Дэйв Дункан. Приют охотника
страница №2
...тором я поведу рассказ, прославился как придворныйсказитель царя Гильгаматара в стране, лежавшей далеко на восток от этих
мест.
Рассказывают, что однажды, когда этот Омар уже совсем состарился и,
можно сказать, доживал последние свои земные дни, явилась к нему одна юная
царевна, приходившаяся царю внучкой. Она нашла его сидящим в саду. В
развевающихся одеждах белого шелка, с золотыми лентами в волосах, порхала
она меж деревьев подобно бабочке на летнем ветерке. Она была юна,
прелестна и весела, да и стайка ее подружек и служанок, разодетых во все
цвета радуги, тоже не уступала ей в юности и веселье, а многие - и в
красоте.
Омар сидел на низкой стене у прудика с золотыми рыбками. Солнце
начинало клониться к закату. Борода его была бела, лицо его скорбно, и на
приветствие царевны он не ответил ни единым словом, все так же молча
созерцая игру солнечных лучей на золотой чешуе рыбок.
- Эй, Омар! - обратилась к нему царевна. - Нам скучно. Мы желаем, чтобы
ты развлек нас рассказом. - Сказавши так, она нетерпеливо уселась на
траву, подобрав под себя ножки, а ее свита расселась вокруг, возбужденно
перешептываясь в ожидании легенды от знаменитого сказителя.
- Ваше высочество! - вздохнул Омар. - Если вам скучно сейчас, когда вы
юны, а на дворе стоят пригожие летние дни, как же вы сможете выносить
жизнь, когда задуют холодные ветры, а цветы увянут от холода? Мой вам
совет: не ждите от старика преданий о том, что могло случиться когда-то,
ступайте и просто наслаждайтесь жизнью такой, какая она есть - полной
радости, любви и света, - и не тревожьте покой того, кто почти забыл уже,
что это такое. - Ответив так, он вернулся к созерцанию золотых рыбок.
- Омар! - капризно сказала царевна, явно подражая своей матери. - Ты
посмел ослушаться царского повеления! Расскажи нам историю, да почудесней!
Расскажи нам историю, какой еще не рассказывал.
И снова вздохнул старик.
- Осталась только одна история, которой я еще не рассказывал, милая моя
царевна, и эту историю я не хотел бы рассказывать вообще.
Увы! После таких слов упрямой царевне и ее подружкам еще сильнее
захотелось услышать нерассказанную еще историю Омара. Они обвиняли его в
том, что он дожил до седин, утаивая эту историю от других, и может так и
умереть, не рассказав ее, и она так и останется неизвестной. Они
продолжали настаивать, пустили в ход слезы и угрозы и уговорили-таки
старика. Выбив из них обещание, что, услышав историю до конца, они уйдут и
оставят его в покое, поведал он им Историю Страны Множества Богов.
Далеко-далеко на востоке, давным-давно лежала Страна Семи Городов.
Называли ее также Междуморьем, и Страной Улыбок, и Страной Множества
Богов. Теплые моря омывали берега ее с востока и запада. Густые джунгли
подступали к ее границам на юге, а высокие снежные перевалы - на севере.
Три больших города лежали на западном побережье: Кайлам, Иомбина и Ламбор.
Три лежали на восточном: Дамвин, Илмерг и Майто. И был еще Утом, что
Посередине.
Населял страну веселый и искусный народ, любящий музыку, танцы и споры.
Женщины их искусно пряли, ткали и красили ткани, хотя шить и не любили. И
женщины, и мужчины предпочитали просто оборачиваться в ткани всех цветов и
рисунков. Получавшиеся в результате пестрые наряды могли быть и скромными,
и вызывающими - по желанию, - и их легко было менять в зависимости от
обстоятельств.
Богатые и бедные, мужчины и женщины, городские и деревенские жители
этой страны славились своей упрямой независимостью.
Сыны городов зачастую становились мореходами и торговали с дальними
странами. Море, говорили они, закаляет мужчину.
Крестьяне же набирались упорства от самой земли. Местность эта -
холмистая. Деревушки из белых домиков с красными черепичными крышами
гнездились в небольших долинах среди садов, оливковых рощ и маленьких
земельных наделов. Образ мыслей человека, обрабатывающего пусть крошечный,
но свой собственный клочок земли, может показаться непонятным наемному
рабочему с больших плантаций. Земля была здесь плодородна, и дожди
выпадали в избытке. Реки и каналы, может, и текут по прихоти царей, но
дождь боги распределяют между всеми поровну. Возможно, поэтому народ той
страны был фанатичным поклонником идей равенства.
При всем своем упорстве и, можно сказать, упрямстве тамошние жители
отличались бережливостью и верностью своим богам. Возможно, благодаря
этому они процветали. Более того, они процветали в мире. О причинах этого
долго размышляли, но ответ нашли слишком поздно.
Первой причиной было отсутствие в стране лошадей. Овцы паслись в
холмах, мулы и коровы - на равнине. Лошади приживались здесь плохо. Без
лошадей не было там ни конницы, ни конных воинов, ни крепостей. Если и
случалась там война, она сводилась к неуклюжему метанию копий деревенскими
парнями, после чего все вновь возвращались к уборке урожая. Война не
приносила дохода, да и славы тоже не приносила, а потому ее повсеместно
считали глупостью.
Случалось, два города могли поспорить из-за чего-то, а остальные тоже
принимали участие в споре, но, поскольку семь городов были примерно одного
размера, они делились, как правило, на два примерно одинаковых союза. Даже
если один из них и получался больше, ему редко хватало сил или
устойчивости, чтобы одолеть того, другого.
Более того, семьи правителей семи городов отдавали своих дочерей замуж
за сыновей других с такой же легкостью, как обменивались поздравлениями с
днем рождения. Таким образом, каждый правитель состоял в родстве со всеми
остальными. Каждый новый царь, который по свойственной молодости
горячности преступал семейные связи, встречал сопротивление легиона
дядюшек и тетушек, быстро остужавших его порыв.
Но истинной причиной того, что в Междуморье так долго царил мир, было
обилие богов. Каждая семья поклонялась своему богу. Семьи могли
возвышаться или приходить в упадок, но продолжали хранить верность своим
богам, а боги в свою очередь приглядывали за их детьми.
Имена богов были настолько древними, что значение их, если таковое
когда-то имелось, давно уже забылось: Вокскан, и Грейм, или Дралминт,
например. Люди носили эти имена вместо фамилий. Купцы из других земель
могли, конечно, прятать в бородах ухмылку, торгуя с Прямодревом
Воксканским, Шлемоблеском Греймским или Сказожемчугом Дралминтским, но
сами жители Междуморья не видели в этом ничего странного, ибо так было
всегда.
И если бы Страна Множества Богов продолжала жить и процветать, как в те
блаженные дни, мне нечего было бы рассказывать, кроме того, как проще
всего попасть туда. Увы, это не так.
Карцван был семейным божеством правителей Утома, что Посередине.
Древние предания гласят, что Карцван означает "Могучий", однако никаких
письменных свидетельств тому не сохранилось. Возможно, он не был столь
могуч, как когда-то, или просто бремя столетий сделало его глухим к
мольбам своих подданных, но, так или иначе, царь Утома, что Посередине,
состарился, а наследника у него так и не было.
Звался он Меднорог Карцванский, и как-то пришел он в богато убранную
дворцовую молельню, где стояло изваяние его божества. Статуя была
древняя-древняя, искусно вырезанная из самого чистого зеленого нефрита, и
представляла собой кузнечика ростом в две руки. Она стояла на резном
мраморном постаменте, окруженная драгоценными каменьями и прочими дорогими
безделушками, которые члены семьи дарили божеству из года в год. На этот
раз Меднорог преклонил колена и поднес ему жемчужину необычного розового
оттенка, которую много лет уже приберегал для такого случая. Сделав это,
царь изложил свою просьбу:
- О Пресвятой Отец Карцван, услышь мою мольбу! Я устал от прожитых лет,
и силы мои на исходе. Жена моя бесплодна и, похоже, такой и останется.
Сколько раз говорил я тебе об этом, и столько раз тебе не угодно было
даровать нам чудо, что я смирился. Видно, такова твоя воля. Нет у меня и
охоты изгонять жену и брать взамен другую, ибо боюсь я, что и новый брак
будет так же бесплоден, а на чудо не надеюсь больше. И выходит, что
придется мне умереть, не оставив наследника. Город мой останется без
правителя, о Пресвятой Отец, а ты - без подданных, что прославляли бы тебя
и совершали приношения.
Я тщательно изучил свое фамильное древо и правящие семьи других шести
городов. У меня множество племянников и внучатых племянников, а теток,
дядьев и прочей седьмой воды на киселе несть числа, но не нашел я среди
них отпрыска, которого мог бы провозгласить своим наследником, без того,
чтобы не посеять раздоров среди его родственников в остальных пяти
городах. Молю тебя, яви мне свое божественное решение на этот счет.
И подумав немного, бог ответил:
- Сын мой, ты исчерпывающе изложил суть проблемы. Шумногром Мейтский -
послушный молодой человек, но его шурины полны зависти к нему, и это лишь
добавило бы им раздражения. Чистовод Янгский слишком горяч, Добростолп
Колимский - распутник, ну и так далее. Так слушай и сделай так, как я
скажу. Созови жителей своего города на собрание и повели им выбрать из
своего числа восемь человек, славных умом и рассудительностью, и будут они
твоими министрами в следующие двенадцать месяцев. Пусть правят городом от
твоего имени. Какие бы указы ни приносили они тебе - пусть даже совсем уж
глупые, - подписывай не раздумывая.
- Я все услышал, о Пресвятой Отец, - молвил царь, - но слабый разум мой
не понимает этого. Трижды по двадцать лет правил я с твоего благословения;
моя мудрость и проницательность славятся повсюду, хотя, конечно же, я не
приписываю это себе, но исключительно твоей божественной воле. И по
крайней мере разум мой еще крепок. Однако восемь дилетантов - даже вряд ли
из самых благородных семейств, ибо тебе ведь известно, какую чушь несет
народ, собираясь большой толпой, - так вот эти восемь наверняка вместо
того, чтобы править разумно, будут тянуть каждый в свою сторону?
Разумеется, бог не ответил, ибо боги никогда не объясняют своих
решений. А потому Меднорог встал с колен, и пошел, и сделал, как велел ему
бог. Люди, конечно, удивились, но повиновались. Они выбрали восемь
представителей, и царь назначил их своими министрами. Как он и
предсказывал, они перессорились, и наделали ошибок, и подняли налоги, но,
в общем, справлялись не так плохо, как он боялся.
На исходе года Меднорог вернулся к своему богу и снова сделал ему
подобающее подношение. Он побеспокоил его одной-двумя молитвами,
касающимися своего здоровья, а потом вернулся к вопросу, что же ему делать
дальше с управлением.
- То же самое, - отвечал бог. - Пусть народ выберет других восемь
представителей, а впрочем, если хочет, может и этих. Они будут учиться, да
и их избранники тоже.
Хотя Меднорог и утвердился окончательно в мысли, что его бог Карцван
совсем лишился разума, он послушно исполнил его указания, и на второй год
дела пошли немного лучше. Люди потихоньку поняли, что могут ворчать, не
будучи при этом ослушниками, ибо министры были совсем не то что цари,
которые всегда правы, а такие же глупцы, как они сами, возможно, даже еще
глупее. Министры же в свою очередь обнаружили, что править городом в
некотором роде очень даже выгодно, но поняли также, что их не переизберут,
если они будут править плохо, поэтому старались как могли. Каждый следил
за тем, чтобы остальные грабили не больше, чем он сам, и это удерживало
коррупцию в рамках приличия.
Так прошло несколько лет. Меднорог Карцванский умер. Его оплакивали, но
не слишком-то убивались, ибо город управлялся теперь без его участия.
Народ продолжал выбирать магистратов, магистраты же продолжали стремиться
к переизбранию. Конечно, не обходилось без ворчания и споров, но
недовольные знали: достаточно потерпеть год, а потом они повыкинут
ублюдков из правительства, а даже если и не выкинут, то хотя бы попробуют
это сделать. Купцы, и крестьяне, и художники занимали свои места в
правительстве, и законы, которые они издавали, разумеется, служили
интересам купцов, и крестьян, и художников. Торговля процветала.
Великолепные здания преображали лик города.
Умирая, Меднорог завещал своим министрам заботиться о его семейном
божестве, ибо не осталось больше у Карцвана детей, что делали бы ему
подношения и прославляли бы его. Конечно, у каждого из магистратов имелся
свой собственный семейный бог. Принять под кров еще одного означало бы
серьезные сложности, поэтому после некоторых споров все восемь решили, что
осиротевшего бога должен принять весь город - в конце концов, кто, как не
он, дал им возможность занимать высокие должности со всеми связанными с
этим приработками, хотя так откровенно они, конечно же, не высказались.
Так Карцван стал городским богом Утома, что Посередине, и все горожане
стали его большой семьей.
Вскоре жители других городов начали обращать на это внимание. Они
начали задумываться, почему жители Утома, что Посередине, - граждане, в то
время как они - просто подданные. Они начали задумываться, почему они
платят налоги, на которые во дворце ставят мраморные ванны, тогда как в
Утоме, что Посередине, строят общественные туалеты. Они начали
задумываться, почему им приходится держать язык за зубами, тогда как
граждане Утома, что Посередине, свободны обвинять власти во всех мыслимых
и немыслимых грехах, каковым правом частенько и пользуются, особенно во
время выборов.
Впрочем, правящие семьи тоже обратили на это внимание. Дядюшки и
тетушки собрались и решили, что им необходимо снова посадить на трон
Утома, что Посередине, царя, дабы покончить со столь опасным
экспериментом. За это единогласно проголосовали все. Осталось решить
только один, последний вопрос: какого принца посадить на трон? Однако
дискуссия по этому вопросу затянулась на годы, и максимум, чего удавалось
достичь, - это уменьшить количество кандидатов до шести.
Даже боги обратили на это внимание. Они увидели, что Карцван проживает
в огромном общественном храме, а не в маленькой молельне на задах дворца.
И еще они увидели, что ему приносят подношения и славят его тысячи людей.
Город за городом требовали права избирать магистратов. Царь за царем, к
удивлению своему, обнаруживали, что их семейные боги тоже поддерживают эту
идею. Некоторые цари пытались сопротивляться. Увы, пораженные народным
гневом или внезапной лихорадкой, все они умерли молодыми, не оставив
наследников. Другие подчинились, после чего быстро оказались в роли
церемониальных кукол, которым не дозволялось ничего, кроме перерезания
ленточек да зачитывания речей, написанных министрами.
Вскоре во всех городах воцарилась демократия, и в каждом появился свой
величественный храм. Кое-кто даже начал называть эту страну Страной Семи
Богов.
Некоторое время новая власть действовала вполне неплохо - не то чтобы
слишком долго, но и не слишком коротко: некоторое время может показаться
долгим смертным, но коротким богам. В общем, неприятности в Междуморье
начались, когда внуки внуков первых магистратов бескорыстно - или почти
бескорыстно - служили своим городам.
На западном побережье Кайлам все рос и богател, переманивая к себе
торговлю от своих соседей, Иомбины и Ламбора.
На востоке порт Дамвина начал мелеть. Дела год от года шли все хуже, а
деньги уплывали в Илмерг и Майто.
Магистраты Дамвина посовещались со своим богом Олиантом, однако бог
решительно не хотел говорить о причинах обмеления и путях выхода из этой
неприятной ситуации. Магистраты приказали построить ему новый храм, больше
и роскошнее прежнего, а также изваять новую, большую статую Олианта
(обыкновенно изображаемого в виде сидящего толстопузого мужчины с
медвежьей головой). Порт продолжал мелеть. Они повелели собрать ему
дополнительные подношения, провели в его честь пышные празднества, день и
ночь искуснейшие певцы услаждали его слух, на его шею каждый день вешали
свежие венки, однако в состоянии порта не наблюдалось никаких
положительных перемен.
По мере приближения новых выборов магистраты Дамвина тревожились все
больше. Когда до выборов осталось совсем немного времени, к ним явился
человек, представившийся как Черновлас Луситарский. Он носил странное
платье и говорил с забавным западным акцентом. Было в нем что-то скрытное:
он настоял, чтобы встреча имела место в частном доме и после наступления
темноты. И даже так он выказал странное нежелание перейти к делу.
- Ваши превосходительства, - произнес он наконец, подозрительно
оглянувшись и подавшись вперед в кресле. - Тут у вас на востоке один город
беднеет, а два богатеют. На том побережье все наоборот: два хиреют, а один
жиреет.
- Ну и что из этого? - спросил тогдашний председатель, Честнослуг
Джирбский.
- Не так громко! - прошептал Черновлас. - Все мы хорошо знаем, что
магистраты приходят и уходят. Бывают хорошие, бывают плохие. Бывают умные,
бывают честные. Но по большому счету кажется, что всем городам должно
примерно одинаково везти с властями, не так ли? Я имею в виду, если
рассматривать достаточно продолжительный, промежуток времени.
Его слушатели обменялись тревожными взглядами, потом придвинулись
поближе.
- Продолжай! - пробормотал Честнослуг.
- Так не может ли так быть, что благополучие города зависело бы, по
преимуществу, от способностей его бога?
- Ну...
- Что?
- Давай дальше.
Черновлас нахмурился, потом тяжело вздохнул.
- Мне стало известно, ваши превосходительства, что города Иомбина и
Ламбор всерьез обсуждают совместную акцию против этих надутых,
самодовольных, жадных гиен из Кайлама!
- К-какую акцию? - переспросил Ясноутр Хаунский, который уступал
остальным семерым в сообразительности, хотя честность его никогда не
ставилась под сомнение.
- Ну... захват их кораблей, разрушение порта, поджог амбаров,
разграбление городской казны, возможно, еще похищение богатейших купцов и
мореходов. Разумеется, я говорю чисто умозрительно.
- Разумеется, - поспешно согласились все восемь.
- Итак, отважные граждане Ламбора и Иомбины уверены в том, что их дело
правое, и оно победит, если они выступят вместе - и безотлагательно, пока
ненасытные стервятники из Кайлама не разжирели еще сильнее. В то же время
помощь третьего союзника добавила бы им уверенности в благоприятном исходе
дела.
- Но как это может помочь нам? - удивился Ясноутр.
- Он хочет сказать, - начал Честнослуг и замолчал, обдумывая слова. -
Нам хотелось бы знать, какую этот теоретический третий союзник может иметь
выгоду от разрушения Кайлама в случае, если такой союз состоится?
- Ну... - сказал Черновлас, подавшись вперед еще сильнее и оглянувшись
через другое плечо, - в то время как большая часть... гм... компенсации
может быть поделена поровну между двумя первоначальными союзниками, в
Кайламе имеется некое имущество, которое не может быть поделено. Видите
ли, ни один из союзников не желает, чтобы оно досталось другому, и, если
вы меня поняли, ни тот, ни другой не хотят, чтобы оно осталось на прежнем
месте. Однако оба могут приветствовать его перемещение куда-нибудь
подальше от его нынешнего местонахождения, где его возможное влияние не
будет затрагивать их жизненных интересов.
Семеро магистратов задумчиво надули губы, но Ясноутр сказал:
- Гм?
Вот так и случилось, что спустя несколько недель после этого разговора
три поспешно собранные армии обрушились на несчастный Кайлам. Его корабли
были захвачены, его порт разрушен, его амбары сожжены, казна разграблена,
а богатейшие купцы и мореходы проданы в рабство за океан. Похожий на
пантеру образ Янга, его божества, был торжественно перевезен в Дамвин и
установлен в большом храме. Олианта переселили в очень маленький храм на
задворках и забыли о нем.
Остальные города Междуморья были прямо-таки шокированы такой дерзостью.
Они стали ждать, что из этого выйдет.
А вышло то, что несколько сильных гроз обрушилось на побережье у
Дамвина. Вода в реке сильно поднялась и смыла весь ил, из-за которого
мелел порт.
Тут все города принялись в срочном порядке возводить стены, набирать
армии, закупать лошадей и оружие - в общем, готовиться к войне.
Подготовка к войне, как хорошо известно повсюду, а теперь стало
известно и в Междуморье, занятие на редкость увлекательное. Скоро люди
Страны Семи Богов научились ценить радости и горести осад, грабежей,
сожжения урожаев, рабства, резни и массовых изнасилований. За этим
последовали голод, поветрия и непосильные поборы.
Уцелевшее население Кайлама, чувствуя себя незаслуженно обиженным,
провело молниеносный ночной набег на Иомбину и, торжествуя, вернулось
домой с тамошним богом Колимом. В ответ армия Иомбины обложила Майто,
потребовав выдачи ей святого Майта.
Как долго все это могло продолжаться, одни боги знали, а возможно, не
знали и они.
Единственный бог, который не стал терпеть все это, был Карцван из
Утома, что Посередине.
- Это, - заявил он как-то собравшимся магистратам, - должно
прекратиться!
Все восемь покорно уткнулись лбами в пол. Надо пояснить, что они уже
стояли на коленях, а потому это не составило труда даже самому старшему из
них. Храм Карцвана был одним из самых пышных, если не самым пышным в
Междуморье. У него были мраморные колонны и гранитный пол. Сам Карцван был
теперь уже почти в рост человека, хотя порфир, из которого он был изваян,
и уступал чистотой прежнему нефриту, да и качество резьбы стало похуже.
Например, левое жвало его было слегка короче правого. Зато наваленные
перед ним подношения не поддавались исчислению.
- Половина доходов казны спускается на оружие, - раздраженно сказал
кузнечик. - Мой новый восточный портик, похоже, не достроят никогда. И у
меня нет ни малейшего желания переезжать в какую-нибудь дыру с влажным
морским климатом. Разве не ясно, что кто-то должен прекратить все это? -
Он не стал дожидаться ответа. - Разве не ясно, что Утом Посередине, в силу
своего местоположения самой судьбой предназначен быть первым и главным
городом Междуморья? А я - быть его главным богом? - добавил он на случай,
если магистраты не поймут намека.
- Воистину так, - промямлил тогдашний председатель.
- Тогда мы должны взять власть, - продолжал бог. - И поскольку мы не
можем доверять другим богам, то бишь городам, в достижении этой цели, нам
надо поискать союзников дальше.
Горе, горе! Печален становится мой рассказ, а дальше он будет еще
печальнее. По наущению городского бога отправили магистраты послов к
варварам.
Далеко за покрытыми вечными льдами горными пиками, за опасными
перевалами лежит страна зеленых степей, где живет воинственный народ
кочевников-скотоводов. Я не упоминал о нем раньше, ибо в этом до поры до
времени не было нужды. С той поры, когда мир был юным, кочевали они по
степям небольшими племенами, и их собственных кровавых распрей им вполне
хватало, чтобы не зариться на цивилизованные южные страны.
И надо было случиться такому, чтобы именно теперь среди них появился
вождь, и имя ему было Ханнаил. Ханнаилом Ужасным его назвали потом.
Еще в молодые годы, не отрастив даже бороду, прославился он как
свирепый боец, каких варвары называют пожирателями крови. Однажды он
оказался один в горах. За ним гнались, его косматая лошадка хромала, и он
почти умирал от голода и холода, ведь одет он был лишь в обычные для его
народа кожаные штаны - не лучшее одеяние для заснеженных гор.
В конце концов он подъехал к каменистому склону под высоким утесом и
увидел над собой темное отверстие большой пещеры. Он спешился и, ведя коня
в поводу, поднялся по склону к пещере, рассчитывая, что, может, получится
укрыться там на ночь. Ветер дул северный.
Не успел он шагнуть внутрь, как из глубины пещеры раздался громовой
голос:
- _Кто ты?_
Его конь шарахнулся, он натянул повод, пытаясь удержать его, и они
соскользнули по склону немного вниз. Когда он справился наконец с
капризной скотиной, он снова подвел ее ко входу в пещеру, хотя волосы у
него стали дыбом от страха.
- Я Ханнаил! - объявил он.
- Чей Ханнаил?
- Ханнаил ничей, - отвечал юноша. - У меня нет бога. Я убил отца и
дядек, и их бог выгнал меня. А теперь мои родные и двоюродные братья
преследуют меня, чтобы убить.
- Я - Хол! - произнес голос. - Поклонись и почитай меня, возьми меня
своим богом, и я сделаю тебя правителем всего вашего народа.
Радостно рассмеялся Ханнаил и пал ниц, славя Хола и пообещав ему
сделать его навсегда своим единственным богом.
- Вот и хорошо! - ответил бог. - А теперь принеси мне в жертву твоего
коня.
Ханнаилу грозила ночь в пустынной земле, без еды и питья, и не было у
него другого средства передвижения, кроме верного коня, но он выхватил меч
и перерезал горло верному коню, и вымазал себе по дикому обычаю своего
народа лоб свежей кровью.
Немного погодя его родные и двоюродные братья подъехали и окружили его.
Он так и стоял перед входом в пещеру, не делая даже попыток взяться за меч
или лук.
- Готовься к смерти, - сказали они, а кто-то еще и добавил: -
Мучительной!
- Прежде выслушайте меня! - отвечал Ханнаил, и поведал им о своем новом
боге и как Хол обещал сделать его правителем всего их кочевого народа, и
восславил он силу и жестокость Хола.
Его родные и двоюродные братья подняли его на смех и потребовали, чтобы
бог сам подтвердил это, а иначе они убьют преступника, как требуют того
законы их предков.
И воззвал Ханнаил к богу, чтобы тот подтвердил его слова. Сначала тот
не отвечал, но Ханнаил не дрогнул в своей вере, продолжая взывать к нему,
даже когда мстители швырнули его на землю и начали сдирать с него кожу.
Только тогда ветер, снова завернул к северу, и бог заговорил из пещеры.
- Повинуйтесь Ханнаилу, избраннику моему, - произнес бог. - Он доказал
мне свою стойкость. Идите туда, куда он вас поведет. Убейте того, на кого
он укажет. Свергните всех других богов и поклоняйтесь только Холу!
И тогда все родные и двоюродные братья пали ниц и поклялись поклоняться
Холу и повиноваться Ханнаилу, его избраннику. Они достали маленькие
статуэтки, какие носят повсюду с собой все мужчины их народа, и разбили
их. Они преклонили колена перед Ханнаилом и поклялись идти туда, куда он
поведет их.
И все вышло так, как обещал Хол. Никто не смог устоять перед Ханнаилом.
Прежде чем первые его сыновья взяли себе жен, он правил всеми племенами
варваров, и не осталось у них других богов, кроме Хола. Ханнаил был тогда
мужчиной в расцвете сил, пожирателем крови, и не было у него больше
противников в степях.
И тут послы Утома, что Посередине, одолев горные перевалы, явились в
страну варваров и испросили аудиенции у их вождя.
- Выслушай слова святого Карцвана, - сказали они ему. - "Мой город
самой судьбой предназначен править всеми семью, и все же остальные шесть
не приняли меня. Пошли своих свирепых юных воинов покарать ослушников от
моего имени. Мои посланцы принесли с собой золота, и ты можешь забрать
себе все, что сможешь увезти из этих шести городов. Их юноши будут твоими
рабами, их девы - твоей усладой. Не тронь только Утома, что Посередине".
Когда послы договорили и Ханнаил предал их смерти - ибо таков был его
обычай, - он сел на коня и поехал один в горы, к священной пещере. Не было
там ни храма, ни жрецов, ни изваяния, ибо Хол был суровым богом и требовал
от своего народа поклонения без всей этой мишуры. Только груда белых
костей на склоне указывала на то, что здесь обитает бог.
Ханнаил прождал на голом склоне несколько дней, пока не подул северный
ветер, ибо теперь он знал, что так угодно его богу. Тогда он преклонил
колена и передал Холу слова посланников Утома.
- Это хорошо! - отвечал Хол громче, чем Ханнаил когда-либо слышал от
него. - Бери своих свирепых юных воинов, и ступай в Междуморье, и разори
его. Сбрось семь богов семи городов и не давай людям ставить никого на их
место. И начни с того, что Посередине, как бы он там ни назывался. И будь
ужасным!
Исполнившись радости от такого приказа, Ханнаил простерся ниц на
холодных камнях.
- Клянусь, я заставлю этих поганых собак день и ночь вечно поклоняться
тебе!
- Нет! - возразил Хол. - Если ты заставишь их поклоняться мне, они тоже
станут моим народом. Терзай их от моего имени как тебе нравится, любым
способом заставь их страшиться меня, но не делай меня их богом. Ты - мой
избранник. Я обещаю тебе - твой род будет править Междуморьем доколе
солнце движется по небу.
И так оно и вышло.
Ханнаил Холов сделался Ханнаилом Ужасным. Он повел своих варваров через
перевалы. Первым делом он нагрянул в Утом, что Посередине, и превратил его
в руины. Он лично разбил Карцвана на мелкие зеленые обломки, которые
утопил в отхожих местах. Потом он прошелся по обоим побережьям, разрушив
Кайлам, Иомбину, Ламбор, Дамвин, Илмерг, а также Майто, хотя и не
обязательно в таком порядке. Страна Семи Городов стала страной без
городов. Междуморье от берега до берега переполнилось плачем и стенаниями,
и Страна Улыбок забыла, что такое улыбки. Страна Множества Богов
превратилась наконец в страну без богов.
Такую историю поведал старый Омар, Омар Гильгаматарский, о котором я
вам рассказывал.
Когда Омар замолчал, царевна вскочила в сильном гневе и крикнула, что
истории хуже и порочнее она еще не слышала.
- Вот почему я никогда не рассказывал ее, - спокойно отвечал Омар.
Но царевна не утешилась. Плача, бросилась она к своему деду-царю, а ее
плачущая свита - за ней. Перебивая друг друга, пожаловались они царю на
гадкую историю, которую поведал им Омар. Царь согласился, что рассказ
вышел неблагочестивый, дающий искаженное представление о деяниях богов. Он
изгнал Омара из дворца, и с тех пор его никогда больше не видели в
Гильгаматаре.
Майне либе дамен унд геррен, надеюсь, моя история пришлась вам по
вкусу!
4. ИНТЕРЛЮДИЯ
Рассказ менестреля был встречен удивленной и несколько напряженной
тишиной. Ветер издевательски завывал в дымоходе и в лесу за стенами
постоялого двора. Камин снова напустил дыма в комнату.
Старая дама покачивалась в кресле. С другой стороны от камина актриса
склонила голову на плечо купцу. Возможно, ей было изрядно неудобно, но в
конце концов это ее дело. Еще как ее.
Что печальнее, голова Фриды тоже покоилась на плече Фрица. Это плечо
было побольше, хотя, несомненно, значительно жестче. Увы, похоже, она
чувствовала себя вполне уютно и даже закрыла глаза. Фриц перехватил мой
взгляд, обращенный на нее, и свирепо нахмурился.
Записка, которую я нашел в краюхе ржаного хлеба, лежала теперь у меня в
кармане. У меня до сих пор не было возможности прочитать ее.
Красноглазый и не менее красноносый менестрель потряс свою кружку в
надежде обнаружить там хоть каплю, а может, в надежде, что кто-нибудь
обратит внимание на то, что она пуста. К концу рассказа голос его сел
почти окончательно. Его можно было хоть сейчас брать и хоронить. Случись
на дороге похоронные дроги, его бы приняли без расспросов.
Я одарил его благодарной улыбкой, хотя это потребовало от меня
некоторого усилия. Неужели он правда считал, что мне требуется такая фора?
Я заметил в глазах солдата циничную усмешку и понял, что тот думает точно
так же.
- Если ты считаешь, что сможешь рассказать историю получше, майстер
Омар, - безмятежно заметил он, - мне кажется, ты можешь начинать.
Компания ожила и зашевелилась.
- Странный выбор, признаться, - пробормотал нотариус рядом со мной. -
Неописуемое изложение при достойном сожаления отсутствии поучительной
морали.
Старая дама приоткрыла морщинистые веки.
- Не будем судить преждевременно! - сказала она. - Воздержимся от
комментариев, пока не выслушаем другую историю. Можешь начинать, майстер
Омар.
- Огонь требует дров, сударыня. Эй, трактирщик, налей-ка менестрелю
кружку пива с пряностями и запиши на мой счет.
Фриц злобно покосился на меня и сжал кулаки. Потом встал и сделал шаг к
огню.
- Запиши лучше на мой, - сказал купец. - Бедолаге это действительно не
помешает.
Ай да Кошельки-Под-Глазами! Менестрель прохрипел что-то в знак
благодарности.
- Не найдется ли у вас еще чашки вашего чая из трав, а, хозяйка? -
попросила старуха. - А тебе, дитя мое?
- О да, благодарю вас, госпожа. - Может, у служанки нет имени, или ее
хозяйка просто не позаботилась узнать и запомнить его? Плащ ее был тонкий
и простой выделки. До этой минуты я не слышал ее голоса, да и лица почти
не видел из-под полей шляпки. Я подозревал, что она простужена. А может,
она просто была голодна.
Купец заказал еще пива себе и своей жене - если она и в самом деле была
его женой. Нотариус порылся в своей котомке и сказал, что, возможно, и ему
не помешает полкувшина легкого; при одной мысли о легком пиве мне чуть не
сделалось дурно.
Фрида пошла приготовить чай и как бы невзначай коснулась моего плеча.
Даже разливая пиво, Фриц не забывал следить за нами. Я нащупал записку в
кармане - собственно, в его кармане, поскольку на мне была его куртка. Что
за послание передала мне его сестра? Веселье и юмор, выказанные ею в
прошлое мое посещение, куда-то делись. Неужели несколько месяцев в
обществе этого мужлана могли так подействовать на нее? Или ее тревожило
то, что я вряд ли продержусь эту ночь?
Жаль, что мне нечем скрасить ее жизнь. Как говорил мой старый друг
Благонрав Суфский, сколько бы ты ни знал, для тебя в этом может быть
гораздо меньше радости, чем для остальных. Что-то он еще говорил на эту
тему, не помню только что.
- Ханнаил Ужасный родил Ноннила, - сказал я. - Ноннил родил Гросаля
Жестокого. Гросаль...
- Мы еще не готовы! - перебила старуха. Она пребывала не в лучшем
расположении духа, что неудивительно, учитывая выступление менестреля.
- Собственно, я еще не начал, - возразил я. - Я просто готовлю почву.
Междуморье оправилось немного от первого потрясения. Конечно, от городов
осталось лишь жалкое подобие былого величия.
- Неужели мы не можем выбрать рассказ повеселее? - простонал купец.
Я только улыбнулся ему.
- На трагедию надо отвечать трагедией, ибо как иначе сравнивать их? Так
вот, Кайлам пятьдесят лет спустя... Можете вы представить себе пятьдесят
лет правления северных варваров? Ужасных светловолосых дикарей?
Как раз в это время рядом проходил Фриц с большим медным кувшином, и на
какое-то мгновение мне показалось, что он собирается опустить его мне на
голову. Фрида бросила на меня тревожный взгляд, как бы предупреждая, что
его обещание убить меня - не пустая угроза. Впрочем, это я знал и сам.
Когда все снова расселись и приготовились слушать, а огонь в камине
запылал еще ярче, я начал.
- Я Омар - Меняла Историй, но это вы уже знаете. Как там начинал Гвилл?
"Майне либе дамен унд геррен, надеюсь, мой рассказ понравится вам"? Так
послушайте тогда Историю о Белорозе Верлийской.
5. ОТВЕТ ОМАРА НА РАССКАЗ МЕНЕСТРЕЛЯ
Всю ночь Белороза помогала раненым, потерявшим близких, осиротевшим
детям. Едва рассвело, она выскользнула из здания и поспешила по опустевшим
улицам домой. Когда она поднималась наверх, в свою комнату, каждая
ступенька на лестнице, казалось, кричала от боли в опустевшем жилище. Слуг
она отослала накануне вечером, наверняка дом Утрозвезда сожгут еще до
захода солнца, и всех, кого найдут в нем, ожидает неминуемая смерть.
Это был скромный дом на скромной улице недалеко от порта. Вот уже
пятьдесят лет горожане Кайлама не осмеливались выставлять богатство
напоказ. Захватчики-варвары правили, сея ужас и смерть. Любой местный
житель, стоило ему хоть чуть-чуть высунуться, рисковал поплатиться
головой, его добро конфисковывалось, его женщины угонялись в рабство, где
их скорее всего тоже убивали.
Сначала она зашла в отцовскую комнату. Кровать его была аккуратно
застелена, его вещи все еще висели в шкафу, его гребни лежали на комоде,
но комната уже казалась опустевшей и неприветливой.
Из тайника над кроватью Белороза вынула маленький, узкий стилет,
острый, как бритва, сработанный в какой-то дальней стране. Стилет
принадлежал ее прабабке - так, во всяком случае, рассказывал отец, но и он
не знал о его происхождении больше ничего. Он не знал даже, пользовались
ли им когда-нибудь. Слабое потемнение на лезвии могло быть, а могло и не
быть ядом. Сегодня она, возможно, узнает, верно ли семейное предание.
Она пересекла комнату и подошла к портрету матери. Златоцвета
улыбнулась дочери так, как всегда улыбалась ей, сколько та себя помнила.
Она казалась едва ли старше Белорозы, какой та стала сейчас. Она погибла
вскоре после того, как был написан этот портрет, - как-то утром она
наткнулась на улице на отряд варваров. Они изнасиловали ее прямо на
мостовой, а потом убили, пока горожане Кайлама разбегались в страхе.
Жестокость была для варваров политикой, демонстрацией превосходства.
Златоцвете просто не повезло: она попалась им на пути после получения
приказов Хола.
Воспоминания далекого детства жгли сердце Белорозы раскаленным железом.
- Прощай, мамочка, - прошептала она. - Ты все поняла бы. Надеюсь, я
смогу быть достойной твоей памяти.
Она привстала на цыпочки и поцеловала портрет. Она делала это раньше
только однажды, в тот вечер, когда Волнорез спросил ее, не возражает ли
она, если его отец зайдет к ее отцу переговорить о брачном союзе между
двумя домами. Помолвка состоялась, но свадьбу пришлось отложить из-за
восстания. Где он теперь. Волнорез Кравский? Лежит ничком в луже крови у
Мельничного ручья? Или похоронен в братской могиле рядом с Утрозвездом
Верлийским и многими, многими другими?
Вернувшись к себе в комнату, Белороза умылась и расчесала волосы. Дрожа
- не только от холода, - она обдумала наряд, который наденет. В правление
варваров люди Междуморья - особенно женщины - научились одеваться в
обществе скромно и незаметно. Только у себя дома позволяли они себе носить
традиционные одежды своих предков. В последние несколько недель они с
радостью вернулись к древним обычаям, и улицы снова расцвели яркими
красками. Однако недолгая весна восстания прошла, и снова наступала зима
террора.
Она начала со своего любимого платка, который соткала сама из лучшей
шерсти, какую только удалось достать, - легкого, как из тонкого хлопка,
ало-изумрудного. Она накинула его на левое плечо. Углы опускались ниже
колен. Она расстелила платок на кровати и укоротила на треть.
На правое плечо она предпочла накинуть шелк, принадлежавший еще ее
бабке - медные цветы на ярко-синем фоне. Его она укоротила наполовину,
потом повязала на пояс золотой кушак, расправив свисающие концы тканей
так, чтобы они образовывали подобие юбки.
Она надела серебряные сандалии, бабушкины серьги из оникса, жемчужное
ожерелье, подаренное ей Волнорезом к помолвке. Она старалась не думать о
Волнорезе. Она знала, что ее отец убит. Ей рано было еще терять надежду на
счастливую любовь. Так у нее по крайней мере сохранялся смысл жизни, ведь
мести с весьма сомнительными шансами на успех было недостаточно.
Только после этого решилась она посмотреться в зеркало. Сердце ее
колотилось, дыхание перехватывало. Обнаженные руки, обнаженные ноги, едва
прикрытая грудь - она бы не стала показываться в таком виде перед отцом и
даже перед Волнорезом, во всяком случае, до свадьбы. Даже по собственным
меркам она вырядилась абсолютно бесстыдно, значит, варвары точно придут в
ярость. Ну и пусть, позор смущал ее теперь меньше всего. Пусть наживкой
послужит ее собственное тело.
И последнее - она спрятала за кушаком стилет
Белороза спустилась по лестнице и вошла в гостиную, стараясь держать
голову высоко и шагать не спеша. Гостиные ее далеких предков представляли
собой настоящие залы, пригодные для балов, в них свободно могли
разместиться десятки людей. Эта казалась тесной даже тогда, когда в ней
собирались все восемь вождей сопротивления.
Маленькая ниша над очагом была занята. В каждом доме Кайлама и всего
Междуморья над очагом обязательно имелась такая ниша. Когда-то в них жили
домашние божества. Потом нагрянули варвары и разбили всех богов, которых
смогли найти. Только пустые ниши остались воспоминанием об утерянной
свободе. Сколько Белороза помнила себя, ниша эта оставалась пуста за
исключением редких случаев, когда отец отпускал всех слуг, запирал двери и
вынимал из тайника Верла, чтобы поклониться ему. Когда дочь достигла
совершеннолетия, он представил ее богу, и с тех пор они поклонялись Верлу
вместе.
Месяц назад боги Междуморья снова вернулись на свои места. Вот и сейчас
Верл стоял в своей нише по древнему праву - маленький белый голубок. Не то
чтобы он был красив или слишком похож на настоящего, просто глиняное
изображение птицы. Один глаз обозначался маленьким черным камешком, на
месте другого была дырка. Его ноги были скручены из проволоки, и он
потерял пару когтей. Он был очень стар - тысячу лет, а может, и больше. Он
был богом семьи Белорозы, и она любила его.
Она опустилась на колени и склонила голову. На камине перед ней лежали
меч и золотая цепь, заляпанные засохшей кровью.
- О Пресвятой Отец, услышь мою молитву. Мне нечего поднести тебе...
- Ты даришь свою жизнь, - ответил шепот. - Какой бог может желать
большего? Кстати, раньше ты всегда называла меня "Матерью".
Белороза улыбнулась сквозь слезы.
- Теперь я глава семьи. Мне кажется, Отец подходит лучше.
- Как тебе больше нравится, - прошептал голубь голосом тихим, как
далекий-далекий прибой. - Ты последняя из моих птенцов - по крайней мере
сейчас, - и все остальное не так уж важно. И потом, кто сможет отличить
голубя-отца от голубки-матери... кроме разве что другого голубя?
- Значит, Святая Мать, - вежливо поправилась Белороза. - Дай мне
храбрости исполнить задуманное.
- Я не могу дать тебе храбрости, дитя мое, ее у тебя и так не меньше,
чем у твоих предков, ведь я знаю твою семью не сосчитать сколько лет и
зим. Я горжусь тобой, как гордился Утрозвездом, когда он, овеянный славой,
заходил ко мне два дня назад. Никто из твоих предков не поднимался выше
него.
Белороза подавила всхлип.
- Мне нечего подарить тебе, Пресвятая Мать. Я прошу твоего позволения
взять вот это. - Она положила руку на странную цепь.
- Это сильно увеличит риск, - вздохнул бог.
- Но увеличит и мои шансы на успех?
- Это тоже. Так что бери ее вместе с моим благословением.
Белороза подняла цепь. Цепь была тяжелее, чем казалась на вид. Она
зазвенела и обожгла ее пальцы холодом. Белороза положила ее на ковер рядом
с собой.
- А ты сама, Госпожа? Вернуть ли мне тебя в потайное убежище?
Последовало молчание. Потом бог вздохнул:
- Я ведь очень мелкое божество, дорогая моя. Я не могу заглядывать в
будущее далеко. Я даже не знаю, будешь ли ты жива или нет сегодня к
вечеру, но знаю, что дом этот уже не будет стоять на этом месте завтра. Да
каждая ваша судомойка понимает это. Так что заверни меня лучше в тряпку
поневзрачнее и захвати с собой. Отдай меня чужеземцу и накажи ему бережно
хранить меня до срока. Он поймет.
- Чужеземцу? - вскричала Белороза, пораженно глядя на маленькую
фигурку. - Чтобы он хранил наше домашнее божество? И что за чужеземец?
- Так надо. Ты узнаешь его при встрече. Поспеши, дитя мое! Время
жертвоприношения близится. Варвары уже жгут костры на холмах.
Белороза невольно вздрогнула. Ей показалось, что кости ее стали мягкими
от страха. Она вспомнила улыбающийся портрет наверху.
- Смелее, последняя из моих птенцов! - тихо прошептала голубка. - Будь
отважной, и за тобой придут другие. Будь отважной, и мы добьемся отмщения.
Завернувшись в тяжелый шерстяной плащ, держа в руках два маленьких
свертка, поспешила Белороза во дворец. Небо уже светлело, солнце играло на
печных трубах и черепичных крышах Кайлама. Ветер нес по темным еще улицам
легкий соленый аромат моря. По городу бесцельно слонялись собаки,
озадаченные тишиной и отсутствием людей. В порту должно быть все
по-другому. В порту сейчас толпы обезумевших людей рвутся на последние
отходящие корабли. Детский плач, крики...
Со дня битвы при Мельничном ручье прошло два дня.
Прошлой ночью на холмах запылали костры торжествующих варваров.
Сегодня начнется месть.
Кайлам погибнет первым - до него ближе, и вдобавок именно магистрат
Кайлама поднял знамя восстания. Утом станет последним. Бежать из Утома
будет уже некуда. Так что месть варваров начнется с портовых городов:
Кайлам, Иомбина и все остальные по очереди. Вполне возможно, Вандок сможет
поделить свои силы, послав половину расправляться с восточным побережьем,
пока сам занят западным. А почему бы и нет? Армии, способной противостоять
им, больше не существует. Страна беспомощна. Обнажена, беззащитна и лежит,
покорно распростершись на земле...
Белороза дошла до площади, так никого и не встретив. Только дряхлый
нищий сгорбившись сидел на ступенях. Сколько она себя помнила, этот слепой
старик всегда сидел здесь. Удивляет ли его тишина? Объяснил ли ему
кто-нибудь, в чем дело? Или он просто решил, что там, где шансов спастись
нет почти ни у кого, слепому старику и вовсе не на что надеяться? Она
пожалела, что не захватила с собой денег. Дома от них все равно никакой
пользы, а так старик по крайней мере умер бы счастливым от внезапно
свалившегося на него богатства.
Она не стала подходить к нищему, но поспешила вверх по ступеням к
сияющему портику.
Ни у кого не было никаких сомнений, откуда начнется резня. Это было
единственное приметное здание в городе. Вандок начнет отсюда, с места
гибели его отца.
Когда-то это был храм Янга - в те давние времена, когда дамвианцы еще
не похитили его, чтобы сделать своим богом. Очень недолго здесь был храм
Колима, когда Кайламу удалось похитить дитя-бога Иомбины. А потом пришли
варвары, и богов больше не стало. С тех пор храм служил дворцом
губернатора. В редких случаях, когда царь переходил горы поохотиться в
южных колониях, он служил также царской резиденцией.
- Если бы они только остались здесь! - не раз и не два говорил
сокрушенно дочери Утрозвезд. - Если бы они поселились здесь и жили бы
среди нас, мы бы смогли просветить их! Поколение, возможно, два, и
поселившихся с нами варваров уже было бы не отличить от местных. Ханнаил
был слишком умен - или его бог. Тот или другой увидели эту опасность. Вот
они и посылают своих сыновей терзать нас, но отзывают их обратно, чтобы
браки заключались только в пределах их племен, и потом посылают новое
поколение грабить и убивать. Наша страна - не вассальное государство, для
них это всего лишь охотничьи угодья.
Поднимаясь по высоким ступеням, Белороза поняла, что больше не боится.
Страх вернется потом. Страх смерти, страх боли. Не думай об этом! Думай об
отмщении! Думай об отце, отважно встретившем смерть на поле битвы. Много
людей говорили ей, что смерть отца была славной. Смерть - это страшно,
откуда бы она ни пришла. Она уверена, отец отважно встретил смерть. Но его
смерть не была славной, смерть славной не бывает...
Она миновала портик и вступила в базилику. Это было высокое, холодное,
пустое место, хотя на потолке еще сохранилась красивая резьба. Варвары
сбили все украшения, до которых смогли дотянуться, и многие из тех, кто
был здесь раньше желанным гостем, нашли здесь свою смерть. Мужчин и женщин
морили в этом зале - в клетках, голодом, сжигали, распинали, четвертовали,
обезглавливали. Насиловали.
Трон исчез - его вытащили отсюда, не прошло и часа после того, как
повстанцы объявили его плахой, и Утрозвезд собственноручно отрубил на нем
голову царю Гросалю. На месте трона стоял дубовый стол совета, и каждый
день здесь заседали магистраты, а люди сотнями приходили сюда и в
благоговейном молчании смотрели на них, восхищаясь восстановленной
демократией, той свободой, про которую им рассказывали их деды.
Она удивленно застыла. Она ожидала, что зал будет так же пуст, как
улицы, но в нем оказалось полно народа. Четверо или пятеро сидели за
столом. Сотня или больше стояли вокруг в мрачном молчании. Они пришли
увидеть закат, угасание пламени, горевшего так недолго.
Она увидела перевязанные обрубки, людей на костылях. Даже детей привели
сюда увидеть конец недолгой мечты. Значит, не все горожане попрятались в
холмах или ждали очереди на корабль.
Она поколебалась немного, разглядывая людей за столом - вожди
сопротивления, те, кто выжил. Старый Чистохрабр Фарнский, седой и
согбенный. Высокосил Калинтский с рукой на перевязи и повязкой на
голове... Это он первым сказал ей, что смерть Утрозвезда была славной. Она
даже узнала вдов на заднем плане. Побежденные, потерявшие близких,
раненые... В горле ее застрял ком. Человеческие обломки Кайлама.
Эти люди наверняка не дадут ей исполнить задуманное.
Колени вдруг начали дрожать. Страх снова навалился на нее. До тех пор,
пока ожидающее ее испытание было неизбежным... Но теперь без этого,
возможно, удастся и обойтись... Может, надежда - это тяжелее, чем
неизбежность? Вздор! Она расправила плечи. Но как ей миновать всех этих
упырей, этих зевак у трупа?
И что они вообще делают здесь?
- Ожидают условий сдачи, - произнес голос рядом с ней.
Она поняла, что, должно быть, заговорила вслух, и посмотрела на
говорившего. Потом посмотрела повнимательнее.
Это был человек среднего роста, средних лет - стройный, спокойный,
аккуратно одетый. Его короткую бороду уже тронула седина. Кудрявые волосы
начинали седеть; стрижка - какая-то странная. В лице его не было ничего
особенного, и все же...
- Они ожидают, что Вандок потребует сдачи города, - объяснил
незнакомец, в свою очередь внимательно рассматривая ее.
- А он что? - спросила она.
- Не думаю, что ему это нужно. Я думаю, он придет и возьмет город сам.
- И сожжет.
- Разумеется.
Что-то в нем чувствовалось такое... Его глаза были серого цвета, в
Междуморье таких не встретишь. Он был первым мужчиной без меча или по
крайней мере без палицы, которого она видела ...
