпусти его! - продолжал говорить Саша, придерживая Хозяюшку рядом
с Волком, но она неожиданно встала и шарахнулась в сторону. - Петр! -
закричал Саша. Когда тот обернулся к нему, то увидел, что Саша из всех сил
натягивает поводья, стараясь справиться лошадью. - Черт побери, не смей
этого делать с ним!
...Но темное пятно лишь чуть отклонилось в сторону, скорее всего,
будто что разыскивало, а затем улеглось, найдя себе подходящее место для
отдыха. Вслед за этим исчезло чувство сильного страха, прояснилась голова,
и Петр только лишь подсознательно помнил о том, что внутри у него все еще
было что-то.
- Он в полной безопасности, - сказал Черневог, и эти слова как
раскатистое эхо отдались в ушах у Петра и у Волка, который чуть тряхнул их
в тот самый момент, а Хозяюшка выровняла шаг и стала вести себя
относительно спокойно. - Нет никаких причин для беспокойства, - едва
слышно произнес Черневог сзади него, почти касаясь губами его уха. - Я не
причиню тебе никакого вреда, у меня и в помине нет намерений чем-то
навредить тебе...
Неожиданно он почувствовал, как его пробирает холод. Сейчас его
окружал уже не тот прозрачный лесок, сквозь который они ехали, сплошь
состоящий из молоденьких деревьев: его охватили воспоминания о недавнем.
Он отчетливо видел костер, который был у них прошлой ночью, вспомнил, как
Саша ударился о каменный пол, рухнув на него, будто мешок с мукой, увидел
и себя, стоявшего там же, в нерешительности, не знавшего что же
предпочтительнее сделать в тот момент.
Он чувствовал себя так, будто ничего не произошло за последние
несколько лет, будто этих лет вообще не было, а он был все тем же
маленьким оборвышем, у которого не было никого, кроме пьяницы-отца,
который изредка кормил его, частенько напивался пьяным или исчезал куда-то
на несколько дней.
Несмотря на это, он по-своему заботился о нем, черт побери: он
припомнил, как частенько разыскивал своего отца и при этом нередко, Боже
мой, даже желал, чтобы тот умер где-нибудь в темном переулке, чтобы ему не
пришлось переживать очередную страшную ночь...
И его отец действительно умер, вернее, он был убит в один из вечеров
в самый разгар лета. И Петр ощущал в тот момент точно такое же холодное
пятно внутри себя. Тогда он напился в первый раз за свою жизнь и полез на
крышу "Оленихи", чтобы пройти по самому коньку, не выпуская из рук кувшина
с водкой, в то время как подвыпившие подростки ободряюще кричали и хлопали
в ладоши, стоя внизу. Они же обрадовались еще больше, когда он едва не
сорвался вниз.
Они напоили его, и скорее всего не из-за сострадания к нему. Он
потерял всякий рассудок и пропустил похороны, хотя бы и те, которых был
достоин Илья Кочевиков: городской сторож просто свалил его в неглубокую
могилу, на которой никто не поставил креста.
Даже он сам. Он пришел туда лишь в середине следующего дня, чтобы
посмотреть на могилу, и тут же ушел: все, что он чувствовал, стоя там,
было лишь облегчение от того, что теперь его отец больше никогда не будет
пугать его.
Вот где он побывал сегодняшним утром, вспоминая, как раскачивался на
этой проклятой крыше. Он делал это еще несколько раз в жизни, может быть
раза три, заключая солидные пари. Вот и сейчас он вновь видел перед собой
расплывчатые очертания крыши, которая раскачивалась взад и вперед, и вновь
чувствовал охватившее его оцепенение, которое указывало ему лишь на этот
единственный для него зыбкий узкий путь. И если бы он сорвался, то весь
мир с восторгом ожидал бы его падения вниз...
"Идешь со мной, Кави Черневог? Считаешь ли ты себя смелым? Считаешь
ли ты себя подходящим для такого дела?"
...Но вот Он уже стоял в зимнем лесу, подзывая Сову, и она появлялась
из заснеженного неба, белая, на белом фоне снежинок. Сова садилась на его
руку и хватала мышь, которую он приносил для нее.
Теперь он мог не любить даже Сову, он мог перестать любить что
угодно. Теперь он понимал лишь только умом, что есть жизнь и есть смерть.
Теперь он мог испытывать и страх, и ненависть, которые так сильно
переплетались друг с другом, получая определенную пользу от того, как
жить, не имея сердца. Общаться с Совой было очень удобно, потому что ее
интересы были очень простыми: всего-навсего какая-то пара мышей, поймать
которых не составляло никакого труда, стоило только пожелать им затихнуть,
и в следующий момент пожелать им умереть.
Сова, когда убивала сама, делала это очень быстро. Сова никогда не
задумывалась над этим, она просто делала это, и все. Он мог бы пожелать,
чтобы Сова стала свободной, но этого сделать он не мог: Сова была
привязана к нему, так же, как он был привязан Драге. Он мог сбежать на час
или около того в белое безмолвие, позвать Сову и на время забыть обо
всем...
"Нет никакого смысла в побеге", - слышал он стоявший в его ушах ее
голос. "Ты можешь попробовать, чтобы убедиться".
"Нет ничего хорошего и в желаниях", - говорила она. "Ты можешь
испробовать и это".
И однажды ночью, стоя около горящей печки, эта женщина сказала ему:
"Может быть, ты хочешь, чтобы я позвала Сову сюда?" "Нет", - сказал он, и
поскольку сейчас на его месте был Петр, то, взглянув на ее светлые волосы,
он подумал, что Черневог ошибался: это была Ивешка, а не Драга. Или он
вообще не понимает, что происходит.
Но все вдруг стало расплываться перед его глазами, и он, почувствовав
панику, подумал: "Нет, это не Ивешка, это не она", - прежде чем женщина
повернула голову и взглянула ему в глаза.
Он хотел вырваться из этого сна. Он хотел бежать от него, потому что
он знал, куда все это ведет. Он слышал, как Сова билась крыльями в окна, и
чувствовал, как в такой же панике билось его сердце...
"Это не Ивешка", - продолжал он уверять самого себя. У той, что была
перед ним в этом кошмарном сне, не было никакого сходства, кроме, может
быть, волос или формы лица. И он сам не знал, как мог так ошибиться, даже
глядя на нее со спины. На подбородке у нее была глубокая ямочка, и глаза
были тоже явно не ивешкины: это были ледяные глаза, излучавшие зимний
холод.
Она подошла ближе и тронула его за подбородок: она была намного выше,
чем он. Она целовала его в губы, пока Сова колотилась в окно, и его сердце
так же билось в страхе. Сейчас он уже не понимал, какое решение было самым
правильным, так же, как не знал и того, где мог спрятаться, если бы вдруг
убежал. Она дважды поцеловала его, прежде чем сказала, что всегда знала
обо всех его секретах и никогда не имела другой цели, кроме той, что
отводила для него.
Он не хотел идти в ту комнату вместе с ней... И тогда Черневог вернул
его в солнечный день и в лес, питая отвращение к этой части собственных
воспоминаний. Черневог не хотел чувствовать себя вновь слугой, и он не
собирался хоть когда-нибудь вновь оказаться в этой роли...
На этот раз он шел по тропинке к домику перевозчика, миновал знакомые
Петру ворота, прошел по знакомому деревянному настилу, поднялся на крыльцо
и со страхом постучал в дверь, стараясь следить за собственными мыслями,
иначе Ууламетс мог моментально узнать, зачем он пришел сюда, и убить его.
Но дверь ему открыла девочка, у которой были светлые косы, и волосы,
так похожие на волосы Драги, что у него неожиданно от страха подскочило
сердце. Но это могла быть всего-навсего лишь дочь Драги, девочка не старше
тринадцати лет.
Он снял шапку. Он знал, кем она была, и очень смутно представлял
себе, что имеет дело с кем-то очень опасным для себя. Он сказал молодым,
почти детским голосом:
- Я Кави Черневог. Я пришел повидать учителя Ууламетса. Дома ли он?
Ивешка впустила его в дом.
"Нет!" - подумал Петр, в отчаянии стараясь не видеть этого. А
Черневог очень тихо сказал из-за его плеча: "Она очень способная, когда
использует свой здравый ум, но разве ее можно в чем-нибудь убедить?
Уговори ее присоединиться к нам, и тогда ничто и никогда больше не будет
угрожать нам".
- Нет, - пробормотал Петр. Ему было вообще тяжело думать. А мысли
Черневога продолжали обволакивать его, будто затягивая в паутину. Он
слышал, как Хозяюшка топала следом за ними, и хотел чем-нибудь помочь, он
хотел повернуть назад, но его руки не слушались его.
Неожиданно быстрый топот копыт догнал их, Волк повернулся и встал как
раз в тот момент, когда Петр увидел лишь удаляющийся светлый зад кобылы,
зеленые березы, да мелькавшую на солнце сашину белую рубашку...
Петр с силой ударил Волка, и когда тот рванулся вперед, Черневог
съехал набок, увлекая за собой и Петра, который из всех сил вцепился в
конскую гриву, удерживая таким образом и себя и Черневога. Тогда Петр
нанес ему удар локтем под ребра, повернулся и ударил еще раз, прямо в
челюсть, но следующего удара он нанести не смог: его рука больше не
подчинялась ему.
Волк остановился, переступая из стороны в сторону и давя свалившуюся
на землю поклажу. Горшки трещали как старые кости, а Петр беспомощно
глядел на колыхавшееся перед ним зеленое море молодых берез, не видя
ничего, кроме поблескивающих на солнце листьев. И мальчик и лошадь
скрылись из глаз за видневшейся вдали более высокой молодой порослью: они
уносились в неизвестность, затаив какую-то мысль, так по крайней мере
уговаривал он самого себя. Саша просто так не убежал бы от него: наверняка
малый совершенно неожиданно нашел какой-то ответ и теперь обязательно
постарается вытащить Петра из этой западни.
Он верил в это, несмотря на то, что щемящее чувство беспокойства, тут
же возникшее в самой глубине его души, напомнило ему о том, как покидали
его друзья... как уходил в ночь Дмитрий Венедиков, в тот самый момент,
когда жизнь вместе с кровью медленно уходила из Петра...
Даже его собственный отец частенько говорил ему, когда Петр попадался
на воровстве: "Парень, я не собираюсь отвечать за тебя..."
Черневог опустил руку на плечо Петру и повернул его к себе лицом. Его
губы были разбиты, подбородок вымазан в крови, а Петр до сих пор так и не
мог поднять свою руку после того последнего удара. У него было достаточно
времени, чтобы понять, что Черневог был вне себя.
- Ну, и какой во всем этом прок? Он бросил тебя.
- Нет, он не сбежал, это тебе теперь следует беспокоиться, Змей, -
ответил Петр.
Черневог взглянул на него, словно сумасшедший. Петр ожидал, что тот
сделает что-то страшное, причиняющее боль. Очень глупо было вообще
говорить что-либо в этой ситуации, е...
