Дэйв Дункан. Прошедшее повелительное
страница №3
... пригоршню серебра.Она чуть не поперхнулась от свалившегося на нее богатства.
- Отлично сработано, о Владычица Мира, - сказал Т'лин. - Передай от
меня привет Суссу.
- Если мы только туда попадем... Т'лин! Драконы ведь могут переходить
горы?
- Да, - осторожно сказал он.
- Тогда, раз все мамонты в этом году заняты, а нам надо попасть туда
больше, чем... ну, скажем, купцу там или жрецу, - я хочу сказать, наше
искусство ведь так важно! Я только думала... - Она осеклась, заметив в его
глазах огонек.
- Ну да, я могу посадить тебя и твоих друзей на своих драконов и
поработать перевозчиком, но только это будет в первый и последний раз.
Известно ли тебе, кто хозяин этих мамонтов, о ипостась Астины? - Он
оскалился. - Храм Оис! И жрецы не терпят конкуренции. Они могут вообще
лишить меня торговой лицензии.
- Ох...
- Вот именно. Так что ты уж играй себе! Удачи тебе на Празднестве!
Ну как он может быть таким бестактным? Он что, правил не знает?
- Я не уверена, что уже достигла тех высот в искусстве, чтобы
участвовать.
Т'лин пожал плечами:
- Ну, тогда удачи тебе в Суссленде, как бы там ни было.
9
Элиэль спешила по раскисшему лугу обратно к мамонтам. Лямки мешка
больно резали плечи даже сквозь толстую шерстяную одежду. Сквиш-скваш,
сквиш-скваш... Бедро болело, в бок впивался грубый шов рубахи.
Еще издали она увидела, что цепочка мамонтов потянулась в сторону
далеких гор - первые уже переходили вброд реку. У лестницы стоял последний
мамонт - он задрал хобот и затрубил, возможно, призывая остальных
подождать его. Посадка шла бойко. Труппе ни за что не успеть совершить в
храме еще одно жертвоприношение. Утиам Флейтист знала, куда пошла Элиэль.
Они бы не уехали без нее. Еще одна ночь в этом жалком, промерзшем Нарше!
Элиэль добралась до толпы, сгрудившейся у лестницы. Труппы не было и в
помине. Она начала протискиваться через толпу, не обращая внимания на
сердитые замечания.
Она не видела продавца билетов, но слышала голоса отчаянно
торговавшихся за места в паланкине. Даже если тех денег, что дал ей Т'лин,
и хватило бы на билет - что сомнительно, ибо, судя по голосам, цена уже
измерялась золотом, - она не могла уехать одна, не предупредив остальных.
Конечно, с их стороны разумнее было бы послать ее вперед - Гэртол Костюмер
уже два дня как находится там, в Филоби, устраивая все для сегодняшнего
вечернего представления. Он не будет знать, что с ними случилось.
Сорванный спектакль - разочарование богатых зрителей, а значит, очередная
потеря денег. Что за день такой невезучий выдался!
И до начала Празднества остается всего три дня! Пропустить Празднества
- более страшной трагедии Элиэль не могла и вообразить.
Нет, в голову ей пришла мысль о еще более ужасном несчастье. Оис ведь
богиня всех перевалов. Что, если она не сменит гнев на милость и труппа
застрянет в этом ужасном Наршвейле навсегда? Даже Фандорпасский перевал
может оказаться опасным.
Что-то сильно толкнуло ее в спину.
- Дитя! - раздался резкий голос.
Она повернулась и оказалась лицом к лицу с древней синей монахиней. Так
вот чья клюка упиралась ей в спину.
- Тебя зовут Элиэль?
- Да. У тебя какое-нибудь известие для меня?
- О нет! - Длинный нос сестры Ан казался еще краснее, чем прежде, а
выцветшие глаза слезились еще сильнее. - Но это объясняет, почему мы все
время сталкиваемся с тобой.
- Ты не знаешь, мои друзья не уехали?
- Друзья? - Монахиня печально покачала головой. - Твои друзья к делу не
относятся, дитя мое. Ты единственная, о ком говорится.
Неожиданно по толпе прошло движение, словно ветер разметал листву. Двое
мужчин перед Элиэль попятились так резко, что чуть не сбили ее с ног. Она
пошатнулась, с трудом сохранив равновесие, и обнаружила, что они с синей
монахиней остались одни посреди внезапно опустевшего пространства.
Продавец билетов удивленно озирался вокруг. Это был мясистый краснорожий
парень. На его пухлом лице обозначилось забавное недоумение.
- Ну что ж, это кстати, - пробормотала сестра Ан едва слышно. - Пошли,
дитя мое. - Она опустила на плечо Элиэль скрюченную руку и толкнула ее
вперед с неожиданной силой.
- Я не могу уезжать без друзей, - запротестовала Элиэль.
- Но важна только ты! - сердито буркнула монахиня. - Разве не написано:
"Элиэль станет первым искушением"?
- Написано? - Тот сумасшедший старый жрец бормотал что-то насчет
пророчества. - Где написано? Что написано?
- Если ты не знаешь, возможно, так предназначено, чтобы ты не знала.
Пошли!
Она толкнула сильнее. Осторожно глядя под ноги, чтобы не порезаться о
меч старухи, Элиэль, сама того не желая, все ближе подходила к продавцу
билетов. И тут он издал вопль ужаса.
К лестнице приближался человек - скорее всего мужчина, но возможно, и
очень рослая женщина. На нем была тяжелая, похожая на монашескую хламида,
а голову он опустил так низко, что капюшон полностью скрывал лицо. Он был
черный, с головы до ног черный. Даже веревка, которой он подпоясывался,
была черная. Рука, протянувшая продавцу билетов монету, - и та была в
черной перчатке.
Продавец уронил свою сумку и отпрянул, врезавшись спиной в ногу
мамонта. Он сделал попытку заговорить, но не смог выдавить ни звука. Он
выпучил глаза; лицо его побледнело. Сам Тронг Импресарио не смог бы
изобразить ужас более убедительно.
Незнакомец в черном снова попытался предложить плату за проезд, и снова
продавец отверг ее, продолжая пятиться. Пожав плечами, черный монах
повернулся к ступенькам и медленно поднялся на паланкин. Погонщик в ужасе
оглянулся на него и чуть не выронил жезл.
Толпа бесшумно рассасывалась, многие спасались бегством.
- Воистину боги вознаграждают тех, кто имеет веру, - провозгласила
синяя монахиня. - Пошли, милая, посмотрим, сколько стоит место теперь.
Она покрепче оперлась на свою клюку и шагнула вперед, но опоздала:
продавец билетов нырнул под брюхо мамонта и устремился прочь с такой
скоростью, будто сам Зэц гнался за ним.
- Подожди! - крикнула монахиня, но ветер унес ее крик. Черный монах
занял свое место на скамейке. Девять мест в паланкине остались свободными.
Лестница тоже была пуста.
- Теперь ты можешь ехать, если хочешь, - сказала Элиэль. Во рту у нее
пересохло, хотя не мог ведь этот человек в черном быть тем, кого она так
боялась встретить.
- Мы должны ехать вдвоем, ибо так написано, но мы не можем ехать, не
заплатив. - Сестра Ан всхлипнула. - И теперь этот юноша, что продавал
билеты, исчез...
Похоже, она совершенно растерялась. Она, наверное, сумасшедшая. С
другой стороны, все остальные, наверное, не менее безумны.
Один-единственный человек занимает место - бесплатно, - и никто, кроме
сестры Ан, не горит желанием разделить с ним паланкин. Как объяснить такое
чудо? Да еще в скупердяйском Нарше? Погонщик потихоньку отодвигался все
дальше от паланкина и его одинокого пассажира, пока не оказался почти на
голове у мамонта.
- Возможно, о цене можно договориться с этим погонщиком, - пробормотала
сестра Ан, но в это мгновение тот что-то сказал мамонту, и огромный зверь
двинулся вперед.
Элиэль в отчаянии озиралась по сторонам, но последние зеваки уже
расходились. Они остались вдвоем со старухой. Никто больше не хотел ехать
с человеком в черном.
- Это Жнец? - спросила Элиэль. Впрочем, кто это еще мог быть?
Сестра Ан все смотрела вслед удаляющемуся мамонту, и на лице ее
читалось явное сожаление. Она удивленно оглянулась на Элиэль.
- Это жрец, служитель Зэца. Да, его называют Жнецом.
Сердце Элиэль отчаянно подпрыгнуло в груди, колени предательски
подкосились, и что-то стиснуло ей горло.
- Я никогда не видела Жнеца, - просипела она. - Но средь бела дня? - О
Жнецах не говорили вслух, только шепотом. Но тот сумасшедший старый жрец
говорил о нем.
Монахиня хихикнула.
- В темноте, милочка, тебе вряд ли удалось бы увидеть его! - заявила
она, неожиданно вернувшись в доброе расположение духа. - А почему бы и не
днем? Он всего лишь человек. Должен же он делать что-то от рассвета и до
заката.
Час от часу не легче!
- Ты хочешь сказать, днем он разгуливает, переодевшись?
- Да, обыкновенно он не носит облачение. Ты же видела, какой это
производит эффект. - Старуха неодобрительно тряхнула головой. - Никто не
захотел сесть рядом с ним.
- А ты бы села?
Бесчисленные морщины вокруг рта сестры Ан собрались в очередную
отвратительную улыбку, но слезящиеся глаза хранили скорбное выражение. Она
подняла свой длинный нос и посмотрела вслед мамонту.
- А почему бы и нет? Если бы он хотел принести мою душу в дар Зэцу, он
бы давно это сделал. Я не сомневаюсь, что он бегает куда быстрее меня.
Сказано же в Зеленом Писании, Стих 2578: "Все боги играют с людьми, но
лишь Зэц никогда не проигрывает".
Хуже всего в ее безумии было то, что она не сомневалась: Элиэль поедет
с ней.
- Тогда почему ты не поехала?
- Потому, что я не заплатила, разумеется. Нам, дочерям Ирепит, не
дозволено принимать милостыню. За все так или иначе надо платить - обычно
рассказом или уроком. Я собиралась предложить урок в пути, но молодой
человек отверг мое предложение. - Теперь ее глаза слезились еще сильнее, и
она казалась растерянной - почему, Элиэль не понимала. - Я надеялась, что
он все же согласится.
Должно быть, Жнец тоже находился в толпе. Когда цена билета перевалила
все разумные пределы, он надел свое облачение и сделал еще одну попытку.
Элиэль вздрогнула.
- Что этот Жнец здесь делал?
- Днем он зарабатывает себе на жизнь, - не оборачиваясь, ответила
сестра Ан. Жнецы, судя по всему, мало интересовали ее. - А души собирает
по ночам.
Элиэль в страхе возвела глаза к небу - пора бы появиться большой луне.
Но небо было затянуто тучами. Со времени прошлого затмения Трумба прошло
по меньшей мере недели две, так что ему уже пора повториться.
Когда зеленый черным станет,
Жнец жать души не устанет.
Правда, это вовсе не означает, что он устанет жать души в другие ночи.
Вдалеке мамонт с одиноким пассажиром пересек Наршуотер, постепенно
нагоняя остальных. Зачем Жнец отправился в Суссленд? Кто навлек на себя
гнев Зэца? Скоро затмение Трумба. Где же труппа? Может, лучше вернуться к
храму?
Вконец расстроенная, дрожащая на ледяном ветру, Элиэль окинула взглядом
луг. Без мамонтов он сразу как-то опустел, хотя ламы и драконы в стороне
никуда не делись, да и на Торжке у городских ворот по-прежнему было полно
народу. Другой караван мамонтов прибудет из Суссвейла сегодня вечером.
Загон стоял пустой, низенький забор окружал только клочок вытоптанной
земли. Рядом с загоном сидел спиной к ней на своем мешке, уронив голову на
руки, Клип Трубач. Похоже, он пропустил драматическую историю со Жнецом!
Так быстро, как только могла, Элиэль поспешила к нему: клоп! клип!..
клоп! клип!..
Клип был самым младшим в труппе после Элиэль. Еще в прошлом году он
играл женские роли. Теперь он этого не мог, но и для мужских еще не
созрел, а потому служил по большей части просто рабочим. Его прыщи
количеством не уступали звездам на небе. А его мнение о себе как о
человеке и музыканте было неоправданно высоко. Олиммиар, старше Клипа
всего на два месяца, до сих пор считала его просто мальчишкой. Гольфрен
Флейтист отказывался выходить на сцену с ним. Зачем он пришел? И почему
один?
- Ты не видел, кто...
Клип Трубач поднял глаза. При виде его лица она отшатнулась.
- Что случилось?
- Альпака... - произнес он хрипло.
- Что с ней? - Элиэль видела, что с утра он потерял по меньшей мере три
года: на месте самонадеянного музыканта перед ней сидел простой
перепуганный мальчишка, и эта разительная перемена страшила ее.
- Она была прекрасна, Элиэль, прекрасна! Белоснежная и такая
шелковистая! Ни одного темного волоска. Ни царапинки на копытах. Амбрия
заплатила за нее пять джоалийских звезд!
Пять!!!
- И?..
Лицо Трубача перекосилось, будто он хотел расплакаться.
- И все ее внутренности оказались прогнившими. Черными и вонючими.
Ужасно! Вонь на весь храм.
Элиэль прямо колотило от холода. Или от страха. Сначала безумный жрец,
потом еще более безумная монахиня, потом Жнец, а теперь еще это! Она
уронила свой мешок на землю и села, спрятав руки в рукава. Одно хорошо: по
крайней мере Жнец уехал из города.
- Что мы сделали такого, что Владычица так гневается на нас?
Клип облизнул пересохшие губы. Даже его прыщи побледнели, чуть розовея
на посеревших щеках.
- Сама Владычица или только Оис? Трудно сказать. Жрецы говорят... Ты
сама бывала в ее храме?
- Нет.
- Тогда они, может, и правы. Никто из нас не молится в этом храме,
только в те дни, когда нам надо уезжать. Возможно, этого недостаточно.
Элиэль сделалось дурно.
- И?..
Клип с трудом проглотил подступивший к горлу комок.
- Теперь нам придется искупать вину.
- Всем?
- Женщинам. Амбрия пыталась уговорить их отпустить Олиммиар, утверждая,
что ей только пятнадцать и что она девственница. Жрецы заявили, что это
сделает ее жертву особо ценной для богини. - Трубач закрыл лицо руками. Он
пробормотал что-то похожее на "они могли потребовать и большего".
Элиэль ждала... и ждала. Она считала удары своего сердца. В конце
концов она не выдержала:
- И мне тоже?
Клип вскинулся, и она увидела слезы у него на глазах. Наверное, от
ветра.
- Нет, нет! Ох, прости, Элиэль! Я должен был сказать сразу! Нет, тебе
не надо! Амбрия спросила, и жрецы сказали: нет, если только Владычица еще
не благословила тебя, сделав женщиной.
Она почувствовала облегчение и обругала себя за это. Жертвы остальных
могут только усилить гнев Владычицы, а она ничем не помогает. Ей этого не
хотелось, нет, но ведь и остальным тоже не хочется.
- Может, на следующий год? - кисло спросил Клип.
- Возможно, - неохотно ответила она. Что ж, это и в самом деле
возможно. Многие девушки получают благословение Владычицы в тринадцать или
даже раньше. Впрочем, она радовалась уже тому, что это случится не сейчас!
- И что же нам теперь делать?
- Возвращаться в гостиницу и ждать, пока они не совершат служение.
- Ты хочешь сказать, это может затянуться надолго?
- Все зависит от жрецов - они решают, когда богиня довольна. Может,
несколько дней.
Празднества Тиона начнутся через три дня!
Клип вдруг встал и поднял с земли оба мешка. Элиэль протянула руку к
своему, но он отодвинулся.
- Да я сама донесу! - крикнула она.
- Ничего, мне нужно упражняться, - упрямо заявил он. - Я хочу, чтобы у
меня плечи стали сильнее.
Элиэль терпеть не могла, когда ее начинали жалеть из-за ноги, но все же
решила поверить ему и позволила нести оба мешка. Когда они тронулись в
путь, она решила, что Клип Трубач в конце концов не так уж и плох.
- Хочешь, открою тебе один секрет? - предложила она. - Только ты
обещай, что не расскажешь никому. Несколько дней назад Олиммиар говорила,
что ты возмужал и стал сильнее. Ты только не говори ей, что я тебе
рассказала!
Робко улыбнувшись, он посмотрел на нее сверху вниз.
- Ничего я ей не скажу, потому что ни слову не верю.
- Но это правда!
- А вот и нет.
Элиэль фыркнула и вскинула голову. А она-то хотела подбодрить его. Мог
бы хоть притвориться, что поверил. Ладно, раз так, она не перескажет ему
слова Тронга, которые подслушала как-то раз, - Тронг говорил, что из Клипа
со временем выйдет хороший актер.
В молчании добрели они до городских ворот.
- Мне кажется, это все из-за Утиам! - вдруг жалобно сказал Клип.
- Что?
- Жрецы особо интересовались ею.
- Как? Они что, знали, как ее зовут?
- Та, что играла Эринию позавчера, они сказали, - она здесь? Это все
заговор, Элиэль! Неужели ты не понимаешь? Какой-нибудь богач увидел Утиам
в роли Эринии и возжелал ее. Он помолился Владычице и предложил золото, и
она исполнила его просьбу! Жрецы знали, что делают!
- Клип! - Она положила руку ему на рукав. - Ты не должен говорить так о
Владычице!
Он яростно посмотрел на нее.
- Я говорю так о Оис, пусть она и богиня! Они увели Утиам отдельно от
остальных - так они смогут послать за этим человеком, передать ему, что
она доступна! Ясно? И что он может быть первым. Утиам, самая прекрасная,
самая нежная...
- Да, конечно. Но...
- Гольфрен просто обезумел! Он предложил девяносто четыре звезды за то,
чтобы стать тем мужчиной, который ляжет с ней, единственным мужчиной.
Девяносто четыре!
Девяносто четыре звезды? Да это же целое состояние! Элиэль давно уже
удивлялась, с чего это Гольфрен носит деньги в поясе, - он, наверное,
считал, что никто, кроме Утиам, этого не знает.
- Откуда у Гольфрена Флейтиста, бродячего актера, столько денег?
- Ну... Он, наверное, собирался пожертвовать их Тиону в Суссе, чтобы
тот даровал Утиам победу на Празднествах!
- И жрецы отказали?
- Они ответили, что мужья не считаются. Я уж было думал, что он
бросится на них с кулаками!
- Ой, Клип! Бедный Гольфрен!
Бедная Утиам!
Трубач остановился и опустил один из мешков, чтобы высморкаться в
рукав. Он посмотрел на Элиэль - глаза его покраснели.
- Ладно, увидимся в гостинице!
Она печально кивнула и захромала в сторону базарных рядов.
10
Дойдя до маленького рынка у ворот, Элиэль сообразила, что здорово
проголодалась. Конечно, стыдно думать только о своем желудке, когда с
друзьями такое ужасное несчастье. Но она со вчерашнего вечера ничего не
ела. И теперь можно не бояться, что ее укачает на перевале. Затесавшись в
толпу одетых в шерстяные одежды слуг и кухарок, Элиэль изучила содержимое
лотков. По большей части здесь предлагались овощи - это был крестьянский
рынок. Наконец ее привлек соблазнительный запах, и Элиэль обнаружила
лавку, где торговали пирогами с мясом.
Т'лин, конечно, дал ей денег, но ей хотелось бы сберечь их. У лотка
толпились женщины, и торговец смотрел в их сторону. Элиэль подобралась к
прилавку с краю и нагнулась, словно завязывая шнурок. Секунду спустя,
когда кто-то из покупателей выкладывал монеты, маленькая ручонка быстро
просунулась между двумя дородными тетками, и на лотке стало одним пирогом
меньше.
Сунув драгоценную добычу за пазуху, Элиэль поднялась и заковыляла
прочь. Отойдя на безопасное расстояние, она вынула пирог и тут же
столкнулась с худенькой женщиной в синем.
- Очень мило с твоей стороны, дитя мое, - сказала сестра Ан, хватая
пирог скрюченными пальцами. - Я так давно не ела. Ах, как вкусно пахнет! -
Ее выцветшие голубые глаза слезились, но в них не было и намека на
хитрость.
Подавив раздражение, Элиэль решила проявить великодушие. Может, Дева
заметит это и замолвит словечко перед Владычицей, чтобы та сменила гнев на
милость. И к тому же там, откуда взялся этот пирог, оставалось еще много
таких же.
- О, пожалуйста, сестра! Право, тебе стоило бы получше заботиться о
себе. Что тебе нужно - так это хорошую шубу из меха ламы. У тебя есть
что-нибудь теплое на ночь?
- Я не могу принимать милостыню, - пробормотала монахиня, не отводя
взгляда от пирога. - Ибо сказано: "Все имеет свою цену".
- Платить вовсе не обязательно. Одно из моих деловых предприятий
оказалось нынче утром неожиданно прибыльным, так что я могу себе это
позволить.
Похоже, старуха окончательно замерзла в своей тонкой шерстяной хламиде,
хотя упорно делала вид, что ей все нипочем. Кончик ее носа побелел.
- Вот как мы поступим... - Она огляделась по сторонам как бы в поисках
стола и стульев. - Мы поделим пирог пополам, а я расскажу тебе, что знаю о
Жнецах. Подержи-ка минуточку. - Она вернула девочке трофей и уселась на
траву. Это было довольно сложной и даже опасной процедурой, ибо ей
приходилось одной рукой цепляться за клюку, а другой придерживать меч,
чтобы не порезаться. Элиэль даже удивилась, как это ее не сдувает ветром.
- Да, мне повезло в делах сегодня утром, - сказала девочка, опускаясь
на землю. - Но, признаюсь, мне хотелось бы узнать про Жнеца, и зачем тебе
надо в Сусс, и почему ты носишь меч, и еще много других вещей.
Сестра Ан взяла скрюченными пальцами пирог, разломила его пополам,
прошептала благодарственную молитву и протянула Элиэль больший кусок.
Пирог был сочный и вкусный, еще горячий - прямо из печки.
- Так, значит, ты и есть Элиэль! - сказала сестра, с трудом пережевывая
кусок. - Моложе, чем я ожидала. Каким ремеслом ты занимаешься?
- Элиэль Певица. Вообще-то я сейчас больше актриса, но у нас в труппе
актеров достаточно, так что разумнее показалось...
Монахиня нахмурилась:
- Что вы играете?
- И трагедии, и комедии. И я пою в...
- А какая между ними разница? - перебила сестра Ан, вынимая изо рта
кусок хряща.
Стараясь не показать, как сильно ее потрясло старухино невежество,
Элиэль объяснила:
- Комедии - про людей. В трагедиях участвуют боги. И люди тоже, но...
- М-м-м! Ты изображаешь богинь?
- Когда-нибудь буду. То есть я хотела сказать, буду, когда подрасту.
- Тогда тебе надо научиться и думать, как богиня. Ты поедешь завтра на
Празднества?
Элиэль рассказала о петухе и альпаке. Когда она перешла к рассказу о
том, чем сейчас заняты остальные женщины из труппы, ей сделалось дурно, и
она перестала есть.
А сестра Ан продолжала расправляться со своей половиной пирога
оставшимися зубами. Кожа на ее лице напоминала пергамент. Из-под платка
выбился клок жидких седых волос.
- Исполнение епитимьи может затянуться надолго, - пробормотала она с
набитым ртом, - а Празднества начинаются вот-вот. Придется тебе
отправляться туда без них.
- Я не могу! Я не должна!
Монахиня махнула рукой, как бы отметая возражения.
- Предсказано было, что ты поедешь. Ты не можешь противостоять судьбе.
История ждет тебя.
- Я не собираюсь уезжать из Нарша без моих друзей! Я должна быть с ними
в час невзгод.
Монахиня прикусила обветренную губу.
- Твое религиозное образование оставляет желать лучшего. Почему
"невзгод"?
- Но это же ужасно!
- Разумеется, ужасно. Поэтому и ценно. Тебя что, не учили, что все
имеет свою цель? Цель жизни - научиться покорности богам.
- Конечно. - Элиэль заставила себя откусить еще кусочек пирога. Ей не
хотелось думать о том, что происходит в Храме Владычицы. Не успела она
спросить про меч и Жнеца, как лекция продолжилась.
- Боги сотворили нас для служения им. - Сестра Ан вытерла рукой жир с
подбородка. - В этом мире мы учимся исполнять их волю. Когда мы завершаем
свое ученичество, Зэц забирает нас, и боги судят, в каком служении мы
проявили себя лучше всего. В Красном Писании, в "Книге Эемех", сказано: "В
небесах, меж созвездий, пребудут они, освещая мир подобно малым богам".
Элиэль никогда не понимала, что тут радостного - вечно висеть на небе,
как белье на веревке.
- То, что нравится, делать легко, - сказала монахиня, продолжая жевать.
- То, что угодно богам, делать сложнее. Жнец пугает тебя и многих других,
но он служит Зэцу, а Зэц повелевает им. Для большинства людей отнять жизнь
- грех. Повиноваться воле бога - никогда не грех. Жнец может убить своим
прикосновением, но только потому, что Зэц наделил его такой силой.
Подобным же образом Зэц наделяет его и другими способностями, помогая ему
в его горестном труде. И он должен использовать дары лишь для исполнения
воли бога. То, что для меня или тебя было бы убийством, для него
одновременно и таинство, и долг.
Элиэль вздрогнула.
- А Владычица?
- То же самое. Предлагать свое тело мужчине за деньги - страшное
преступление. Но отдаваться мужчине, принося жертву Владычице, если есть
на то воля ее, - таинство, и оно драгоценно. Покорность - все.
Монахиня отвела взгляд выцветших серых глаз от Элиэль и посмотрела на
луг, по которому разгуливал ветер.
- Я никогда не возлежала с мужчиной. Я никогда никого не убивала. Это
не делает меня лучше тех, кто совершает это в священном служении. Я дала
обет служить другой богине другими средствами, вот и все.
Отряд вооруженных горожан, закончив муштру, прошагал мимо них к
воротам. Все бросали косые взгляды на странную собеседницу Элиэль, и она
обратила внимание на то, что никто так и не приблизился к ним. Похоже,
люди избегали дочери Ирепит - не так, конечно, как Жнеца, но Элиэль
почему-то вспомнила тревогу, отразившуюся на лице Утиам при встрече с этой
дряхлой каргой.
- Какой богине? Ирепит? А разве она не аватара Девы?
- Разумеется, Астина в ее обличье - богиня покаяния. Суровая богиня! Не
столь суровая, как Урсула, ипостась справедливости, но...
- А зачем тебе меч, если ты не пользуешься им?
Старуха улыбнулась счастливой отвратительной улыбкой.
- Затем, что такова воля святой Ирепит. Это память и бремя, бремя,
которое я несу с радостью.
- Память о чем?
- Память о смертности и покорности. - Она ткнула костлявым указательным
пальцем в правый башмак Элиэль с двухдюймовой подошвой. - Ты ведь тоже
несешь бремя, дитя мое.
- Не по своей воле! - Элиэль разозлилась, почувствовав, что краснеет.
- Но, возможно, у богов были причины возложить его на тебя.
Обсуждать чужие физические недостатки - очень невежливо. Это совсем не
то же, что, скажем, меч.
- Меч - очень дорогой. Что, если кто-нибудь пригрозится убить тебя,
если ты не отдашь ему его?
Монахиня пожала узкими плечами:
- Я откажу ему, и он меня убьет. А если он отнимет его силой, оставив
мне жизнь, - придется убить себя во искупление того зла, что он может
когда-нибудь сотворить этим мечом. Я же сказала - это бремя!
- И тебе вообще не дозволено пользоваться мечом?
- Только во время обряда. Некоторые сестры умерли от холода, чтобы не
осквернить свои мечи рубкой дров для костра.
- Хорошо, - не отставала Элиэль. - Ты говорила, что все имеет цель.
Цель меча - убивать людей, это же ясно.
- О, я никогда не говорила, что этот меч не убивал людей! - Монахиня
нежно погладила эфес. - Он принадлежит моему ордену с давних пор, так что,
полагаю, он принес смерть многим.
Нет, в этом решительно не было никакого смысла. Эта женщина так же
безумна, как старый жрец, впервые упомянувший о ней. Должно быть, эти двое
как-то связаны. Чувствуя себя очень неловко, Элиэль поднялась на ноги.
- Терпеть без жалоб, подчиняться без вопросов, - произнесла сестра Ан,
словно не замечая, что Элиэль собирается уходить, - вот, для чего мы
живем. В "Книге Шаджи" говорится, как святой Пет'р, имевший власть над
таргианцами десять лет и семь...
- Зачем ты идешь в Сусс?
Монахиня вздохнула:
- Пьеса написана давным-давно. По твоему определению, это трагедия, ибо
в ней действуют боги. В ней участвует и мой орден. Я полагала... Меня
сочли самой подходящей... кем не жалко пожертвовать.
- А я? Тебе известно мое имя!
- Твоя роль тоже написана.
- И что это за роль?
Сестра Ан растерянно посмотрела на свою юную дерзкую собеседницу. По
щекам ее текли слезы.
- Сколько вопросов! В Синем Писании, в "Книге Элайет", мы читаем: "Не
спрашивай, чтобы не получить ответа, который расстроит тебя; не ищи, чтобы
не потерять, постучи, и тебе отворят дверь, за которой тебя ждет беда".
Безумна, как пьяная летучая мышь!
- Я действительно должна идти, - царственно сказала Элиэль. - Дела,
сама понимаешь. Желаю тебе раздобыть одежды потеплее. А теперь, молю,
прости меня.
Элиэль зашагала прочь. Она почти ожидала услышать приказ остаться, но
приказа не последовало.
11
Воскресенье прошло мимо Эдварда Экзетера. Время от времени боль в ноге
выводила его из забытья. Он открывал глаза, видел паутину растяжек и белый
кокон повязок и понимал, что не может пошевелиться. Голова раскалывалась.
Он терял сознание, а потом снова приходил в себя. Иногда он, забывшись,
пытался повернуться в постели, и тогда нога напоминала о себе. Время от
времени подходили сиделки и заговаривали с ним. При возможности он
выдавливал несколько слов в ответ, и они уходили, удовлетворенные. Иногда
они совали ему под язык градусник и сердились, если он засыпал и ронял
его. Ну и возня с судном... в общем, это тоже не радовало.
Часто мир наполнялся бесшумной музыкой - иногда она грохотала, как ария
Пуччини, иногда это была просто забавная песенка, но слов он не слышал.
Раз или два он обращал внимание на унылые коричневые стены и запахи
карболки и эфира. Из этого он делал вывод, что находится, должно быть, в
больнице и за ним ухаживают, так что он может спокойно отключиться снова.
В другие пробуждения ему казалось, что он все еще в Париже, и он
удивлялся, какие у дядюшки Смедли жесткие кровати. Один раз он вспомнил
боль, хлещущую кровь и расплакался. Кто-то пришел, воткнул в него иглу, и
музыка заиграла снова.
Чей-то знакомый голос издалека позвал его. Веки казались тяжелыми, как
крышка гроба, но он заставил себя поднять их и увидел Алису.
- Я умер, да? - Язык слишком распух, а губы казались застывшими и
непослушными.
- Не совсем.
- Тогда почему я вижу ангелов?
Она сжала его руку.
- Как ты себя чувствуешь?
- Не так хорошо, как привык.
- Говорят, завтра будет полегче.
Он поморгал в попытке заставить глаза слушаться его. На потолке горела
электрическая лампочка.
- Который час?
- Вечер. Воскресный вечер. Ты сильно ударился головой. Я сказала
врачам, что там у тебя не так уж много мозгов - пусть не слишком
беспокоятся.
Он попробовал выговорить: "Скажи мне, что любишь меня, и я умру
спокойно". Он не был уверен, что это ему удалось. Позже его разбудили,
чтобы растереть спину, но Алиса уже ушла.
12
Элиэль бесцельно бродила по унылым, серым городским улицам до тех пор,
пока ноги не принесли ее к храму. Храм Оис был, несомненно, самым высоким
зданием в городе, но, увы, не менее уродливым, чем все остальные. Ей не
хотелось идти туда! Старая сестра Ан могла сколько угодно описывать
происходящее там как великое и священное жертвоприношение, но Элиэль все
же чувствовала, что так не должно быть, и тем более не хотела смотреть на
позор своих друзей.
Потом девочка вспомнила про серебро в кармане. Она оставалась последней
в труппе, кто не совершил сегодня никакого приношения, если не считать
половины пирога для монахини. Элиэль решила, что пойдет в молельню Тиона и
принесет ему в дар часть денег. Если старый жрец еще там, она успокоит его
- скажет, что опасность ей вовсе не грозит и что Жнец покинул город.
Но почему именно к Юноше? Почему бы ей не зайти во все молельни? Она
может просить у Прародителя спокойствия, у Девы - справедливости, а у
Мужчины - храбрости. Она попросит их всех замолвить за нее словечко перед
Владычицей.
Элиэль повернула на улочку за храмом. Теперь здесь было полно народа:
нарсианские троглодиты спешили во все стороны. Она часто бывала на этой
улице, так что знала: первая молельня от угла - Висека. В нее Элиэль еще
ни разу не заходила. Величественная входная арка была, должно быть, раньше
белой, но краска давно уже облупилась и потемнела, и на сером фоне едва
выделялось солнце - символ Отца и Матери богов. Девочка смело шагнула в
маленький полутемный дворик, поросший тенистыми деревьями. Потолком
молельни служили черные ветви и серое небо, стены поросли мхом. В воздухе
стоял слабый аромат благовоний. Кроме нее самой, во дворике никого не было
видно.
Грубое изваяние Отца напротив входа было покрыто птичьим пометом и
хлопьями облупившейся белой краски. На Элиэль смотрел высокий бородатый
мужчина в короне и длинной мантии. Корявая нарсианская надпись заросла
мхом, но у бога были только один глаз и одно ухо, что означало: это Чиол,
бог судьбы. Элиэль очень надеялась, что это единственное ухо повернуто
сейчас к ней. У Чиола был очень красивый храм в Джоале. Она видела его
только издали - до сих пор у нее не возникало проблем с судьбой.
Элиэль преклонила колени перед статуей. Для молитвы Всеведущему
полагалось носить на себе хоть что-то белое. Ну что ж, подбивку ее
шерстяного плаща можно считать почти белой, так что сойдет. Она выудила
две монетки из тех, что дал ей Драконоторговец. Достоинство их она не
могла разглядеть в полумраке.
На плите перед статуей лежали приношения: несколько медяков, две
жестянки, бутыль, холодная гусиная нога, по которой ползали мухи, моток
шерсти, нитка бус - должно быть, самая ценная для кого-то вещь. Элиэль
подавила соблазн открыть жестянки и понюхать, что там, внутри. Она
положила свои монетки рядом с ними.
Склонив голову, Элиэль прочла молитву из Белого Писания:
- Отец Богов, Матерь Смертных, Дарующий Истину, дай нам утешение в
невзгодах наших и прости нам грехи наши!
Это как раз то, что нам сейчас нужно, подумала она, и на минуту ей
стало полегче. Неожиданно легче - впрочем, она ведь никогда не предлагала
богу серебра. Первая благодарственная молитва, которая пришла ей в голову,
оказалась из Синего Писания, но это ничего не значила.
Девчушка радостно вышла на улицу, и в лицо ей ударил снежный вихрь.
Белые хлопья плясали по улицам, прилипая к прохожим. Она почти не
видела, куда идет. Поплотнее запахнув ворот, девочка брела между
спешившими куда-то людьми, между повозками и фургонами. Высокая стена все
тянулась, прерываемая только негостеприимного вида дверями. Над стеной
кое-где выглядывали верхушки деревьев: судя по всему, там были частные
сады. Следующая молельня посвящалась аватаре Карзона, Крак'ту, богу
землетрясений. Раньше она редко молилась Мужу, и уж точно никогда -
Крак'ту. С землетрясениями у нее было не больше проблем, чем с судьбой.
День клонился к вечеру. Элиэль замерзла и устала. Бедро болело. Моргая
от летевшего в глаза снега, она увидела знакомую фигуру, идущую в ее
сторону. Кто угодно узнал бы Дольма Актера даже на расстоянии - по росту и
походке чуть вразвалку. Будь все как обычно, она бросилась бы к нему.
Дольм был веселый, разговорчивый, почти такой же высокий, как Тронг
Импресарио, но гораздо моложе, но зато он обладал замечательным голосом.
Двигался он, правда, неважно, и жестам его недоставало изящества. Она
помнила еще, как он был достаточно молод, чтобы играть Юношу. Теперь он
изображал Мужа в трагедиях, любовников или воинов - в комедиях.
Сегодня Дольм вряд ли будет весел - сегодня Ама приносит себя в жертву
богине Оис. Наверное, Дольм тоже совершает паломничество по всем молельням
Нарша. В эту минуту он, как и Элиэль, направлялся к молельне Карзона.
Элиэль не хотелось, чтобы Дольм слышал ее молитву.
Но и она не считала себя настолько испорченной, чтобы подслушивать его.
А уж сделать это проще простого! Элиэль отступила за стоявший у арки
фургон, чтобы пропустить Дольма. Когда Дольм подошел ближе, ей показалось,
что он ведет себя как-то странно - вроде бы таится. Он прошел мимо, даже
не заметив ее. Он не вошел в молельню!
Любопытство - грех, учила Амбрия Импресарио.
Любопытство - большой талант, говорил Т'лин Драконоторговец.
В конце концов Элиэль решила, что ее догадка верна - Дольм Актер
таится. Она вышла из-за повозки и пошла следом за ним, стараясь держаться
за громыхающим по мостовой фургоном. Он шел быстрее, чем волочившие фургон
яки, но каждые несколько минут останавливался и оглядывался.
Дольм Актер был высок, а она мала ростом. И куда более незаметна, чем
он. А уж превратиться в невидимку? В такую пургу? Что может быть легче!
Возможно, он направляется в молельню Чиола. Но с чего тогда делать из
этого тайну?
И вдруг, совершенно неожиданно, Дольм исчез. Элиэль успела заметить
закрывающуюся дверь и в досаде топнула ногой.
Любопытство ее разгорелось с новой силой. Подобно ей, Дольм бывал в
Нарше раз о год и не задерживался дольше чем на несколько дней, и все же
он явно знал, какая именно дверь ему нужна. Это была даже не дверь, а
глухой деревянный щит на гладкой каменной стене без имени и знака. Да,
наверняка он бывал здесь раньше! Ограда слишком высока, чтобы перелезать
через нее. Из-за стены виднелись ветки деревьев, значит, за оградой - сад.
Должно быть, это потайной ход в храм, а может, просто сад вроде молельни
Чиола.
Еще один сад, соседний с молельней Чиола!
Не задерживаясь, Элиэль нырнула под некогда белую арку в полутемный
дворик. Там до сих пор никого не было. Не успев даже попросить прощения у
бога, она поспешила к боковой стене. Проклиная неуклюжий башмак, и тяжелый
марсианский плащ, девочка залезла на дерево и заглянула через стену.
Под ней раскинулся сад побольше, окруженный такими же замшелыми
стенами, заросший старыми деревьями и густыми кустами. На всем лежал
отпечаток запустения, словно сюда никто не заходил. Это была еще одна
молельня. Но Элиэль никогда не слышала о тайных святилищах. Несмотря на
круживший в воздухе снег, она хорошо видела статую бога у противоположной
стены.
Фигура была совсем как живая - у Элиэль даже дух захватило. Даже в
самых больших храмах она не видела изваяния красивее этого. Статуя была
выше человеческого роста, отлитая из бронзы, - мужчина в набедренной
повязке. Юношу обыкновенно изображали нагим, а Карзона - полностью одетым,
но это, судя по всему, был Мужчина - крепко сложенный, мускулистый,
зрелый. Кроме того, в одной руке он держал череп, а в другой - молот.
Бронза позеленела от непогоды, а как известно, зеленый - цвет Карзона,
Мужа. Он стоял в окружении лопаты, косы, пастушьего посоха и прочих
атрибутов различных его аватар. Все они тоже были отлиты из позеленевшей
бронзы - все, кроме меча, красного от ржавчины. Во всяком случае, Элиэль
надеялась, что от ржавчины.
Да, это не какой-то мелкий местный бог. Это должен быть сам Карзон, бог
созидания и разрушения. Она никогда не бывала в его храме - он находился в
Тарге. Выходит, у Мужа в Нарше две молельни - одна открытая, молельня
Крак'та, и одна частная, его собственная. Вот странно!
Потом Элиэль увидела Дольма. Он сидел на земле прямо под ней,
обнаженный до пояса. На ее глазах он стянул чулки и встал, оставшись
только в черной набедренной повязке. Он дрожал от холода - снег ложился
ему на плечи и на заметное пятно лысины на макушке. Дольм снял с себя все,
кроме этого одноцветного одеяния - значит, он собирается совершить ритуал,
посвященный только одному богу. Черный цвет - цвет Зэца Карзона, аватары
Мужа как бога смерти.
Элиэль хотелось бежать, но проклятое любопытство словно приморозило ее
к ветке. С одной стороны, даже если Дольм посмотрит вверх, он вряд ли
увидит в листве ее лицо. С другой - тот, кто подглядывает чужие ритуалы,
может нарваться на серьезные неприятности. Неприятности от кого - от Зэца?
А что Дольм?
Дольм Актер, ее друг?
Пиол Поэт никогда не ест рыбы. Амбрия принадлежит к какой-то женской
секте, о которой никогда не говорит. Она уже таскает с собой на собрания
Утиам, когда им удается выкроить время. Элиэль подслушала как-то их
разговор, но поняла только, что это имеет какое-то отношение к Эмбер'л,
богине драмы, аватаре Тиона, у которой главный храм в Юрге. Возможно,
многие поклоняются какому-то особому богу или богине. С двенадцатилетней
девочкой редко говорят о таких сокровенных вещах.
Ах, Дольм!
Солдаты всегда носят черное. Да и многие другие тоже - но актер? Актер,
поклоняющийся Зэцу?
Не веря своим глазам, она смотрела на то, как этот долговязый,
костлявый человек шагнул вперед, остановился перед божеством и поднял руки
в безмолвной мольбе. Он был почти одного роста с изваянием. Затем он начал
петь на каком-то незнакомом таргианском диалекте.
Ритуал оказался сложным. Дольм несколько раз повернулся на месте - у
него была исключительно волосатая грудь. Потом упал на колени, припав
лицом к земле, одним прыжком вскочил на ноги, широко расставив их, и
пропел еще несколько слов. Он наклонялся, касаясь руками носков,
откидывался, выпрямлялся, кланялся - все в тщательно соблюдаемой
последовательности, мягко напевая своим звучным актерским голосом. Затем
Дольм упал на четвереньки и трижды пролаял собакой. И завершил он все это,
распростершись ниц у основания статуи. Элиэль вздрогнула при одной мысли о
холодных, мокрых камнях.
Дольм Актер поднялся на ноги и левой рукой взялся за меч - тот легко
отделился от постамента. Он пропел еще заклинание, поцеловал ржавый
клинок, вытянул вперед правую руку и положил ее у ног божества ладонью
вверх. В первый раз его голос дрогнул. Казалось, он заколебался. Потом
Дольм взмахнул мечом и опустил его на запястье так, словно собирался
отсечь кисть.
Вскрикнув, он уронил меч. Из рассеченных артерий фонтаном брызнула
кровь.
У Элиэль волосы встали дыбом - по крайней мере ей так показалось.
Придерживая правую - раненую - руку левой, Дольм поднял ее так, чтобы
красный фонтан лился ему на голову. Раненая кисть висела безжизненной
плетью.
Эта непристойность разрушила чары, приковывавшие девочку к дереву. Это
ненормальная молитва! Это не кучка болтливых теток, шепчущих свои тайные
просьбы богам, - это какое-то тайное колдовство. Ей ничего не стоило
укрыться от Дольма Актера, но она никуда не спрячется от бога смерти, если
тот сам явится за ней.
Стуча зубами от страха, она скользнула вниз, упала на усыпанную
прошлогодней листвой землю, вскочила на ноги и бросилась бежать.
АКТ ВТОРОЙ. МИСТЕРИЯ
13
"Нью-Отель" в Грейфрайерз представлял собой мрачноватое викторианское
здание из красного кирпича недалеко от Хай-стрит, с одной стороны которого
размещались "Робинсон и Сын, Ткани", а с другой - "Братья Уимпол, Аптека".
Цены здесь были вполне сносные - четыре шиллинга шесть пенсов за постель и
завтрак. Гостиница находилась недалеко от станции, за что пользовалась
заслуженной популярностью у приезжающих коммивояжеров. Однако в сезон
банковских отпусков, да еще в выходной здесь царила тишина, как в
замурованной гробнице. Никто не собрался в гостиной поиграть в бридж, и у
дверей в коридоре было выставлено всего несколько пар ботинок.
Вестибюль был темным, но все еще душным после дневного жара. Вечные
ароматы праздной болтовни и сигарного дыма въелись в чахлые фикусы в
кадках меж окон и в выстроившиеся по обе стороны от холодного камина
кожаные диваны. Стены и деревянная мебель приобрели одинаковую уныло-бурую
окраску; затейливый штукатурный потолок потемнел до цвета спитого чая.
Пока вращающаяся дверь со скрипом останавливалась за ее спиной, Алиса
Прескотт мысленно готовила себя к нескольким утомительным часам скуки
перед сном. В номере наверняка жарко. Окно выходило на маневровые пути. К
тому же к югу от Хамбера не найти другой такой неровной кровати.
Конечно, занудные западные графства никак нельзя сравнить с невыносимым
Лондоном, но... Ей не терпелось добраться до своего номера и скинуть хоть
часть одежды. В Африке жара сильнее, но в колониях от женщины и не
требуется таскать на себе такие вздорные произведения портняжного
искусства, как нижние юбки из китайского шелка, бумажные нижние рубашки до
колен или широкие шелковые пояса. А если и требуется, то уж во всяком
случае ее не заставили бы ходить в таком виде всю вторую половину дня по
провинциальному городку.
А эту шляпу с плюмажем она сорвет с себя в первую очередь.
В воскресные вечера в Грейфрайерз только и развлечений, что вечерняя
служба в соборе Святого Михаила. Впрочем, сегодня в городском парке
состоялся импровизированный митинг, вызвавший некоторое оживление местных
жителей. Несколько раз восславили мистера Эсквита, храни его Господь, а
кайзера заклеймили позором. Мэр произнес несколько слов об Империи, В
Пределах Которой Солнце Не Заходит, и об Англии, Ожидающей От Каждого
Мужчины Исполнения Священного Долга. Наспех собранный оркестр исполнил
несколько военных маршей. Все хором пропели "Страну надежд и славы" и
"Боже, храни Короля", вслед за чем толпа тихо рассосалась сама собой,
словно горожане стеснялись прилюдного проявления эмоций.
Алиса подошла к конторке забрать ключ от номера. Ее ячейка для
корреспонденции была пуста, и это уже было хорошо, ибо только в больнице и
полиции знали, где она остановилась.
Алиса надеялась, что Д'Арси нашел записку, которую она оставила ему в
гостиной, - порой он бывал поразительно бестолков и слеп как крот. Она
часто поддразнивала его этим. Под подушкой она оставила другую записку:
"Прочитай записку на камине". Интересно, чем он занимался этим утром, без
нее? Может быть, даже в церковь пошел! Надо будет завтра послать ему
телеграмму. Если только Эдварду не станет хуже, она завтра вернется в
Лондон.
Клерка нигде не было видно. Прежде чем Алиса успела поднять маленький
медный колокольчик, благоразумно оставленный на конторке для подобных
случаев, из дальнего конца вестибюля ее окликнули:
- Мисс Прескотт?
Она вздрогнула и обернулась.
Должно быть, он сидел в угловом кресле и только теперь встал. Крупный,
осанистый мужчина, одетый, как банкир, в лучший воскресный костюм -
жилетка и золотая цепочка от часов.
- Да.
Он поклонился и не спеша подошел к ней, держа в руке котелок. Его
волосы начинали редеть, кончики седеющих усов вздергивались вверх, как у
кайзера.
- Инспектор Лизердейл, полицейское управление графства, мисс Прескотт.
Разрешите побеседовать с вами?
Алиса отпустила колокольчик. Ее сердце вело себя возмутительно.
- Конечно, инспектор. Надеюсь, хоть вы объясните мне, что произошло. Я
справлялась в полиции, но офицер там оказался на редкость необщительным.
Полицейский кивнул, словно ничего другого и не ожидал. Он сделал жест в
сторону массивных диванов у камина:
- Простите, мэм, в гостиной сидят несколько джентльменов. Здесь нам
никто не помешает.
Она подошла к камину первой и осторожно уселась на край дивана, держа
спину прямо, как ствол мушкета. Подушка продавилась настолько, что ей
пришлось неудобно скособочить колени. Она прислонила зонтик к подлокотнику
и стянула перчатки. Лизердейл с бережливостью, присущей среднему классу,
поддернул штанины на коленях и лишь затем утонул в диване рядом с ней. Он
достал из кармана блокнот и автоматическую ручку.
Инспектор казался возмутительно спокойным. Алиса же ощущала себя
уголовником, застигнутым врасплох. Господи, что за глупость! Милый дядюшка
Роланд счел бы ее чувство вины вполне уместным, знай он его причину.
Разумеется, он не мог знать этого, но отсутствие доказательств не значило
для него ровным счетом ничего. Он уверился в порочности племянницы сразу
же, как только она от него уехала. А это было задолго до ее знакомства с
Д'Арси. И аморальность не относится к уголовно наказуемым деяниям. Просто
так она себя ощущала - минуту, не больше.
- Ну, инспектор! Я понимаю, что... - Она постаралась, чтобы голос
звучал уверенно.
- Будьте добры, ваше полное имя, мэм. Для протокола.
Он перехватил инициативу так решительно, что Алиса хранила почтительное
молчание все время, пока он записывал каждый ее ответ. Какое отношение
имеет ее возраст к происшествию с Эдвардом? Или ее адрес? Или то, что она
родилась в Индии, выросла в Британской Восточной Африке, живет на свои
средства, дает уроки игры на фортепьяно?
- Эдвард Джордж Экзетер приходится вам двоюродным братом?
- Да. Он к тому же серьезно ранен, инспектор. Мне сказали, что он упал
с какой-то лестницы, но я не поняла...
Инспектор бросил на нее взгляд - холодный и пронизывающий, как тот
айсберг, что потопил "Титаник".
- Мы пока не знаем, каким образом он упал с лестницы, мисс Прескотт.
Это относится к тем вещам, которые нам хотелось бы прояснить. Как только
он придет в себя настолько, что сможет отвечать на вопросы, мы их
обязательно ему зададим.
- Вы хотите сказать, это не несчастный случай?
- То, что произошло с Экзетером, может быть, а может и не быть
несчастным случаем. Второй молодой человек, вовлеченный в это дело,
зарезан. В тот момент там, похоже, никого больше не было. Так что, хотя
вашему кузену до сих пор не предъявлено обвинения, он очевидный
подозреваемый в убийстве.
Последовавшее молчание оглушило ее, как удар колокола прямо над
головой. Зарезан? Убийство? Эдвард? Она, как рыба, молча открывала и
закрывала рот.
Инспектор продолжал задавать вопросы. Алиса не слышала вопросов, но -
странное дело - слышала свой голос, когда давала ответы.
- Все, что могу, чтобы помочь... села на первый же поезд... экономка
моего дяди послала мне телеграмму... с Эдвардом? Хорошие, очень хорошие...
скорее как между братом и сестрой...
Нет, в это невозможно поверить! Эдвард не способен убить человека!
Убийство - это что-то, что может случиться в трущобах Лаймхауза. Убийство
- это Джек-Потрошитель или доктор Криппен, только не Эдвард! Это какая-то
чудовищная ошибка.
Должно быть, она произнесла это вслух, поскольку инспектор сочувственно
кивнул.
- Я понимаю, что вы должны чувствовать. - Он вдруг показался ей добрее
и ближе. - Между нами, я склоняюсь к тому, чтобы согласиться с вами, мисс
Прескотт. Ваш кузен производит впечатление многообещающего молодого
человека - о нем хорошо отзываются, он из хорошей семьи...
Она не помнила, как начала рассказывать инспектору все об их семье и о
себе самой.
- ...остальные сахибы бежали из города сразу же, как разразилась
холера. Правда, мои родители были врачами... отослали меня, а сами
остались... я совсем не помню их... у матери было два брата. Меня
отправили в Кению на почтовом пароходе, словно посылку. Дядя Камерон, тетя
Рона... как родные отец и мать...
Она рассказывала об Африке, о детстве... с чего это полисмену
интересоваться этим? А он все чиркал что-то в своем блокноте, стараясь
поспевать за ее рассказом.
- И когда вы точно вернулись в Англию?
- В тысяча девятьсот шестом. Эдвард последовал за мной в восьмом, когда
ему исполнилось двенадцать.
- Вы не живете сейчас у своего дяди?
- Я совершеннолетняя, инспектор.
- Но вы уже некоторое время живете одна? - спросил инспектор,
внимательно наблюдая за ней из-под кустистых седых бровей.
Алиса сделала глубокий вдох. Она хорошо знала, что говорят об одинокой
женщине. То, что теперь это соответствовало действительности, не делало
подобные толки более справедливыми. О ней так же бы судачили, не встреть
она Д'Арси. А до Д'Арси никого и не было.
- Дядя Роланд - не самый легкий человек для общения.
- Ваш...
