Дэйв Дункан. Прошедшее повелительное
страница №6
...о здоровье племянника,не спросить, что же произошло в действительности и чем он может помочь, не
выразить веру в его невиновность. Он пришел издеваться. Он предсказывал
Эдварду вечные муки в геенне огненной с первой их встречи и теперь
полагал, судя по всему, что они наступают раньше ожидаемого. Он не мог не
приехать и не понаслаждаться этим.
Как только могли два брата быть такими разными?
Эдвард зажмурился и подумал об Африке.
Он вспомнил Ньягату, лежащую высоко в холмах у подножия горы Кения,
среди лесистых ущелий, залитых вечным солнечным светом. Ему снова
припомнились африканские пейзажи под безоблачным небом, бархатные
тропические ночи со звездами, висевшими прямо над кронами деревьев, словно
облака алмазной пыли. Перед глазами его стоял пыльный поселок с повисшим в
полуденном зное британским флагом, копающиеся в пыли куры, вялые собаки,
смеющиеся туземные ребятишки. Вот отец расставляет медикаменты в клинике;
вот мать дает на веранде урок математики стайке чернокожих юнцов, среди
которых затесалось двое или трое белых; вот старейшины, преодолевшие
многодневный путь, внимают в прохладной тени эйфорбии советам или
суждениям Бваны; вот заезжий англичанин, попивая на закате джин с тоником,
развлекается разговором с мальчиком, будущим созидателем империи. Все это
представлялось совершенно естественным - разве не так росли все белые
люди?
И ярче всего помнилась ему длинноногая, худющая девчонка с косичками,
верховодившая всеми мальчишками. Она выбирала, в какие игры они будут
играть, куда пойдут и что будут делать, и обсуждению это уже не подлежало.
Он вспомнил свой ужас, когда она уехала на родину, в Англию, в загадочное
древнее отечество, из которого ее родители уехали еще до ее рождения.
- Эдвард?
Его вновь окружали больница и боль.
- Прошу прощения, сэр. Что вы сказали?
Святоша Роли скорбно закатил глаза.
- Как ты не видишь, что раскаяние и молитва - твоя единственная надежда
на спасение, Эдвард? Он разрешит все твои сомнения. Верую, Господи! Да
помоги мне, грешному!
Замогильное завывание, похоже, успокаивало только охранника за дверью.
Племянника же от него бросило в жар.
- Благодарю вас за то, что вы не пожалели времени и сил и приехали
повидаться со мною, сэр.
Намеки с дядей Роландом не проходили.
- Эдвард, Эдвард! Отец твой был заблудшим отступником, и посмотри, к
чему это его привело!
Эдвард сделал попытку сесть, и нога взорвалась жгучей болью. Он
бессильно, исходя потом, опустился на подушки.
- До свидания, сэр! - процедил он сквозь стиснутые от боли зубы. Его
начинало тошнить. - Спасибо за визит.
Розовые пятна гнева проступили на впалых щеках Роли, и он захлопнул
Библию.
- Ты все еще не понял? "Исход", глава двадцатая, стих пятый: "Не
поклоняйся и не служи им, ибо Я Господь Бог твой. Бог ревнитель,
наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода,
ненавидящих Меня".
- Мне до сих пор не доводилось видеть комедии на эту тему, - вздохнул
Эдвард, гадая, что за безумие кипит в этом старом маньяке. - Не
поклоняться кому?
- Идолам! Ложным богам! Врагу Рода Человеческого! Твой отец опозорил
нашу страну, свой долг и свою расу! Перечитай, что написано в материалах
расследования - как он предал невинных дикарей, отданных под его опеку...
- Невинных дикарей? Они были невинными, пока ваш церковный сброд не
потрудился над ними! Мои родители были бы еще живы, если бы кучка
длинноносых миссионеров...
- Твой отец отверг Слово Божье, презрел законы своего народа и продал
душу Диаволу!
Это сработало.
- Вон! - вскричал Эдвард, отчаянно дергая за шнур звонка. - Убирайтесь,
пока я не швырнул в вас чем-нибудь!
- Я предупреждал его, что Бога не обмануть!
- Сестра! Констебль! Сиделка!
- Снизойди к нам, погрязшим во грехе... - декламировал его дядя,
закатив глаза так, словно разглядывал электрическую лампочку на потолке.
В дверях появился долговязый полисмен. По коридору торопились шаги.
- Выведите отсюда этого маньяка! - крикнул Эдвард.
- ...во грехе, что так просто дается нам...
- Сестра! Он сумасшедший и меня с ума сведет! Он оскорблял моих
родителей!
- Ибо написано...
- У него мания проповедовать! Уберите его отсюда! - Чтобы его слова
подействовали, Эдвард схватил миску в форме почки и швырнул ее, целясь в
книгу, которую его дядя прижимал к груди. К несчастью, в это мгновение
старик повернулся. Миска, описав в воздухе плавную дугу, ушла в сторону. В
палату вступила старшая сиделка, и тут же послышался звон, означавший, что
Эдвард попал в вазу.
Она смерила его стальным взглядом:
- Что все это значит?
- Он оскорблял моего отца...
Слишком поздно он заметил выражение лошадиного лица святоши Роли. Он не
мог уже взять назад ни своих слов, ни своих действий.
Он проявил насилие!
Старшая сиделка что-то сказала - он не слышал, как не видел и крупной,
ширококостной женщины в накрахмаленном халате и белой шапочке. Вместо нее
он видел обвинителя в черной мантии и парике. Он слышал требование
ответить присяжным на один-единственный вопрос. Он знал: этот вопрос
неизбежен. Неизбежен, как ночь, приходящая на смену дню:
- Вспомните, приходилось ли вам обсуждать вашего отца с Тимоти Боджли?
24
Подозреваемый ездил в Париж и обратно с Джулианом Смедли -
следовательно, тот являлся несомненным свидетелем. Семейство Смедли
обитало в усадьбе "Нанджипур", Реглен-крисчент, Чичестер, а Лизердейл мог
позволить себе еще одну поездку в этом шикарном авто, что предоставил в
его распоряжение генерал Боджли.
"Нанджипур" оказался одним из длинного ряда одинаковых домов. При
весьма впечатляющем фасаде, перед которым красовался палисадник с
цветущими розами, бегониями и аккуратно стриженными зелеными изгородями,
внешне дом ничем не отличался от своих соседей по эту сторону улицы.
Интерьер же его, в котором царила невообразимая духота, напоминал музей
восточного искусства: плетеные кресла, персидские ковры, медные столики,
лакированные каминные экраны, идолы с бесчисленным количеством рук,
фантастически безвкусные фарфоровые вазы, слоники из слоновой кости.
Англичане всегда славились страстью к коллекционированию.
Горничная проводила Лизердейла в гостиную с плотно задернутыми шторами
и, как следствие, темную настолько, что обстановку почти невозможно было
разглядеть. Там он и встретился с Джулианом Смедли.
В эти банковские каникулы на юном Смедли были фланелевые брюки с
острой, как бритва, складкой, пиджак с медными пуговицами и то, что, судя
по всему, являлось форменным галстуком Старого Выпускника Фэллоу, -
парнишка был слишком молод, чтобы состоять в клубах Старых
Кого-То-Там-Еще. Его ботинки сияли, как черные зеркала. Он напряженно
сидел на краешке жесткого кресла, сложив руки на коленях и подслеповато
глядя на гостя. Он добавлял "сэр" к каждой произнесенной фразе. Он сказал,
что ему семнадцать, но казался моложе своих лет.
Вполне естественно ожидать некоторой замкнутости от всякого, кто
оказывается втянут в расследование убийства, а Смедли, похоже, и без того
отличался застенчивостью. Возможно, он был бы чуть более открытым, имей
Лизердейл возможность поговорить с ним наедине.
Однако его отец присутствовал при беседе - на что он, несомненно, имел
полное право, ведь мальчик считался несовершеннолетним. Сэр Томас Смедли
был отставным чиновником из Индии - крупный, шумный, властный человек. Он
извинился за то, что не совсем в форме: "Отхожу от приступа застарелой
малярии". Он и впрямь выглядел не лучшим образом - тяжело дышал, и руки
заметно дрожали. Тропические болезни - вот вам еще одно приобретение,
которое получают англичане за то, что несут свет в отсталые уголки земного
шара.
Сэр Томас предложил шерри с печеньем, от которых Лизердейл вежливо
отказался. Тем временем хозяин начал разговор десятиминутной гневной
тирадой, обличающей проклятых немцев:
- Банда хвастливых хулиганов, так и знайте. Да они всегда были такими.
Покажи им кулак - и они будут ползать перед тобой, попробуй вести себя
по-благовоспитанному - и они будут тебе грозить. Совершенно не
представляют, как вести себя с туземцами. Устроили из своих колоний бардак
- из всех до единой. Их и ненавидят повсеместно. В Юго-Западной Африке, в
Камеруне, в Восточной Африке - везде бошей терпеть не могут. Готтентоты
проучили их немного в шестом году - ну да вы и сами помните. Жаль, этого
им мало оказалось. Теперь думают, что им и из Европы удастся сделать
бардак. Кто силен - тот прав, так они говорят. Ну что ж, их ждет небольшое
разочарование. Русские будут в Берлине к Рождеству, если только их не
опередят французы.
И так далее.
Лизердейлу с трудом удалось перевести разговор на интересующую его
тему. Сэр Томас остался сидеть, дрожа и хмурясь, пока его сын излагал свой
рассказ. Потом отец опять вмешался в разговор, объяснив, почему послал
сыну телеграмму в Париж с требованием немедленно вернуться - подчеркивая
то, что это ему подсказало знание политики и здравый смысл.
Одному догонять товарищей на континенте, где разгорался военный пожар,
нечего было и думать. Молодой Экзетер тоже решил вернуться в Англию. Любое
другое решение было бы неверным. В то же время сэр Томас даже не
заикнулся, что мог бы пригласить друга своего сына погостить у них - в
этих-то неожиданных обстоятельствах. Соглашался ли с ним молодой Джулиан?
Если нет, то почему? Если не соглашался, то почему Экзетер предпочел
гостеприимство Боджли? Пока Лизердейл раздумывал, как бы ловчее задать эти
вопросы, он предложил другой:
- В каком настроении находился Экзетер?
- Настроении?.. Сэр? - Мальчик вылупил на него глаза, как идиот.
- Был ли он разочарован?
- Сначала - да, сэр. Но ему, разумеется, не терпелось принять
участие... сэр.
Лизердейл ощутил волнение, как гончая, учуявшая след.
- Участие в чем?
- В разгроме немцев, сэр. Мы с ним собирались записаться добровольцами,
сэр.
Ложный след.
Сэр Томас издал носом звук, долженствующий означать презрение.
- Экзетер сломал ногу, - сказал Лизердейл. - Ему потребуется некоторое
время...
Он не оставил презрение без внимания. Впрочем, отсутствие приглашения -
тоже. Он сверил несколько дат и записей, потом обратился к отцу:
- Вы знакомы с Экзетером, сэр Томас?
- Кажется, Джулиан представлял нас друг другу.
Да он его на дух не переносит! Оказывается, не весь мир в восторге от
Эдварда Экзетера. Что ж, еще один покров долой.
- И что вы о нем скажете, сэр?
Смедли-старший побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Неожиданно
он сделался очень осторожным.
- Не думаю, что знаю его настолько хорошо, чтобы высказывать какое-то
мнение, инспектор.
Это могло быть и правдой, но это не означало, что таковое мнение у сэра
Томаса отсутствует, а если оно имеется, то должно на чем-то основываться,
пусть это и не слишком убедительно с точки зрения показаний в суде.
- Его наставник ценит его очень высоко, - сказал Лизердейл.
Сэр Томас испустил громкое "Хррумф!".
- Но вы спокойно отпустили с ним своего сына в Европу, не так ли?
Снова "Хррумф!".
- Ну, они дружили. - Отец бросил на сына взгляд из категории
"Вот-Видишь-Я-Же-Тебе-Говорил". - И потом, это было всего на несколько
дней, пока они не догонят доктора Гиббса с остальными...
Лизердейл ждал.
Сэр Томас снова откашлялся.
- Виновен до тех пор, пока не докажут невиновность, так, кажется?
Должен сказать, я ничего не имею против самого мальчика. Чертовски
классный подающий. Вроде бы хорошо воспитан. Я видел, что Фэллоу творит
чудеса. Там даже еврейчик один учился в мои годы... Ладно, это совсем
другая история.
Новая пауза. Лизердейл уже знал способ.
- Вы знаете что-нибудь про его семью, сэр Томас?
- Только по слухам.
- И каковы эти слухи?
- Ну, ньягатское дело, конечно.
- Трагедия?
- Скандал! Вы читали заключение комиссии, инспектор?
- Собираюсь. Кстати, не изложите ли вы мне основные моменты?
Только этого поощрения сэру Томасу и не хватало.
- Просто неслыханно! Если бы Экзетер остался жив, его бы вышвырнули со
службы. Хорошо еще, если бы не посадили куда следует. Шайка мятежников
выходит из джунглей и сжигает правительственный пост! Белые женщины
изнасилованы и убиты! Дети! Ни одного уцелевшего. Стыд да и только! Если
бы Экзетер держал соответствующий отряд, как положено, ничего бы не
случилось. Позор! Ну и всякая другая грязь тоже вылезла наружу...
- Что именно?
- Да само то, как он себя держал. Цели и мотивировки. Этот человек сам
превратился в туземца, инспектор! Варварские языческие пережитки, давно
выкорчеванные в других районах, там дозволялись. Шаманы и прочие подобные
гадости. Дороги, которые полагалось построить, но не построили.
Миссионерам и предпринимателям не оказывали поддержку - в некоторых
случаях их просто выставляли вон. Члены комиссии были настроены предельно
критически. Его начальство получило серьезную выволочку за то, что не
смотрело за ним как следует.
В полутемной комнате взгляд сэра Томаса казался таким же свирепым, как
у окружающих его языческих идолов. Его сын все смотрел в пол, стиснув
кулаки, и молчал. Его спина застыла как каменная.
Значит, Экзетер провел детство в необычно отсталом даже по колониальным
меркам окружении. Это ничего не доказывало. Но это могло объяснить весьма
странный документ, найденный Лизердейлом в личных вещах подозреваемого.
- Мистер Смедли? - тихо спросил Лизердейл.
Джулиан беспокойно поднял глаза:
- Сэр?
- Не выказывал ли Эдвард Экзетер желания пойти по стопам отца? Я имею в
виду, в колониях?
Сэр Томас фыркнул:
- Да они еще одного Экзетера к себе на пушечный выстрел не подпустят!
- Не совсем справедливо по отношению к мальчику, а, сэр?
Смедли-старший вздрогнул и вытер выступившую на лбу испарину носовым
платком.
- Есть ряд имен, о которых людям лучше не напоминать, инспектор. У вас
еще есть вопросы к моему сыну?
- Только один, надеюсь. Что вы думаете об Эдварде Экзетере, мистер
Смедли?
Джулиан бросил на отца быстрый взгляд и сделал попытку сидеть еще
прямее, что вряд ли было возможно.
- Он порядочный человек, - упрямо сказал он. - Он честный.
25
Минуты в больнице ползли медленнее улитки. Обед давил на желудок
тяжелее, чем якорь линкора: бобовый суп, жаркое из баранины, жирный
пудинг, заварной крем с комками. Он сделал попытку - практически
безуспешную - написать благодарное письмо Боджли.
В его туманных воспоминаниях о визите в Грейндж мелькал относительно
ясный образ Волынки, проклинающего свою астму за то, что из-за нее он не
сможет попасть на войну. И вот он сам лежит беспомощный с чертовой
раздробленной ногой. Три месяца! За это время война кончится, а если и не
кончится, все их ребята будут опережать его на три месяца. Надо же, как не
повезло!
Ну, конечно, не так, как Волынке... На последний день рождения Алиса
подарила ему славный письменный набор в кожаном футляре, который, к
счастью, не затерялся в Париже. Письменный набор с его золотыми инициалами
на крышке и с кармашками для конвертов, марок и ждущей ответа
корреспонденции. Отложив письмо Боджли, он вынул из одного кармашка два
истертых на сгибах листка. Он знал их содержание наизусть, но перечитал
еще раз. Потом принялся переписывать их один к одному.
Письмо датировалось днем резни в Ньягате, и почерк был его отца.
"Дорогой Джамбо.
Для нас с миссис Экэетер было приятным сюрпризом и подлинной радостью
неожиданное появление в нашем уголке Маклина. Хотя ситуация за несколько
последних лет значительно улучшилась, его путешествие из Долины Царей
оказалось трудным, как и ожидалось. Пробудь он в Момбасе три лишних дня, и
мы могли бы разминуться с ним. Разумеется, это письмо опередит нас не
больше чем на неделю. Надо ли говорить, что новости, которые он принес, -
я имею в виду твое перемещение - также изрядно порадовали нас. Не говоря о
том, что нам не терпится воссоединиться с сыном и нашей приемной дочерью,
что само по себе уже достаточный повод для поездки на старую родину, твое
присутствие там и перспектива шумных застолий в твоем обществе также греют
наши души!"
Кто такой Джамбо? Кто такой Маклин? В списках жертв резни значился
некий "Соме Маклин, эсквайр, из Суррея". Однако заключение комиссии не
давало объяснения тому, кто это такой и что он делал в Ньягате. Просто
старый друг? Что тут такого необычного? Но дальше письмо становилось более
странным.
"Твоя новая интерпретация, о которой мне сообщил Маклин, показалась мне
весьма убедительной, хотя не в меньшей степени тревожной! Тебя надо
поздравить с тем, что ты открыл нечто, что стоило бы давно обнаружить всем
нам и мне в особенности, но чего мы так и не сделали. (Его назвали в честь
отца миссис Экзетер!) Увы, в этом случае интуиция, которая, как правило,
способствует проникновению в суть вещей и смягчает дурные предчувствия,
наоборот, скорее лишь породила немало новых загадок!"
Единственным известным Эдварду человеком, названным в честь его деда,
был он сам. Но какое до этого дело Джамбо, кем бы этот Джамбо ни был? Тем
не менее он прямо упоминался в письме еще раз.
"Хотя соображения дружбы, благодарности и личного уважения склоняют
меня нехотя, но пойти навстречу, дорогой Джамбо, ужасная родительская
ответственность отговаривает меня дать разрешение на личную встречу.
Мальчик слишком юн, чтобы осознать свою ответственность. Давай сойдемся на
том, что он будет полностью проинформирован до критической даты, и - хотя
он и тогда будет еще очень молод - решение целиком и полностью зависит от
него самого. Мы передали кентской группе жесткие инструкции абсолютно
никому не выдавать его местонахождение. Надеюсь, ты понимаешь, что мои
личные опасения здесь ни при чем.
Его мать всем сердцем поддерживает меня в этом решении. Возможно, нас
можно упрекнуть в излишней предосторожности, но мы оба считаем, что "тише
едешь - дальше будешь".
Ты, наверное, будешь рад услышать, что я тоже склоняюсь в пользу того,
чтобы порвать цепь. Сопелка пытался обратить меня со всем своим
доморощенным красноречием, но пока что безуспешно".
Пять дней назад, шагая по Елисейским полям, Эдвард вдруг сообразил, что
человека по имени Соме Маклин вполне могут звать за глаза "Сопелкой",
особенно если он славится красноречием.
"Я по-прежнему не горю желанием перевернуть весь мир вверх тормашками.
Хорошо известно, что именно вымощено благими намерениями, и моя работа
лишь утвердила меня в уверенности, что еще лучшие намерения только чуть
уменьшат уклон этой дороги. Невозможно отнять половину культуры и
надеяться при этом, что оставшаяся будет процветать. Я по крайней мере
старался держать таких умников подальше отсюда и сохранить столько
исконных обычаев, сколько осмелился.
Ну, например, я не запретил военных похождений молодых мужчин Ньягаты,
хотя во всех остальных районах они запрещены уже давно. Это ведь не война
в традиционном европейском понимании. Она ведется не ради рабов или
земель. Это ритуальные поединки на копьях и щитах, редко приводящие к
серьезным травмам самих мужчин и уж никогда не задевающие женщин и детей.
Они ненамного грубее сельского матча в регби, и на этом основывается все
здешнее понятие мужественности. В соседних районах без этого рухнула вся
культура.
Я не сомневаюсь, что информация о моей внеслужебной деятельности рано
или поздно попадет к руководству в Лондоне. Меня могут подвергнуть острой
критике, но это не так важно. Я надеюсь и верю, что мы по крайней мере
смягчим неизбежный удар.
Что касается религии, не мне говорить тебе об опасности легкомысленных
экспериментов в этой области! Даже плохая вера, но поддерживающая какую-то
стабильность, лучше смуты..."
На этом письмо обрывалось. Его последние слова.
Критиковать? О, отец, как они тебя критиковали! Они растерзали твой
труп на клочки в элегантных залах собраний Уайтхолла. Они развесили эти
клочки по мостам, чтобы весь мир мог поглумиться над тобой.
Через три дня после того, как были написаны эти строки, мальчик с
побелевшим лицом был поспешно вызван в кабинет директора Фэллоу. Но уже до
этого он успел увидеть утренние газеты. Телеграмма из Лондона пришла через
два часа. Одно это было достаточно тяжело. Гораздо тяжелее оказалось
читать письма мертвых уже людей, продолжавшие приходить еще два месяца.
Письма, полные радужных планов поездки на родину, воссоединения семьи.
Каждую неделю новый корабль швартовался в Лондоне, и рана открывалась
вновь, не успев зарубцеваться. Еще через год, когда на ране появилась
корочка и он мог даже улыбаться, не чувствуя себя виноватым, - именно
тогда это ужасное заключение комиссии снова отворило кровь.
А еще через два месяца какой-то безмозглый адвокат прислал ему ящик
родительских вещей, каким-то образом избежавших огня. Хорошо еще, святоша
Роли не догадался сказать ему о них. Они пролежали у него на чердаке до
прошлой недели. По дороге в Париж Эдвард задержался на ночь в Кенсингтоне,
чтобы забросить туда все барахло, оставшееся у него после Фэллоу. Только
тогда он нашел этот ящик, а в нем - необычное письмо.
Что все это значило? Кто такой Джамбо? Что еще за Долина Царей? Мистер
Олдкастл из министерства по делам колоний проживал в Кенте - может, он
имеет какое-то отношение к упоминавшейся в письме кентской группе?
Единственный, кто мог бы ответить на эти вопросы, был сам мистер Олдкастл.
Теперь, когда Эдварду некуда было спешить, он собирался переслать ему
копию письма. Оригинал он сохранит навсегда - последние отцовские слова.
Шум шагов и гул голосов в коридоре объявили, что пришло время для
посетителей. Алиса точно придет, она никогда не опаздывает. Эдвард отложил
письмо и скрестил пальцы. Как только может кто-то дышать спокойно?..
Алиса была первой, кого он увидел в Англии, - она приехала в
Саутгемптон встречать его. Спокойная юная леди лет пятнадцати, стоявшая на
причале с теткой Гризельдой: Роланд оказался слишком занят, чтобы уезжать
из города. Эдвард встретился с ним в тот же вечер, и они с первого взгляда
невзлюбили друг друга. Взаимная неприязнь вскоре переросла в
непримиримость характеров. Возможно, только Алиса и Гризельда удержали
перепуганного двенадцатилетнего подростка от самоубийства в те первые
недели в этой странной зеленой, сырой, каменной Англии, полной туманов и
бледных лиц.
Он отправился в Фэллоу осенью, и то, что для всех остальных новичков
казалось кошмаром чужого окружения и одиночества, стало для него блаженным
облегчением. Той зимой Гризельда покинула этот мир - тихая, добрая
женщина, чем-то похожая на мышку, оказавшаяся не в состоянии выдерживать
своего знаменитого, фанатичного, властного мужа. С тех пор Роланд сделался
значительно хуже - громче, эксцентричнее, нетерпимее.
Конечно, школа лишила его и общения с Алисой. Они виделись редко, но их
письма долетали через Англию за один день, не то что двенадцать недель, за
которые доходила почта до Кении. Когда бы ему ни стало одиноко, он писал
Алисе и через два дня получал ее ответ, полный спокойного утешения и
ценных советов.
Шли годы. Оглядываясь назад, он понимал, что ему стоило написать
родителям, как обстоят дела между ним и преподобным Роландом. Но это
значило стать доносчиком. Нет, Эдвард не мог так опуститься. Ему и в
голову не приходили такие слова, как "трагедия", "наследство",
"душеприказчик"... Планы воссоединения семьи строились, обдумывались - и
все это резко оборвалось неожиданной резней, случившейся за несколько дней
до отъезда Экзетеров из Ньягаты. Корабль, который должен был доставить их
на родину, привез подробности их смерти.
Еще до трагедии Роланд Экзетер выказал очевидное стремление обратить
племянника и племянницу в свою веру - такую, какой он ее понимал.
Завещание его брата называло его опекуном осиротевшего мальчика и дважды
осиротевшей девочки, и он повел себя, как миссионер, заполучивший в свои
руки двух каннибалов, дабы спасти их от геенны огненной.
Эдвард остался в Фэллоу, но поднял знамя свободы и встал на баррикады.
Он сделался верным наследником отцовского скептицизма, ведя партизанскую
войну - правда, на значительном расстоянии от противника. Ноги его не было
в церкви со времени поминальной службе по жертвам Ньягаты.
В коридоре снова сделалось тихо. Может быть, она не придет? Может, ей
пришлось срочно уехать в Лондон, или ему просто приснилось вчера ее
присутствие?
"Будь я верующим, я бы сейчас молился".
В присутствии других девушек он краснел, заикался и старался убраться
от них подальше. С Алисой он мог часами просто стоять и улыбаться. После
общения с ней у него болели скулы - от улыбки.
Он не видел ее с того самого дня рождения. Тогда он исхитрился получить
внеочередное освобождение от уроков, чтобы поздравить ее. Исхитрился
потому, что его опекун не удосужился пригласить племянника - да он, поди,
и не знал ничего про день рождения. Правда, не обошлось без помощи Дэвида
Джонса - Джинджера. Но старый прожженный воспитатель давно уже знал,
откуда ветер дует.
Разница в три года казалась теперь не такой уж существенной. В Африке
это было пропастью между большим ребенком и маленьким ребенком. В Англии -
между мальчиком и девушкой. Теперь ей двадцать один, но и он уже мужчина,
разве что официально не достигший совершеннолетия. Он вырос до пяти футов
и одиннадцати с тремя четвертями дюймов.
Весной он даже начал отращивать усы. Результат оказался не совсем
удовлетворительным, да и Алисе это явно не очень понравилось, так что усы
он сбрил, вернувшись в Фэллоу. Главное, что попробовал.
В затихшем коридоре звонко простучали каблучки. Он затаил дыхание.
Вошла Алиса. Выглянуло солнце, запели птицы. Она всегда производила
такой эффект, даже в унылой бурой больничной палате.
Она прошла прямо к кровати, и на какое-то безумное мгновение Эдварду
показалось, что она поцелует его. Но она только выгнула дугой брови и
протянула ему плетеную сумку, полную книг. Он положил все это на край
кровати.
Даже при ее стесненных обстоятельствах Алиса одевалась очень хорошо. На
ней было сегодня что-то темно-серого цвета, под цвет глаз - бумажная ткань
в складочку от локтей до колен, с широким поясом на талии. Бог знает, что
там еще носят леди под этим. Должно быть, ей жарко в такой день, но на
внешности ее это не отражалось. Она сняла свою украшенную розами шляпу и
положила ее вместе с зонтиком в ноги кровати. Потом придвинула стул. Ее
глаза оценивающе изучали его.
Он понял, что смотрит на нее застывшим взглядом.
- Спасибо, что пришла.
- Пришлось пообещать, что мы не будем говорить о деле. - Она ткнула
пальцем в сторону двери, изобразив, как кто-то пишет. - Ты выглядишь
заметно лучше! - Она улыбнулась. - Я рада.
- Обыкновенно врачи рекомендуют в подобных случаях поцелуй.
- Нет, это всего лишь предрассудок. Поцелуи чрезмерно возбуждают
пациентов.
- Они полезны для сердца и улучшают кровообращение.
- Я не сомневаюсь. Нет, серьезно, как ты себя чувствуешь?
- Скучно.
- Нога очень болит?
- Дергает время от времени. Нет, я вполне тип-топ. В форме.
- Ты сбрил усы!
- Это все ветер в начале июня - он виноват.
Алиса окинула выставку цветов одобрительным взглядом.
- Впечатляюще! От судебных клерков и душеприказчиков, или имеются и
личные?
Алису нельзя было назвать красавицей. Ее волосы были неопределенного
каштанового цвета, хотя блестящие и ухоженные. Зубы ее могли бы показаться
кому-нибудь великоватыми, нос выиграл бы, будь он на полдюйма короче. В
общем, ее лицо можно было бы охарактеризовать как лошадиное - только не
вслух и не при Эдварде. Зато такого спокойного юмора, как у нее, не было
больше ни у какой женщины. Он не променял бы ее ни на кого в мире.
- Дядя уже навещал тебя?
- Навещал. Ты еще не отобрала у него свои деньги?
- Такие дела требуют времени, - доверительно сказала она.
- Пока Нил замерзнет? Он ведь тратит все на своих проклятых каннибалов!
Он несет им свет Истины, сжигая твои пятифунтовые банкноты!
- Я не уверена, что это самое точное сравнение.
Она пожала плечами и посмотрела на часы - его подарок на день рождения,
купленный на деньги, отложенные из регулярных поступлений от мистера
Олдкастла.
- Ладно, посмотрим. Не будем терять времени, разговаривая о Черной
Смерти. Миссис Питере была лапочка, но мне обязательно надо успеть на
поезд три сорок. Скажи мне, что случилось в выходные на Троицу.
- На Троицу? Ей-богу, это когда я затащил самую прекрасную девушку в
мире в парк и объяснил...
- Не в Лондоне. В Фэллоу. - Она снова предостерегающе покосилась на
дверь, за которой, наверное, строчил пером полисмен. - Тут меня выследил у
гостиницы ваш Джинджер Джонс. Он и передал мне эти книги для тебя. Он
хочет, чтобы их потом вернули. Насколько я поняла, это все пикантные
французские романы, которые он не осмеливался давать вам читать, пока вы
были учениками.
- Ты думаешь, это в моем вкусе?
Она одарила его мимолетной улыбкой. Интимной, тайной улыбкой,
означавшей в детстве какую-нибудь очередную проказу, а теперь намекавшей
на более желанные возможности, - во всяком случае, он так надеялся.
Когда-нибудь скоро...
- Ты теперь взрослый. Знаешь, а если тебя будут долго держать на
вытяжке, ты станешь еще выше. Только вот будет ли тогда вторая нога
доставать до земли? Так вот, в тот выходной на Троицу, когда тебя
отпускали в Лондон, к вам в Тюдор кто-то залезал ночью. Взлом.
Что ей до этой ерунды, когда у них всего час на встречу, а будущее
грозит рухнуть в тартарары - его собственное будущее, империи, Европы...
Зачем обсуждать бессмысленные школьные шалости? Однако выражение ее лица
говорило, что это важно, и он не стал спорить.
- Джинджер Джонс знает об этом больше моего. Только он раньше не
говорил, что это взлом. Бобби он рассказывал, что входная дверь осталась
запертой изнутри. Несколько ребят из старших классов проснулись от хрипа.
Что бы это ни было, но их дверь тоже была на защелке. Младшие утверждали,
будто видели женщину, бродившую по спальням. Правда, они тогда не были
слишком уверены в этом, потому что только что заснули. Странное дело,
верно, но никто его так и не распутал. - Он посмотрел на девушку - она
недоверчиво нахмурилась. - Мы обсуждаем компанию из трехсот молодых особей
мужеского пола. Ты ждешь от них благоразумия?
Алиса покосилась на лежащую рядом с ней "Таймс", взяла ее и стала
обмахиваться ею, как веером.
- Он говорил что-то про копье.
- Да? - Значит, Джинджер рассказал ей об этом... - Верно, в моей
комнате в Тюдоре кто-то оставил зулусский ассагай с выставки Матабеле. Она
как раз проходила тогда в главном здании. Вот и все. Возможно, кто-то
болтал о том, что ночью я был в городе. Отличников часто не любят,
особенно если они вздули кого-то. Но я неделями до этого замечательно
держал себя в руках - в ожидании встречи с тобой. Если не считать ассагая,
ничего не пропало или... Что-то не так?
- Где находилось это копье, когда ты нашел его?
- Его нашел Джинджер Джонс. Это он устроил обыск. У него ведь ключи от
всех комнат.
- Оно торчало, проткнув насквозь матрас?
- Так он сказал. Чего это он снова оседлал любимого конька?
Алиса покосилась на дверь, дав ему возможность полюбоваться на себя в
профиль. В профиль она казалась еще красивее, прямо как славная королева
Бесс в расцвете лет.
- Мистер Джонс думает, не предполагал ли тот, кто проткнул твою
кровать, что ты будешь лежать в ней. Твое имя ведь написано на двери,
верно? Кто бы это ни был, сначала он забрался в центральное здание и нашел
твое имя в списках. Мистер Джонс говорит, кто-то шарил и там. Потом этот
кто-то выдернул из стены две стальные петли - чтобы взять копье, -
отправился в Тюдор и нашел твою комнату. Тебя не было, и он в приступе
разд...
Эдвард рассмеялся и больно дернул ногу.
- Запирать и отпирать двери не с той стороны? Одно дело замок, совсем
другое - задвижка! Старина Джинджер совсем спятил!
Алиса, казалось, не заметила, как он вздрогнул. Она улыбнулась.
- Он признался, что читает эти жуткие дешевые книжки ужасов, которые
конфисковывает. - Девушка озабоченно вздохнула. - Он считает, что имела
место вторая попытка, только на этот раз не того... - Она выгнула бровь,
предлагая Эдварду договорить за нее.
- Боже! А я-то считал, что старина - один из самых здравомыслящих людей
в Фэллоу. Ну с какой стати кому-то убивать меня? У меня нет денег. Если
святоша Роли и оставит мне хоть что-то от родительского наследства, то это
составит не больше нескольких сотен. У меня нет врагов, во всяком случае,
я не могу вспомнить.
"Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом, иль трупами своих всю брешь
завалим..." Почему это ему на ум пришли эти строки? Ах, да, бредовый сон с
диккенсовским персонажем, уверяющим, что он и есть мистер Олдкастл. С ночи
прошло Бог знает сколько времени, а сон все держится в памяти. В пролом,
друзья?
- Враги могут быть у каждого, - рассудительно сказала Алиса.
Он вспомнил про письмо, но решил не беспокоить ее до тех пор, пока не
поговорит с мистером Олдкастлом.
- Ты имеешь в виду мои мозги, смазливую внешность, может, еще
персональный магнетизм? Ну, допустим, они возбуждают зависть, где бы я ни
появился, но этого можно ожидать. Ревнивые поклонники - вот серьезная
угроза. Представь себе: увидев пламенную любовь, которую ты пробуждаешь во
мне своим игривым взглядом, и воспылав ревностью, какой-то ублюдок
пытается устранить меня с поля. Вот только кто он - этот копьеносец, что
открывает щеколды с другой сто...
Алиса удивленно приподняла брови, и он смолк, ощущая себя идиотом. Она
молчала, но ее глаза сказали ему достаточно. У Джинджера Джонса имелся
повод настаивать на своей теории. Объясни одно вторжение, и ты сможешь
объяснить второе? Кстати, запертая изнутри дверь в Грейндж делает Эдварда
Экзетера единственным возможным подозреваемым в убийстве Тимоти Боджли.
- Это занятная проблема, - протянула она, поигрывая перчатками. - А что
насчет той женщины, которую - как им казалось - видели ребята? Они
рассказывали о ней до или после того, как обнаружили запертую дверь?
- Представления не имею! Что-то мне не верится, что ты проглотила все
это. Ты ведь обычно отличаешься благоразумием!
- Мальчикам можно верить?
- Славные ребята, - признал он.
- Мистер Джонс сказал еще, что ты, возможно, уловил какие-то намеки,
которые не заметили воспитатели. Он говорит, так бывало часто.
- Не в этом случае. Большинство ребят винят во всем суфражисток.
Директор рвал и метал. Он отменил половину каникул, потому что никто не
признался.
- Это обычная практика?
- Общее наказание или то, что никто не сознался?
- И то, и другое.
- Нет. Ни то, ни другое, - признался он. И еще более странным было
отсутствие ропота со стороны безвинно пострадавших.
Перед его глазами вдруг возник образ маленького серьезного Коджера
Карлайля с веснушками, пылающими от возбуждения. Он взахлеб говорил что-то
про женщину с длинными кудрявыми волосами и белым как мел лицом. Но это же
точь-в-точь описание того кошмара, что до сих пор терзает Эдварда! Коджер
и дожив до ста лет не сможет сочинить убедительной лжи. Это, должно быть,
простое совпадение! Или, валяясь в бреду, Эдвард вспомнил этот рассказ и
переместил его в другую историю?
С минуту он просто смотрел на Алису, прежде чем понял, что она серьезно
озабочена.
- Ладно, забудь эту ерунду, дорогая! С тех пор прошли месяцы. Это не
имеет никакого отношения к тому, что случилось в Грейндж, - тому, о чем мы
не должны говорить. Давай лучше поговорим о нас.
- А что с нами?
- Я тебя люблю.
Она покачала головой:
- Я нежно люблю тебя, но по-другому. Тут не о чем говорить, Эдвард.
Давай не будем снова об этом! Мы в близком родстве, и я на три года
старше...
- С годами это значит все меньше и меньше.
- Чушь! В тысяча девятьсот девяносто третьем мне исполнится сто лет, а
тебе только девяносто семь, и ты будешь бегать за юбками, вместо того
чтобы катать меня на кресле с колесиками. Я надеюсь, мы навсегда останемся
друзьями, Эдди, но не более того.
Он подвинулся, чтобы устроиться поудобнее, хотя перепробовал уже все
варианты и ни один не оказался по-настоящему удобным.
- Милая Алиса! Я же не прошу тебя сейчас о согласии...
- Именно это ты и делаешь, Эдвард.
- Никаких окончательных решений, - отчаянно сказал он. - Мы еще слишком
молоды. Я просто прошу тебя рассматривать меня в качестве серьезного
претендента - на равных с остальными. Я хочу только, чтобы ты думала обо
мне как...
- Это твое последнее предложение. Вначале ты просил о гораздо меньшем.
Теперь она обмахивалась еще ожесточеннее. Он провел рукой по взмокшей
голове. Да, женские одежды не приспособлены к такому жаркому лету.
По-своему ему повезло - на нем только бумажная рубашка. Впрочем, как
мужчина вообще может взывать к женщине, валяясь на спине с задранной вверх
ногой?
- Извини меня за настойчивость. Спишем ее на преходящую юношескую
нетерпеливость. Ты сама сказала, что не собираешься принимать
окончательных...
- Эдвард, замолчи! - Алиса хлопнула газетой по колену. - Выслушай меня
внимательно. Наш возраст мало что значит - в этом я с тобой согласна.
Проблема не в этом. Во-первых, я никогда не выйду замуж за кузена. Наша
семья и без того достаточно странная, чтобы добавлять еще и кровосмешение.
Во-вторых, я не отношусь к тебе как к кузену.
- Это уже многообещающе.
- Я отношусь к тебе как к брату. Мы росли вместе. Я действительно люблю
тебя, сильно люблю, только не так, как тебе хотелось бы. Девушки не
выходят за своих братьев! Они и не хотят выходить за братьев. И в-третьих,
ты не принадлежишь к тому типу мужчин, за кого я хотела бы выйти замуж.
Он вздрогнул:
- Что у меня не так?
Она печально улыбнулась:
- Я ищу пожилого богатого промышленника, бездетного и со слабым
сердцем. Ты - романтически настроенный студент-идеалист с горящими глазами
и в придачу здоровый, как бык.
Эдвард вздохнул:
- Раз так, позволь мне быть твоим вторым мужем. Помогу тебе промотать
наследство.
В конце концов они перешли на более приятные для обоих темы, вспоминая
детские годы в Африке. Все белые, кого они знали, погибли при резне, но их
друзья-туземцы выжили. Они говорили еще о множестве самых разных вещей, но
не о том, о чем ему хотелось бы говорить, - не об их совместном будущем.
Несколько раз он ловил себя на мысли, что лежит, словно дохлая овца,
бестолково улыбаясь ей, счастливый одним ее присутствием. Наконец Алиса
посмотрела на часы, негромко взвизгнула и вскочила.
- Мне пора бежать! - Она стиснула его руку. - Береги себя! Остерегайся
зулусских копий.
Он почувствовал на щеке божественное прикосновение ее губ. Запахло
розами. Потом она ушла.
Позже он просмотрел книги, присланные Джинджером Джонсом, и пришел к
выводу, что они решительно не из тех, которые ему хотелось бы прочитать,
лежа на больничной койке. А может, и вообще никогда. Это все из-за моего
романтического идеализма с горящими глазами, подумал он. Большинство книг
оказалось изрядно потрепанными, словно старик многократно их перечитывал
или они часто переходили из рук в руки. Потом он случайно наткнулся на
закладку, на которой красовалась надпись зелеными чернилами:
Noel, 1897
Vous Inculper,
Auant de savoir ce lui qui est arrivee,
Gardez-vous Bien.
[Рождество, 1897.
Обвинить вас, пока не найдут,
куда он делся. Поосторожнее (франц.)]
Подобные надписи имелись в каждой книге, каждая - чернилами нового
цвета и другим почерком. Из этого можно было сделать вывод, что констебль
Хейхоу не знает французского. Разместив книги в алфавитном порядке и
прочитав все отдельные записи как целое письмо, Эдвард перевел:
"Задняя дверь была заперта изнутри; переход из кухни в дом - заперт, но
ключ пропал. Они не могут обвинить вас, пока не найдут, куда он делся.
Поосторожнее с любыми заявлениями, которые могут быть использованы против
вас".
Два человека в запертой кухне, один мертвый, другой раненый - с какой
стороны заперта дверь? Да, положеньице...
Трижды ура хитрюге валлийцу!
26
Элиэль проснулась, дрожа от холода. Она лежала в темноте на своем
тюфяке. Ее разбудили холод и голод. Далекие звуки пения, доносившиеся из
храма, подсказали ей, что час еще не поздний. Труппа, должно быть, уже в
Суссвейле. Скорее всего они сейчас играют "Падение Трастоса" для добрых
жителей Филоби. Будь проклят Филоби вместе с его пророчествами!
Пальцы болели от ощипывания кур. Элиэль оставила окно открытым - далеко
не самый разумный поступок в Наршленде. Она устало поднялась и захромала
закрыть окно.
Под ней там и тут светились окна. В кристально чистом горном воздухе
небо ярко светилось мириадами бриллиантовых звезд. Нарсиане вечно кичатся
своими звездами. И две луны. Вон она, Эльтиана - злобное красное пятнышко
высоко на востоке. Смотрит, поди, на свою пленницу и смеется. Под ней
бросал ярко-синий отсвет на снежные пики Наршвейла только что взошедший
над дальним концом долины маленький полумесяц Иш. Зеленого Трумба не было
видно вовсе. Элиэль высунулась и еще раз осмотрела небо удостовериться - и
прямо перед ее глазами появился Кирб'л!
Ей еще никогда не приходилось видеть пришествие Кирб'ла. И вот ей
повезло! Только что на этом месте не было ничего, кроме звезд, а в
следующее мгновение их уже затмила сиянием золотая точка Кирб'ла. Элиэль
даже почудилось, что она может разглядеть диск. Обычно Кирб'л, как и
Эльтиана, казался простой точкой, похожей на звезду. Хотя не бывает звезд
ярче этой, к тому же из чистого золота.
У всех лун случаются затмения, но ни у одной они не происходят так
резко. Порой Кирб'л даже двигался не в том направлении. Через несколько
минут Элиэль и впрямь заметила, что Кирб'л движется против хода звезд,
опускаясь на востоке. К тому же он смещался на юг, чтобы избежать Иш с
Эльтианой. Кирб'л, луна, которая ведет себя не так, как остальные, -
направляясь то на север, то на юг. Порою яркий, порою тусклый -
Кирб'л-Шутник, Кирб'л-бог, воплощение Тиона в Нарше. Уж не знак ли это ей,
чтобы она не теряла надежду? Или Шутник просто смеется над ее мучениями?
Кирб'л-лягушка подает ей знак! Добрый или дурной?
Элиэль решила, что добрый. Она закрыла окно, завернулась в одеяло и
опустилась на колени помолиться. Молилась она, разумеется, Тиону. Она не
хотела молиться ни богине похоти, ни богу смерти, ни Деве, которая не
защитила ее от несправедливости. Чиол-Отец взял ее монеты, а в ответ дал
жестокую судьбу. Но Тион - бог красоты и искусства, и в Нарше он - Кирб'л,
и он дал ей знак.
27
- Ваше полное имя, пожалуйста.
Эдвард сообщил имя и дату рождения. Он чувствовал себя так, словно
встречался с незнакомым игроком. Первые шары будут простыми и
незамысловатыми - противники примериваются друг к другу. Потом пойдут
крученые.
Была середина вторника - с отъезда Алисы прошли сутки. Самым
примечательным, что случилось за эти двадцать четыре часа, было то, что
повязку на голове сменили клейким пластырем. Часть пластыря пришлась на
волосы, причиняя дикую боль при движении головой.
Он уже почти обезумел от скуки, так что поединок ума с законом пришелся
очень даже кстати. Будучи невиновным, он считал, что ему нечего бояться -
если игра ведется честно. Если же карты подтасованы, дьявол его побери,
если он не сможет перехитрить эту деревенскую тыкву-полицейского; все, что
он скажет, будет использовано в качестве обвинения. Он никогда не ожидал
услышать эти жуткие слова официального предупреждения, адресованные ему
лично.
- Вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы отвечать на вопросы
сейчас, мистер Экзетер?
- Да, сэр. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам найти
убийцу.
- Что вы можете рассказать о событиях прошлой субботы, первого
августа?..
Лизердейл казался усталым. Он страдал от жары и своего веса. Его лицо
покраснело еще сильнее и блестело от пота. Шея выпирала из-под воротничка.
Кончики нафабренных усов понуро свешивались вниз, вместо того чтобы гордо
торчать вверх. Эдвард раздумывал, не предложить ли ему снять пиджак и даже
жилет, но решил, что это не входит в требования честной игры. Со своей
стороны Лизердейл вел себя не слишком спортивно - он поставил свой стул у
стены, так что Эдварду приходилось сильно поворачивать голову, чтобы
видеть его. Сержант в форме сидел с другой стороны от кровати и напоминал
Эдварду о своем существовании только скрипом пера.
Каким бы абсурдом это ни показалось, но Эдвард чувствовал себя гораздо
спокойнее, чем его гости. Вот только шея быстро уставала. Нога перестала
болеть - главное не шевелить ею. Ну что ж, сыграем!
Следующий вопрос:
- Знакомы ли вы с помещениями кухни в Грейфрайерз-Грейндж?
- Да. Я останавливался там и раньше. Мы с Тимоти всегда устраивали
набег на кухню, когда все остальные ложились спать. Мы делали вид, будто
боимся, что нас раскроют. Но я подозреваю, миссис Боджли знала, чем мы
занимаемся, и не была против.
- А в субботу она тоже не была против?
- Что? - Эдвард чуть не рассмеялся. - Тимоти мог бы подпустить меня к
полке с лучшим коньяком, и его родители не брали бы это в голову. Ну,
конечно, мы бы чувствовали себя парой настоящих воришек, если бы
кто-нибудь застал нас сидящими там при свечах...
- Вас бы огорчило, если бы кто-нибудь застал вас там вдвоем в этот час
ночи?
- Слегка огорчило бы, конечно, - сдался Эдвард, понимая, что беседа
сползает на...
- Не поэтому ли вы заперли дверь?
- Мы не запирали. - Инспектор не должен знать, что Джинджер сообщил ему
о пропавших ключах. Он вообще не должен выказывать интереса к ключам.
- Вы говорили, что ваши воспоминания о той ночи туманны, и все же
помните такие подробности? Вы покажете под присягой, что ни вы, ни ваш
спутник не запирали дверь на кухню?
- Я готов присягнуть в том, что не помню, чтобы я запирал ее, и не
видел, чтобы это делал Волынка. Ни в тот раз, ни в полдюжине других
случаев, когда мы находились там в схожих обстоятельствах. Я помню, что
позже люди стучали в дверь, пытаясь войти, значит, кто-то должен был
запереть ее. - Трудно было не улыбнуться, делая такое замечание.
- Или задвинуть на засов.
- На этой двери нет засова... или есть?
- С вашего позволения, - холодно улыбнулся Лизердейл, - вопросы буду
задавать я.
Он продолжал подавать простые шары, а Эдвард продолжал парировать их.
За прошедшие два дня он вспомнил довольно много, но все еще отрывочно:
Волынка провожает его в его комнату, разговор о войне через порог. Волынка
заходит потрепаться. Волынка распинается насчет "Затерянного мира"...
Инспектор потянулся, взял книгу со столика и вгляделся в обложку.
- Сэр Артур Конан Доил? Хороший человек. Мне нравилось, что он писал о
войне и этих бурах. Ну а сейчас нам не помешал бы его мистер Шерлок Холмс,
вам не кажется, сэр? - Таким уютным говорком жителя западных графств он
мог бы обсуждать перспективы на урожай. Однако Эдварда этим не проведешь.
- Перечислите мне улики, инспектор, и я раскрою это дело, не вставая с
кровати.
- Хорошо бы! - Лизердейл зловеще подкрутил усы.
Эдвард решил больше не шутить.
Если то, о чем говорил Джинджер Джонс, верно, Эдварда Экзетера не могли
больше держать под негласным арестом. В конце беседы он попросит перевести
его в общую палату, пусть даже его соседями будут только фермеры или
торговцы. По крайней мере с ними можно поговорить о кризисе. Приказ о
мобилизации должен быть объявлен уже сегодня. Бельгия отвергла ультиматум
Германии. Если прусский сапог шагнет за линию границы, Британия вступит в
войну. Надо, однако, быть осторожным с этим фараоном...
- Остальные слуги легли спать?
- Не помню, сэр.
- Что вы делали в кухне, точнее, пожалуйста.
- Все, что я помню, я уже...
Он чувствовал себя, словно провинившийся школьник. Конечно, серьезных
неприятностей у него в Фэллоу не было со времен буйного детства в младшем
четвертом, и он знал, что ставки теперь значительно выше, чем порка или
несколько часов карцера. Его шея зверски затекла. Несколько следующих
ответов он адресовал потолку. Неприятель видел его, а он не видел
неприятеля, и это ему не нравилось.
Разумеется, наиболее вероятным объяснением трагедии было то, что они
двое напоролись на шайку грабителей и попытались изобразить из себя
героев. Взломщики убили Волынку, спустили Эдварда с лестницы и удрали. Но
если сведения Джинджера Джонса верны, они не могли бежать через заднюю
дверь, запертую на засов изнутри. Скорее всего они вышли через главный
дом, заперев дверь и захватив с собой ключ. Хотя Джинджер ничего не
говорил про парадный вход и другие возможные пути бегства, оставалась
вероятность того, что убийца или убийцы были вовсе и не взломщиками, а
кем-то из слуг генерала Боджли. Поскольку Боджли фактически являлся
хозяином округа, это расследование может быть для инспектора Лизердейла не
более чем рутиной. Должно быть, он находится под жутким давлением. Он
использует все трюки, какие есть у него в арсенале. Даже романтичный
идеалист с горящими глазами знал, что вот-вот пойдут крученые шары.
Голоса бубнили, перо констебля скрипело, из открытого окна доносился
шум машин и повозок. В коридоре разговаривали посетители, а Лизердейл
продолжал использовать драгоценные часы Эдварда. Может, там, за дверью,
мнется в ожидании своей очереди Джинджер Джонс или кто-то другой?
- Но вы никогда не видели эту женщину раньше?
- Я вообще не уверен, что видел ее, инспектор. Возможно, это всего лишь
обман зрения. - Стоило ли это признавать?
- Вы вчера что-то кидали в своего дядю?
Вот оно!
Эдвард повернулся, чтобы вопросительно посмотреть на Лизердейла, и
потянулся к столику.
- Нет. Я только метнул эту миску или другую такую же.
- Зачем?
Он подавил соблазн ответить: "Я не знал, для чего еще эта вещь".
- Я метнул ее в книгу, к...
