Бернгард Келлерман. Туннель
страница №2
... От сухого, жаркого воздуха в номере ее слегкалихорадило. Переживания дня, дорога, концерт, людская толпа, Этель Ллойд -
все это опять завертелось в ее усталой голове. Она снова слышала музыку и
голоса. Внизу гудели автомобили. Где-то вдали грохотали поезда подземки.
Едва она задремала, как ее разбудило щелканье в трубах парового
отопления. Она слышала, как-подымался и тихо жужжал лифт. Через дверную
щель виден был свет.
- Ты все еще пишешь, Мак? - почти беззвучно прошептала она.
- Go on and sleep! [Спи! (англ.)] - ответил Мак.
Но его голос почему-то прозвучал таким басом, что она сквозь
лихорадочную дремоту не могла удержаться от смеха.
Мод заснула - и вдруг почувствовала, что вся похолодела. Она очнулась в
страшном беспокойстве, в непонятном страхе, стала вспоминать, что могло
вызвать это ощущение холода, в тут же поняла. Ей снилось: она входит в
комнату Эдит, и кто же сидит там? Этель Ллойд. Она сидит ослепительно
прекрасная, с бриллиантом на лбу и заботливо укладывает маленькую Эдит,
словно она ее мать...
Мак сидел без пиджака в углу дивана и писал. Скрипнула дверь, и Мод,
еще полусонная, вошла в своем пеньюаре, жмурясь от света.
Ее волосы блестели. Она казалась цветущей и юной, как девушка, от нее
веяло свежестью. Но глаза беспокойно блестели.
- Что с тобой? - спросил Аллан.
Мод смущенно улыбнулась.
- Ничего, - ответила она. - Я видела глупый сон. - Она уселась в кресло
и пригладила волосы. - Почему ты не ложишься, Мак?
- Эти письма должны уйти с завтрашним пароходом. Ты простудишься,
дорогая!
Мод покачала головой.
- О нет, - сказала она. - Напротив, здесь очень жарко. - Она смотрела
на Мака теперь уже ясными глазами. - Послушай, Мак, - продолжала она, -
почему ты не рассказываешь мне о своих делах с Ллойдом?
Аллан улыбнулся и медленно ответил:
- Ты меня не спрашивала, Мод. Да я и не хотел говорить, пока дело еще
висело в воздухе.
- А теперь ты мне расскажешь?
- Конечно, Мод!
Он принялся объяснять ей, о чем шла речь. Откинувшись на спинку дивана,
добродушно улыбаясь, он самым спокойным образом излагал ей свой проект,
как будто он собирался строить всего лишь какой-нибудь мост через
Ист-Ривер. Мод сидела в своем ночном одеянии изумленная, непонимающая. Но,
разобравшись, она не переставала изумляться. Ее глаза открывались все шире
и сверкали все ярче. Голова пылала. Она вдруг поняла смысл всей его работы
за последние годы, значение его опытов, моделей и чертежей. Она поняла и
то, почему он торопился с отъездом: ему нельзя было терять ни минуты.
Поняла, почему все письма должны быть отправлены с завтрашним пароходом.
Ей казалось, что она снова видит сон...
Аллан кончил, а она продолжала сидеть перед ним с широко раскрытыми
глазами, излучавшими изумление и восторг.
- Ну вот ты и узнала все, крошка Мод! - сказал Аллан и попросил ее
пойти спать.
Мод подошла к нему, крепко обняла и поцеловала в губы.
- Мак, мой Мак! - пролепетала она.
Когда же Аллан вновь попросил ее лечь, она тотчас послушалась и вышла,
совершенно опьяненная. У нее вдруг мелькнула мысль, что творение Мака не
менее величественно, чем симфонии, которые она сегодня слушала, не менее
величественно, но только в другом роде.
К удивлению Мака, несколько минут спустя Мод пришла опять. Она принесла
с собой одеяло. Шепнув мужу: "Работай, работай!" - она свернулась
калачиком рядом с ним на диване и, положив ему голову на колени, заснула.
Аллан прервал работу и взглянул на жену. Он нашел свою маленькую Мод
прекрасной и трогательной. Тысячу раз готов он был отдать за нее свою
жизнь.
Потом он снова взялся за перо.
5
В следующую среду Аллан, Мод и Эдит отплыли на быстроходном немецком
пароходе в Европу. Хобби сопровождал их. Он поехал прокатиться с ними "на
недельку".
Мод была в чудесном настроении, - она снова чувствовала себя девушкой.
Бодрое расположение духа не покидало ее за все время пути через зимний,
негостеприимный океан, несмотря на то, что с Маком она виделась только за
столом и по вечерам. Закутанная в меха, в тонких лакированных туфельках,
она прохаживалась взад и вперед по холодной палубе, смеясь и весело
болтая.
Хобби был самым популярным пассажиром на пароходе. Он чувствовал себя
дома везде: от кают врачей и кассиров до священного капитанского мостика.
Не было угла на всем судне, где с раннего утра до позднего вечера не
раздавался бы его звонкий, чуть гнусавый голос.
Аллана же не было ни видно, ни слышно. Он работал по целым дням. Две
пароходные машинистки во все время путешествия были заняты по горло
перепиской его корреспонденции. Сотни писем лежали незапечатанные с
надписанным адресом в его каюте. Он готовился к первой битве.
Прежде всего они направились в Париж. Оттуда - в Кале и Фолкстон, где,
после того как Англия преодолела свой смехотворный страх перед вторжением,
которое можно было бы пресечь одной батареей, началась постройка туннеля
под Ла-Маншем. Здесь Аллан провел три недели. Потом они поехали в Лондон,
Берлин, Эссен, Лейпциг, Франкфурт и снова в Париж. Во всех этих местах
Аллан жил по нескольку недель. До обеда он работал один, после обеда
ежедневно совещался с представителями крупных фирм, инженерами, техниками,
изобретателями, геологами, океанографами, статистиками, светилами в самых
разных областях знаний. Это была армия лучших умов всех европейских стран:
Франции, Англии, Германии, Италии, Норвегии, России.
По вечерам, если не было гостей, он ужинал наедине с Мод.
Мод все еще была в прекрасном настроении. Ее оживляла атмосфера труда и
предприимчивости, окружавшая Мака. Три года назад, вскоре после свадьбы,
они предприняли почти точно такое же путешествие, и тогда она очень
сердилась, что он большую часть времени отдавал чужим людям и каким-то
непонятным работам. Теперь, когда ей стал ясен смысл всех этих совещаний и
работ, ее отношение к ним, конечно, совершенно изменилось.
У Мод было много досуга, и она распределяла свое время самым тщательным
образом. Часть дня она посвящала ребенку, потом, - где бы они ни
находились, - осматривала музеи, храмы и другие достопримечательности. Во
время своего первого путешествия она не часто могла доставить себе
подобное удовольствие. Мак, конечно, сопровождал ее всюду, куда ей
хотелось пойти, но она скоро почувствовала, что его не слишком
интересовали все эти великолепные картины, скульптуры, старинные ткани и
украшения. Он любил осматривать машины, заводы, большие промышленные
сооружения, дирижабли, технические музеи, но ведь в этом она ничего не
смыслила...
Теперь же у Мод было много свободного времени, и она восторгалась
тысячью великолепных вещей, которые так привлекали ее в Европе. Она
пользовалась всяким случаем, чтобы пойти в концерт или театр. Она
насыщалась впечатлениями, которых ей недоставало в Америке. Часами бродила
она по старым улицам, по узким переулкам, фотографировала каждую лавчонку,
казавшуюся ей "восхитительной", и каждую старую, покосившуюся крышу. Она
покупала книги, репродукции и открытки с видами старых и новых зданий.
Открытки предназначались Хобби, который ее об этом просил. Она прилагала
много стараний, чтобы собрать подходящий материал, но ведь для Хобби,
которого она любила, ей никакой труд не казался тяжелым.
В Париже Аллан оставил ее на неделю одну. Близ Нанта, в
Ле-Сабль-д'Олонне, на берегу Бискайского залива, у него была назначена
встреча с землемерами и целым отрядом агентов. Потом вместе с землемерами,
инженерами и агентами они отплыли к Азорским островам, где Аллан больше
трех недель работал на островах Фаяль, Сан-Жоржи и Пику, в то время как
Мод наслаждалась вместе с Эдит самой прекрасной весной в своей жизни. С
Азорских островов единственными пассажирами на грузовом пароходе (Мод была
этим особенно довольна) они пересекли Атлантический океан, направляясь к
Бермудским островам. Здесь в Гамильтоне они, к своей великой радости,
встретили Хобби, предпринявшего это маленькое путешествие, чтобы
повидаться с ними. Дела на Бермудских островах были быстро закончены, и в
июне они вернулись в Америку. Аллан снял виллу в Бронксе и продолжал ту же
напряженную деятельность, что и в Лондоне, Париже и Берлине. Ежедневно он
совещался с агентами, инженерами, учеными со всех концов Соединенных
Штатов. Его частые долгие беседы с Ллойдом обратили на него внимание
прессы. Журналисты принюхивались, как гиены, почуявшие падаль. Слухи о
каком-то доселе неслыханном предприятии носились по Нью-Йорку. Но Аллан и
его доверенные лица молчали. Мод, у которой хотели выведать тайну,
смеялась и тоже молчала.
В конце августа подготовительные работы были закончены. Ллойд разослал
тридцати главным представителям капитала, крупной промышленности и банков
приглашения на конференцию; эти приглашения он написал собственноручно и
отправил их со специальными курьерами, чтобы подчеркнуть значение
совещания.
Знаменательная конференция состоялась восемнадцатого сентября в отеле
"Атлантик", на Бродвее.
6
В эти дни Нью-Йорк был охвачен нестерпимым зноем, и Аллан решил
устроить конференцию на крыше отеля.
Большинство приглашенных жило вне города, и некоторые из них прибыли
еще накануне, остальные - в течение дня.
Они прикатили в громадных запыленных дорожных автомобилях, с женами,
дочерьми и сыновьями, из своих летних резиденций в Вермонте, Нью-Гэмпшире,
Мэне, Массачусетсе и Пенсильвании. Молчаливые, неприступные джентльмены
примчались из Сент-Луиса, Чикаго и Цинциннати в курьерских поездах, не
обращавших внимания ни на какие станции. Роскошные яхты стояли на Гудзоне.
Три жителя Чикаго - Килгаллан, Мюлленбах и Ч.Моррис - прибыли воздушным
экспрессом, пролетевшим семьсот миль от Чикаго до Нью-Йорка за восемь
часов, а спортсмен Вандерштифт под вечер спустился на крышу отеля
"Атлантик" на своем моноплане. Иные пришли в отель пешком, как незаметные
приезжие, со скромным портфелем в руках.
Но они пришли. Ллойд позвал их по делу первостепенной важности, и
солидарность, которую деньги скрепляют больше, чем кровное родство, не
позволяла им уклониться. Они явились не только потому, что чуяли выгодное
дело (могло ведь даже случиться, что от них потребовали бы жертв!), а
прежде всего потому, что рассчитывали помочь осуществлению проекта,
который мог дать пищу духу предприимчивости, создавшему их величие. В
своем послании Ллойд назвал этот таинственный проект "самым великим и
самым смелым проектом всех времен". Этого было бы достаточно, чтобы
вытащить их даже из ада, ибо созидание новых предприятий было для них
почти так же важно, как сама жизнь.
Столь многолюдный съезд финансовых воротил не мог остаться
незамеченным, так как каждый их шаг немедленно регистрировался с помощью
сложной системы сигнализации. Уже с утра биржу слегка лихорадило.
Правильно и вовремя сделанная ставка могла теперь принести состояние!
Пресса опубликовала имена прибывших в отель "Атлантик", не забыв
прибавить, сколько каждый из них "стоил". К пяти часам вечера общая цифра
составляла уже миллиарды. Во всяком случае предстояло нечто из ряда вон
выходящее - гигантская, битва, капиталов! Некоторые газеты делали вид,
будто их, представители только что вернулись с завтрака у Ллойда и по
горло полны информацией, но Ллойд, мол, зажал им рот. Другие шли дальше и
сообщали, что их друг Ллойд доверил им за десертом. Не предстоит, писали
они, ничего особенного: речь идет об электрической однорельсовой
скоростной дороге, которую собираются проложить от Чикаго до
Сан-Франциско; сетью воздушных сообщений предполагают покрыть все
пространство Соединенных Штатов, чтобы в любой город можно было полететь
так же просто, как теперь в Бостон, Чикаго, Буффало и Сент-Луис; план
Хобби превратить Нью-Йорк в американскую Венецию близок к осуществлению.
Репортеры шныряли вокруг отеля, как ищейки на слежке. Они продавливали
каблуками ямы в размягченном асфальте Бродвея и до тех пор таращили глаза
на все тридцать шесть этажей отеля "Атлантик", пока блеск оштукатуренных
стен не вызывал в их мозгу галлюцинаций.
Одному пройдохе пришла в голову гениальная мысль пробраться в отель в
качестве монтера телефонной сети, - и не только в отель, но даже в комнаты
миллиардеров. Здесь он стал возиться с телефонными аппаратами, надеясь
подхватить какое-нибудь словечко. Но управляющий отелем обнаружил
репортера и вежливо указал на то, что все аппараты в порядке.
Излучая зной, распространяя нервную атмосферу ожидания, высился над
площадью белостенный безмолвный гигант. Наступил вечер, а он все еще
безмолвствовал. Уже попавшийся раз пройдоха с отчаяния решил, прилепив
усы, вернуться в отель в роли механика Вандерштифта, - ему, мол,
понадобилось кое-что проверить в находящемся на крыше моноплане. Но
управляющий, вежливо улыбаясь, сказал, что аппарат Вандерштифта для
беспроволочного телеграфирования также в полном порядке.
Тогда отчаянный репортер вышел на улицу и внезапно куда-то исчез, чтобы
изобрести что-нибудь новое. Через час он подъехал в качестве туриста на
автомобиле, полном чемоданов, оклеенных этикетками, и потребовал комнату в
тридцать шестом этаже. Но так как тридцать шестой этаж был занят
прислугой, ему пришлось удовлетвориться комнатой N_3512, которую
управляющий предложил с предупредительной деловитостью. Тут репортер дал
бою китайцу взятку с тем, чтобы тот поставил на крыше среди посаженных в
кадках растений едва заметный аппарат, величиной не больше кодака. Однако
репортер не принял во внимание, что "алланит" - твердая сталь, которую не
пробивает никакой снаряд.
Аллан дал точные инструкции, и управляющий поручился, что они будут
выполнены. Как только все приглашенные собрались в саду на крыше, лифт
перестал подниматься выше тридцать пятого этажа. Боям было приказано не
покидать сада до ухода последнего гостя. Лишь шести представителям прессы
и трем фотографам разрешен был вход (Аллан нуждался в них столько же,
сколько они в нем), но лишь после того, как они дали честное слово, что не
будут сноситься во время конференции с внешним миром.
За несколько минут до девяти Аллан сам явился на крышу, - он должен был
убедиться, что все его распоряжения исполнены. Он сразу же заметил среди
веток лаврового дерева пронесенный контрабандой беспроволочный телефон, и
через четверть часа пройдоха получил его в изящно завязанном пакете,
посланном с нарочным в номер 3512. Собственно говоря, репортер не был
удивлен, так как в приемник ясно слышал, как недовольный голос сказал:
"Уберите эту штуку!"
С девяти часов зашевелился лифт.
Приглашенные, обливаясь потом, пыхтя, выбирались из коробки отеля,
раскаленной, несмотря на все охлаждающие приспособления. Из ада они
попадали в чистилище. Каждый выходящий из лифта отскакивал от пышущей
жаром стены и торопливо снимал пиджак, предварительно спросив разрешения у
присутствующих дам. Дамы эти были: Мод, веселая, цветущая, вся в белом, и
миссис Браун, старая, маленькая, бедно одетая женщина с желтым лицом и
недоверчивым взором глуховатых скряг. Это была самая богатая женщина
Соединенных Штатов, печально известная ростовщица.
Приглашенные все без исключения были знакомы друг с другом. Они
встречались в разных боях, годами сражались плечо к плечу или друг против
друга. Их взаимное уважение было не слишком велико, но они ценили Друг
друга. Все они были уже седые или с проседью, солидные, важные, величаво
спокойные, точно осень; у большинства из них было добродушное,
приветливое, даже немного детское выражение глаз. Они стояли группами,
болтали, шутили или прохаживались парами взад и вперед, беседуя
вполголоса. Молчаливые, неприступные джентльмены спокойно уселись в
английские кресла и холодно, задумчиво, с недовольным выражением лица
смотрели на разостланный на полу персидский ковер. Время от времени они
поглядывали на часы и на лифт, все еще поднимавший запоздавших...
Внизу клокотал Нью-Йорк, и, казалось, от этого клокотания удваивался
зной. Нью-Йорк потел, как боец после схватки. Он пыхтел, как паровоз,
проделавший свои триста миль и отдыхавший в депо. Автомобили, вязнувшие в
мягком асфальте мостовых, гудели и шипели в ущелье Бродвея; трамвайные
вагоны нагоняли друг друга, давали сигналы; откуда-то издали доносился
пронзительный звон: по улице мчались пожарные. Гул, как от гигантских
колоколов, стоял в воздухе и смешивался с отдаленными криками, как будто
где-то вдали убивали толпы людей.
Темную знойную ночь озаряли сверкавшие огни, и на первый взгляд трудно
было определить, светили они с неба или с земли. С крыши был виден кусок
двадцатикилометрового ущелья Бродвея, делившего весь Нью-Йорк на две
части. Оно зияло, как раскаленная плавильная печь, где взметались
разноцветные искры, а по дну неслись микроскопические частички золы -
люди. Ближайшая боковая улица ослепляла, словно поток жидкого свинца. Над
более отдаленными поперечными улицами повис серебристый туман.
Призрачно-белые тянулись ввысь одинокие небоскребы, залитые огнями
площадей. В других местах группы домов-башен тесно жались друг к другу,
мрачные, безмолвные, как могильные камни, вознесшиеся над затерянными
внизу приземистыми карликовыми хижинами в двенадцать и пятнадцать этажей.
В отдалении на небе мерцали уходящие ввысь бесчисленные линии освещенных
окон, самих же зданий не было видно. То тут, то там над сорокаэтажными
башнями полыхало зарево: отсвет садов на крышах "Реджиса",
"Метрополитена", "Уолдорф-Астории", "Рипэблика". На горизонте тлело кольцо
тусклых пожаров: Хобокен, Джерси-сити, Бруклин, Восточный Нью-Йорк. В
расселине между двумя темными небоскребами каждую минуту вспыхивал двойной
луч, как световые нити электрической искры, проскакивавшей от стены к
стене - надземная дорога Шестой улицы.
Отель был окружен ночным фейерверком: беспрерывно с улиц взлетали к
небу световые фонтаны и снопы разноцветных лучей. Молния разорвала сверху
донизу небоскреб и зажгла гигантский башмак. Запылал дом, и в пламени
появился красный "Даремский бык" - марка курительного табака. Ракеты
мчались ввысь, взрывались и чертили заклинания. Фиолетовое солнце, как
обезумевшее, кружилось высоко в воздухе и сыпало искры над Манхэттеном.
Бледные конусы прожекторов тянулись к горизонту, освещая белые пустыни
домов. Высоко в небе над сверкавшим Нью-Йорком стояли бледные, незаметные,
несчастные, побежденные звезды и луна.
Из Баттери приплыл рекламный дирижабль с мягким жужжанием пропеллеров и
двумя большими совиными глазами. А на животе совы сменялись слова:
"Здоровье! - Успех! - Влияние! - Богатство! - Пайн-стрит, 14!"
Внизу же, на глубине тридцати шести этажей, вокруг громады отеля
колыхалось море шляп. Репортеры, агенты, маклеры, зеваки в ослепительном,
скрадывавшем тени световом потоке нетерпеливо сновали взад и вперед,
обратив взоры к гирлянде огней висячего сада. Сквозь лихорадочную
сумятицу, бушевавшую вокруг отеля, ясно доносились наверх выкрики
бродвейских крыс-газетчиков: "Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!"
"Уорлд" в последнюю минуту пустил в ход свой последний и лучший козырь и
заткнул за пояс все остальные газеты. "Уорлд" был всеведущ и в точности
знал содержание проекта, который обсуждали потевшие наверху миллиардеры:
это проект подводной почты-молнии! "A.-E.-L.М.! - America-Europe -
Lightning Mail!"
Из Америки в Европу будут проложены мощные трубы, и по ним с бешеной
скоростью полетят письма, точно так же, как давлением воздуха они
пересылаются по подземным трубам из Нью-Йорка в Сан-Франциско. Через
Бермудские и Азорские острова! Весь путь - три часа! ("Уорлд", как мы
видим, точно проследил маршрут путешествия Аллана.)
Даже самые спокойные нервы на крыше отеля не могли не поддаться влиянию
лихорадочно взволнованной улицы, бурлившего и сверкавшего Нью-Йорка и
зноя. Чем дольше приходилось ждать, тем сильнее охватывало всех волнение,
и они легко вздохнули лишь тогда, когда белокурый Хобби с важным видом
открыл собрание.
Размахивая телеграммой, Хобби сказал, что Ч.Х.Ллойд сожалеет о
невозможности для него из-за болезни лично приветствовать собравшихся.
Ллойд поручил ему познакомить их с господином Маком Алланом, долголетним
сотрудником компании "Эдисон-Уоркс" и изобретателем алмазной стали
"алланит".
- Вот он! - Хобби указал на Мака, который сидел рядом с Мод в
соломенном кресле, без пиджака, как и все присутствующие. Господин Аллан
желает им кое-что сообщите Он намерен предложить проект, который, как
известно, Ч.Х.Ллойд назвал самым великим и самым смелым проектом всех
времен. У господина Аллана хватит ума и силы, чтобы привести проект в
исполнение, но для этого ему необходимы их деньги.
- Go on, Mac! [Начинай, Мак! (англ.)] - добавил он, обращаясь к Аллану.
Аллан поднялся.
Но Хобби жестом остановил его и, бросив взгляд на телеграмму, добавил:
- Я забыл сказать... В случае согласия собрания осуществить проект
Ч.Х.Ллойд подписывается на двадцать пять миллионов долларов.
- Now, my boy! [Ну, мой мальчик! (англ.)] - шепнул он Аллану.
Аллан занял место Хобби. Тишина становилась удушливой и гнетущей. Улица
волновалась все больше и шумнее. Все взоры были обращены на Аллана: так
вот как выглядит тот, кто утверждает, что может сообщить им нечто
необыкновенное. (Мод от напряжения и страха даже открыла рот.) Аллан ничем
не выразил аудитории своего почтения. Он обвел собрание спокойным
взглядом, и никто не заметил охватившего его острого возбуждения. Не
пустяк было сунуть голову в пасть этим людям, и к тому же он был что
угодно, только не оратор. Впервые довелось ему говорить перед столь
большим и изысканным собранием. Однако голос его с самого начала звучал
ясно и спокойно.
Он начал с того, что боится разочаровать собрание после заинтриговавших
всех слов Ч.Х.Ллойда. Его проект едва ли может быть признан более
грандиозным, чем Панамский канал или соединяющий Цейлон с Индией мост сэра
Роджерса через Полкский пролив. Его проект, собственно говоря, даже прост.
Аллан вынул из широкого кармана брюк кусок мела и провел две черты на
стоявшей перед ним доске. Вот это Америка, а это Европа! Он обязуется в
пятнадцать лет построить подводный туннель, который соединит оба материка
и по которому пойдут поезда, покрывающие расстояние между Америкой и
Европой в двадцать четыре часа! В этом и заключается его проект.
В этот миг вспыхнул магний, который держали наготове фоторепортеры,
открывшие свой огонь, и Аллан сделал короткую паузу. С улицы доносился
шум, - там знали, что наверху началось сражение.
Вначале проект Аллана, знаменовавший эпоху в истории двух материков и
необычайный даже для этого века прогресса, по-видимому, не произвел на
слушателей ни малейшего впечатления. Кое-кто был даже разочарован, - им
показалось, что они уже когда-то слышали об этом проекте, он носился в
воздухе, как многие другие. И все же никто не мог бы пятьдесят - да что
там говорить! - двадцать лет назад предложить его без риска вызвать смех.
Здесь были люди, которые за несколько мгновений, нужных для того, чтобы
завести свои часы, зарабатывали больше, чем другие за месяц, здесь были
люди, которые не дрогнули бы, если бы завтра наша планета разорвалась, как
бомба, но здесь не было ни одного, кто позволил бы, чтобы его заставили
скучать. И этого они боялись больше всего, - ведь, право, Ч.Х.Ллойд тоже
способен ошибиться! Этот малый мог бы преподнести собранию какую-нибудь
выкопанную им старую историю, вроде орошения Сахары или что-нибудь
подобное. Его проект, по крайней мере, не был скучен. А это уже хорошо!
Молчаливые, неприступные джентльмены вздохнули с облегчением.
Аллан и не ждал, что ошеломит аудиторию своим проектом, и был вполне
доволен впечатлением, произведенным началом доклада. Пока он не имел
основания требовать большего. Свою идею он мог бы развить перед
слушателями постепенно, но предпочел выстрелить ею, словно картечью, чтобы
сразу пробить панцирь напускного равнодушия, способного обескуражить
любого оратора, - панцирь, выкованный из флегматичности, сдержанности,
вялости, расчета и сопротивления. Ему необходимо было заставить эти семь
миллиардов выслушать его. В этом, именно в этом заключалась его первая
задача. И, по-видимому, она ему удалась. Кожаные кресла заскрипели,
некоторые гости усаживались поудобнее, зажигали сигары. Миссис Браун
наставила свою слуховую трубку. Виттерштейнер из Нью-йоркского
центрального банка шепнул что-то на ухо И.О.Морзе, медному королю. И Аллан
продолжал бодрее и увереннее.
Туннель должен начинаться на сто километров южнее Нью-Йорка, у берегов
Нью-Джерси, пройти под Бермудскими и Азорскими островами, коснуться
северной части Испании и подняться на французском побережье Бискайского
залива. Обе океанские станции, бермудская и азорская, необходимы по
техническим причинам. Совместно с американской и двумя европейскими они
образуют пять исходных точек для штолен туннеля. Кроме того, океанские
станции будут иметь огромное значение для рентабельности туннеля: станция
Бермудских островов захватит все пассажирское движение и почту
мексиканского бассейна, Вест-Индии, Центральной Америки и Панамского
канала, станция Азорских островов завоюет все перевозки из Южной Америки и
Африки. Океанские станции станут узловыми пунктами мировых путей
сообщения, не менее важными, чем Нью-Йорк и Лондон. Без особых
комментариев ясно, какую роль сыграют на земном шаре американская и
европейские станции! Отдельные государства будут вынуждены дать согласие
на постройку туннеля. Больше того, он, Мак Аллан, заставит их допустить на
биржу бумаги туннельного синдиката, если они не хотят причинить своей
промышленности миллиардные убытки.
- Туннель под Беринговом проливом, начатый три года назад, - сказал
Аллан, - туннель Дувр - Кале, заканчиваемый в этом году, в достаточной
степени показали, что сооружение подводных туннелей не представляет
трудностей для современной техники. Длина туннеля Дувр - Кале - около
пятидесяти километров. Длина моего туннеля - около пяти тысяч километров.
Моя задача поэтому заключается лишь в том, чтобы в стократном масштабе
повторить работу англичан и французов. Это, конечно, неминуемо повлечет за
собой и рост трудностей. Но не мне вам напоминать, что современный человек
чувствует себя _дома_ везде, где он может поставить машину! В финансовом
отношении осуществление проекта зависит от вашего согласия. Ваших личных
денег, как говорил Хобби, мне не нужно, - я собираюсь устроить туннель на
американские и европейские деньги, на деньги всего мира. Техническая
возможность выполнить проект в пятнадцатилетний срок создана исключительно
моим изобретением, вам известным, она создана "алланитом". Эта сталь по
твердости почти не уступает алмазу, дает возможность проходить самые
твердые породы и позволяет изготовить неограниченное число чрезвычайно
дешевых буров.
Аудитория слушала. Казалось, она дремлет, но именно это
свидетельствовало о том, что она принялась за работу. Большая часть
серебристых и белых голов опустилась, и только две-три блестящие от пота
физиономии были обращены вверх, к небу, где мерцали похожие на осколки
звезды. Один, уставясь на Аллана, прищурившись и вытянув губы, жевал
сигару, другой, подперев рукой подбородок, смотрел перед собой, задумчиво
кивая головой. Из глаз почти всех этих людей исчезло добродушное детское
выражение, - оно уступило место сосредоточенному, затуманенному или жутко
напряженному взору. Миссис Браун не отрывала глаз от уст Аллана, и ее рот
принял резкое, насмешливое, почти злобное выражение. Мозги этих тридцати
рабовладельцев, в которые Аллан клином вбивал свои идеи и аргументы,
зашевелились. Деньги размышляли; размышляли железо, сталь, медь, лес,
уголь. Предложение Аллана было не из обычных. Его стоило обдумать и
взвесить. Подобные проекты не валялись каждый день на улице. И это дело
Аллана было не простым! Речь шла здесь не о нескольких миллионах бушелей
пшеницы или тюков хлопка и не о тысяче акций рудников "Король Эдвард" в
Австралии. Речь шла о гораздо большем! Для одних дело Аллана означало горы
денег без особого риска - для железа, стали, угля. Для других оно означало
деньги с большим риском. Но необходимо было занять позицию. Вот именно!
Ведь речь шла здесь еще и о Ллойде, не о ком другом, как о всемогущем
Ллойде, который, как золотой призрак, шагал по земному шару, созидая и
разрушая! Ллойд прекрасно знал, что делает. Этим Алланом двигали, а ему
казалось, что двигает он сам. За последние недели на Уолл-стрит были
заключены большие сделки с акциями горной и тяжелой промышленности. Теперь
все поняли, что это Ллойд командовал своими армиями через подставных лиц.
Было ясно, что Ллойд, сидящий в этот час в своей сокровищнице и сосущий
сигару, несколько недель назад пошел в наступление и Аллан - его орудие.
Всегда Ллойд был первым, всегда захватывал лучшие участки, когда начинался
какой-то подъем. Ничего, ничего, теперь еще было время хоть немного
наверстать упущенное... Нужно только сегодня же разослать телеграммы по
всему миру, тотчас после собрания. Завтра утром будет уже поздно.
Надо на что-то решиться...
Некоторые, устав от размышлений, пытались приблизиться к решению
проблемы, рассматривая Аллана как сквозь лупу. Внимательно прислушиваясь к
тому, что говорил он о строительстве туннеля, - о том, как он поведет
штольни, укрепит их и снабдит воздухом, - они изучали его лакированные
ботинки, белоснежные фланелевые брюки, пояс, сорочку, воротничок, галстук
- все, вплоть до сильного лба, от которого шел гладкий, медно-красного
отлива пробор. Лицо этого человека блестело от пота, как бронза, но даже
теперь, после часового доклада, оно не выказывало ни малейших следов
утомления. Напротив, оно стало выразительнее и оживленнее. Его глаза,
вначале добродушные, с детским выражением, теперь, несмотря на ручьи пота,
стали смелыми и ясными, стальными, сверкающими, как тот "алланит", который
по твердости почти не уступает алмазу. И можно было с уверенностью
сказать, что этот человек не часто позволял так заглядывать в свои глаза.
Когда он ел орехи, ему не нужны были щипцы. Голос этого человека гудел и
шумел в грудной клетке, прежде чем вырваться наружу. Аллан выбрасывал на
доску эскиз, и они изучали его загорелую руку с татуировкой - скрещенными
молотками. Это была рука тренированного теннисиста и фехтовальщика. Они
изучали Аллана, как боксера, на которого собирались поставить. Он был
хорош, в этом не было сомнения. Можно было даже проиграть, поставив на
него, и не стыдиться этого. У Ллойда был верный взгляд! Они знали, что
двенадцатилетним мальчишкой Аллан был коногоном в угольных копях и что за
двадцать лет с глубины восьмисот метров под землей он поднялся до сада на
крыше отеля "Атлантик". Это кое-что значило! Значило кое-что и создание
такого проекта, но самое важное и удивительное было то, что он сумел
собрать в последний час тридцать человек, для которых один день означал
целый капитал, и при температуре в девяносто градусов по Фаренгейту
заставил их слушать себя. Перед их глазами как будто разыгрывалось редкое
зрелище: кто-то поднимался к ним на стеклянную гору, собираясь потребовать
себе место и защищать его.
Аллан продолжал:
- Для управления штольнями и для движения по ним мне нужна сила тока,
равная вырабатываемой всеми станциями Ниагары. Ниагара занята, и я создам
себе собственную Ниагару!
И они очнулись от задумчивости и посмотрели Аллану в лицо. Еще кое-что
бросилось им в глаза: во время своего доклада он ни разу не улыбнулся, не
отпустил ни одной шутки. Юмор, видно, не был свойствен ему.
Один только раз обществу представился случай посмеяться. Это был
момент, когда фоторепортеры вновь неистово защелкали затворами и Аллан
прикрикнул на них: "Stop your nonsense!" [Бросьте эти глупости! (англ.)]
В заключение Аллан прочел отзывы мировых светил, отзывы инженеров,
геологов, океанографов, статистиков, финансистов Нью-Йорка, Бостона,
Парижа, Лондона, Берлина.
Наибольший интерес возбудило резюме Ллойда, разработавшего систему
финансирования проекта и извлечения прибыли. Аллан прочел его под конец, и
тридцать голов заработали с максимальной быстротой и точностью.
Зной внезапно словно утроился. Участники конференции лежали в креслах,
и струи пота текли по их лицам. Даже холодильные аппараты, расставленные
за зеленью и непрерывно выдыхавшие в сад холодный, насыщенный озоном
воздух, не приносили облегчения. Было как в тропиках. Бои китайцы, одетые
в белоснежное полотно, бесшумно скользили между кресел и предлагали
лимонад, horses-neck [имбирное пиво (англ.)], gin-fizz [джин с содовой
водой (англ.)] и воду со льдом. Но все это не помогало. Жара подымалась с
улицы клубами знойного тумана, который, казалось, можно было схватить
руками, и заполняла висячий сад. Нью-Йорк, весь железобетонный и
асфальтовый, был подобен аккумулятору из многих тысяч элементов,
вобравшему весь жар последних недель и теперь извергавшему его. И
беспрерывно вопило и кричало в лихорадке глубокое ущелье Бродвея.
Нью-Йорк, нагроможденный людьми между тремя тысячами миль океана и тремя
тысячами миль материка, бурлящий, бессонный Нью-Йорк, казалось, сам
настойчиво требовал от этих людей все больших, небывалых усилий. Нью-Йорк,
мозг Америки, сам словно погрузился в мысли, ворочал гигантскую думу,
рождал ее...
В этот миг Аллан умолк. Чуть не посреди фразы. В речи его не было
заключения. Это была речь наизнанку - ее кульминационный пункт был в
начале. Конец был так неожидан, что все остались в прежних позах и еще
напрягали слух, когда Аллан уже ушел, предоставив им самим обсуждать
проект.
Рекламный дирижабль кружил над крышей и нес над Манхэттеном слова:
"Продление жизни на двадцать пять лет! - Гарантия! - Доктор Джости из
Бруклина!"
7
Аллан спустился с Мод на лифте до десятого этажа, пообедать. Он до
такой степени промок от пота, что должен был полностью переодеться. Но
капли пота еще выступали у него на лбу. Он еще весь был в напряжении, и
расширенные глаза его смотрели невидящим взглядом.
Мод заботливо вытирала ему лоб и охлаждала виски салфеткой, намоченной
в ледяной воде.
Мод сияла. Она тараторила и смеялась от возбуждения. Что за вечер!
Многолюдное собрание, световые гирлянды, сад на крыше, волшебный Нью-Йорк
кругом - никогда не забудет она этого зрелища. Они все сидели в кругу!
Они, имена, тысячу раз слышанные ею с ранних лет, имена, распространявшие
атмосферу богатства, могущества, гения, смелости и сенсации. Они сидели и
слушали его, Мака! Мод бесконечно гордилась Маком. Его победа приводила ее
в восторг, теперь она ни одной минуты не сомневалась в успехе мужа.
- Как я боялась, Мак! - вырвалось у нее, и она обвила руками его шею. -
Но как ты говорил! Я просто не верила своим ушам! Боже праведный!
Аллан рассмеялся.
- Я предпочел бы говорить перед ордой дьяволов, чем перед этой
компанией, поверь мне, Мод! - возразил он.
- Сколько, по-твоему, это продолжится?
- Час, два. Может быть, и всю ночь.
Мод удивленно приоткрыла рот.
- Всю ночь?
- Может быть, Мод! Во всяком случае нам дадут время спокойно пообедать.
Аллан снова пришел в полное равновесие. Его руки уже не дрожали, и
глаза оживились. Он исполнил долг вежливости как супруг и джентльмен,
положив Мод лучший кусок мяса, по ее вкусу, лучшую спаржу и лучший
горошек, и сам спокойно принялся за еду; на лбу у него блестели большие
капли пота. Он чувствовал сильный голод. Мод же болтала с таким
оживлением, что едва успевала есть. Она разбирала по косточкам всех
приглашенных. У Виттерштейнера была, по ее мнению, чудесная и
выразительная голова. Очень удивил ее моложавый вид Килгаллана, а Джона
Эндруса, горнозаводского короля, она сравнивала с бегемотом. Банкир
Ч.Б.Смит показался ей хитрой седой лисичкой. А эта старая ведьма миссис
Браун позволила себе разглядывать ее, словно школьницу! Верно ли, что
миссис Браун от скупости никогда не зажигает у себя света?..
Посреди обеда в комнату вошел Хобби, осмелившийся (и он мог себе это
позволить) спуститься в лифте отеля "Атлантик" без пиджака. Мод
взволнованно вскочила.
- Ну, как дела, Хобби? - воскликнула она.
Хобби со смехом бросился в кресло.
- Ничего подобного я еще не видел! - воскликнул он. - Они передрались!
Словно на Уолл-стрит после выборов! Ч.Б.Смит хотел улизнуть. Нет,
послушайте только! Он хочет уйти, говорит, что дело кажется ему слишком
рискованным, и входит в лифт. Но они кидаются за ним и буквально силой, за
фалды вытаскивают его назад из кабины! Ей-богу, не вру! Ye gods and little
fishes! [Ну и натерпелся же я страху! (англ. - иронич.)] Килгаллан стоит
посредине, размахивает отзывами и кричит как оглашенный: "Этого вы не
можете зачеркнуть, против этого вы ничего не скажете!"
- Ну, Килгаллан - это понятно! - вставил Аллан. - Он ничего не может
иметь против (Килгаллан был главой Стального треста).
- А миссис Браун! Хорошо, что были фоторепортеры! Она была похожа на
воронье пугало, вошедшее в раж! Старуха с ума сошла, Мак! Чуть не
выцарапала глаза Эндрусу. Она была вне себя и все время кричала: "Аллан -
величайший человек всех времен! Было бы позором для Америки, если бы его
проект не был осуществлен!"
- Миссис Браун? - Мод замерла от удивления. - Но она ведь света не
зажигает от скупости!
- Тем не менее, Мод! - Хобби снова разразился веселым смехом. - Черт
разберет этих людей, дитя мое! Она и Килгаллан отстоят тебя, Мак!
- Не хочешь ли пообедать с нами, Хобби? - спросил Аллан, обгладывавший
ножку курицы и в то же время внимательно прислушивавшийся к рассказу
своего друга.
- Конечно, садись скорей, Хобби! - воскликнула Мод и поставила прибор.
Но Хобби было некогда. Он волновался гораздо больше Аллана, хотя его
это дело касалось мало. Он снова исчез.
Каждые четверть часа он возвращался с донесением о ходе дела.
- Миссис Браун подписалась на десять миллионов долларов, Мак! Теперь
пойдет!
- Боже! - пронзительно вскрикнула Мод и в изумлении всплеснула руками.
Аллан, чистивший грушу, спокойно обратился к Хобби:
- Ну, что же дальше?
Хобби был слишком взволнован, чтобы присесть. Он бегал взад и вперед,
вынул из кармана сигару и откусил кончик.
- Она вытаскивает из кармана блокнот, - начал он, порывистым движением
зажигая сигару, - блокнот, который я щипцами не взял бы, - такой он
грязный, - и подписывает! Молчание! Все окаменели. Тогда и остальные лезут
в карманы, а Килгаллан обходит их и собирает записки. Никто не говорит
больше ни слова, фоторепортеры работают на полную мощность! Мак, твое дело
выиграно! I will eat my hat... [Чтоб мне с места не сойти! (англ.)]
После этого Хобби долго не появлялся. Прошел целый час.
Мод притихла. Она была взволнована и напряженно прислушивалась, не
раздадутся ли шаги. Чем дольше это тянулось, тем сильнее было ее уныние.
Аллан сидел в кресле, спокойно и задумчиво покуривая трубку.
В конце концов Мод не выдержала и спросила растерянно:
- А что, если они не решатся, Мак?
Аллан-вынул трубку изо рта, с улыбкой поднял глаза на Мод и спокойно,
глубоким голосом ответил:
- Тогда я опять поеду в Буффало и буду выпускать свою сталь! - Потом,
уверенно кивнув головой, он прибавил: - Они решатся, Мод!
И в ту же минуту позвонил телефон. Это был Хобби.
- Сейчас же идите наверх!
Когда Аллан опять показался в саду на крыше, Килгаллан, глава Стального
треста, подошел к нему и похлопал его по плечу.
- You are all right, Mac! [Все в порядке, Мак! (англ.)] - сказал он.
Аллан победил. Он вручил одетому в красное груму пачку телеграмм, и
грум скрылся в лифте.
Через несколько минут сад на крыше опустел. Каждый, не задерживаясь,
вернулся к своим делам. Слуги убирали растения и кресла, освобождая место
для огромной птицы Вандерштифта.
Вандерштифт влез в моноплан и включил фары. Пропеллер зажужжал, вихрь
смел слуг в один угол, машина пробежала десяток шагов и поднялась в
воздух. Белая птица унеслась навстречу туманным огням Нью-Йорка и исчезла.
8
Через десять минут после этой конференции телеграф уже передавал депеши
в Нью-Йорк, во Францию, Испанию, на Бермудские и Азорские острова. Час
спустя агенты Аллана закупили участки земли на двадцать пять миллионов
долларов.
Эти участки находились в самых удобных для сооружения туннеля местах;
Аллан выбрал их несколько лет назад. Это была самая дешевая земля: дюны,
степи, болота, пустынные островки, рифы, песчаные мели. Цена в двадцать
пять миллионов долларов была чрезвычайно низка, если принять во внимание,
что в общей сложности эти земли составляли территорию целого герцогства.
Сюда входил и обширный, глубокий комплекс в Хобокене, фронтом в двести
метров выходивший на Гудзон. Все закупленные участки лежали вдали от
больших городов, - Аллан в них не нуждался: на его степях и дюнах должны
были вырасти города, которые завладеют окрестностями.
Пока мир был погружен в сон, телеграммы Аллана неслись по кабелю и по
воздуху и застигали врасплох все биржи мира. А утром Нью-Йорк, Чикаго,
Европа, весь мир были потрясены словами: "_Синдикат Атлантического
туннеля_".
Газетные дворцы были ярко освещены всю ночь. Ротационные машины в
типографиях работали с рекордной скоростью. "Гералд", "Сан", "Уорлд",
"Джернал", "Телеграф" - все английские, немецкие, французские,
итальянские, испанские, еврейские, русские газеты вышли повышенным
тиражом, и с пробуждавшимся днем миллионы газетных листов наводнили
Нью-Йорк. В мчавшихся лифтах, на эскалаторах и движущихся тротуарах
станций надземной дороги, на перронах метрополитена, где каждое утро шла
борьба за места в переполненных поездах, на сотнях речных пароходов и в
тысячах трамвайных вагонов - от Баттери до Двухсотой улицы - происходили
форменные сражения вокруг еще сырых газетных листов. На всех улицах, над
толпами с протянутыми вверх руками взлетали фонтаном экстренные выпуски.
Известие было сенсационное, неслыханное, едва постижимое, дерзкое!
Мак Аллан! Кто он, кем был, откуда взялся? Кто этот человек, внезапно
представший перед лицом миллионов людей?
Не все ли равно, кто он! Важно, что он умудрился выбить из привычной
колеи такой город, как Нью-Йорк, с его стремительным темпом жизни.
Читатели жадно впивались взглядом в газетные столбцы, на которых
выдающиеся люди высказывали в телеграфном стиле свой взгляд на сооружение
туннеля.
Ч.Х.Ллойд: "Европа станет предместьем Америки".
Табачный магнат Х.Ф.Хербст: "Вагон товара из Нью-Орлеана можно будет
послать без перегрузки в Петербург".
Мультимиллионер Х.И.Белл: "Я буду видеться со своей дочерью, которая
живет с мужем в Париже, вместо трех раз в год двенадцать".
Министр путей сообщения де Форест: "Туннель подарит деловому человеку
год жизни благодаря времени, которое он сэкономит".
Публика требовала более подробных сведений, и она имела право на это.
Перед газетными дворцами собирались такие толпы, что вожатым трамвайных
вагонов приходилось стучать сапогом по педали звонка, чтобы получить
возможность проехать. Часами глаза плотной массы людей были обращены на
экран во втором этаже здания редакции "Гералда", хотя уже несколько часов
подряд появлялись все те же картины: Мак Аллан, Хобби, собрание в висячем
саду.
"Здесь представлены семь миллиардов!". "Мак Аллан излагает свой проект"
(кинематограф). "Миссис Браун подписывается на десять миллионов"
(кинематограф). "Ч.Б.Смита вытаскивают из лифта".
"Только мы имеем возможность показать прибытие Вандерштифта в висячий
сад до самого момента спуска. Наш фоторепортер был сбит с ног его
монопланом" (кинематограф). Белые с точками окон нью-йоркские небоскребы,
из труб которых подымается тонким столбом белый дым. Появляется белая
бабочка, птица, чайка, моноплан! Моноплан проносится над садом на крыше,
делает поворот, возвращается, садится. Придвигается гигантское крыло.
Конец. Портрет: "Мистер Ч.Г.Спиннэуэй, наш фоторепортер, опрокинутый
машиной Вандерштифта и тяжелораненый".
Последний снимок: "Мак Аллан прощается в Бронксе с женой и ребенком
перед отъездом в свою контору".
И снова начинается та же серия картин.
Вдруг - около одиннадцати часов - вереница картин приостанавливается.
Что-нибудь новое? Все взоры обращены вверх.
Портрет: "Мистер Хантер, маклер, Тридцать седьмая улица, 212-Ист,
только что заказал билет для первого переезда Нью-Йорк - Европа".
Толпа смеется, машет шляпами, кричит...
Телефонные станции были перегружены, провода и кабели не успевали
передавать телеграммы. В тысячах нью-йоркских контор нервно срывали с
аппаратов телефонные трубки, чтобы обсудить с деловыми друзьями положение.
Весь Манхэттен трепала лихорадка! С сигарой во рту, сдвинув котелок на
затылок, без пиджаков, обливаясь потом, стояли и сидели, кричали и
жестикулировали банкиры, маклеры, агенты, клерки. Выработать предложения!
Занять позицию как можно быстрее, как можно выгоднее! Предстояла
гигантская кампания, новая "Битва народов", сражение капиталов, в котором
при малейшей ошибке можно было погибнуть под ногами других. Кто будет
финансировать это огромное предприятие? Как это произойдет? Ллойд? Кто
назвал Ллойда? Виттерштейнер? Кому это известно? Кто этот дьявол Мак
Аллан, закупивший в одну ночь на двадцать пять миллионов долларов земли,
стоимость которой должна увеличиться в три, в пять - да что там! - в сто
раз?
Больше всего волновались в элегантных конторах крупных
трансатлантических пароходных компаний. Мак Аллан был убийцей
трансатлантического пассажирского движения! Когда его туннель будет
построен, - а можно себе представить, что это когда-нибудь случится! -
четыреста тысяч тонн плавающих судов будет отправлено на слом. Пассажиров
кают "люкс" надо будет возить по палубному тарифу. Бедные суденышки
придется переделать в плавучие санатории для легочных больных или послать
их к неграм в Африку! За два часа по телефону и телеграфу организовался
"Антитуннельный трест", составивший интерпелляцию к правительствам ряда
стран.
Из Нью-Йорка возбуждение распространилось на Чикаго, Буффало,
Питтсбург, Сент-Луис, Сан-Франциско, в то время как в Европе туннельная
лихорадка начинала охватывать Лондон, Париж, Берлин.
Нью-Йорк сверкал и пылал в лучах полуденного солнца, а когда люди опять
решились выйти на улицу, со всех углов смотрели на них огромные плакаты:
"Сто тысяч рабочих!"
Наконец стало известно и местонахождение синдиката: Бродвей -
Уолл-стрит. Здесь стоял ослепительно белый незаконченный небоскреб,
тридцать два этажа которого еще кишели рабочими.
Через полчаса после того, как Нью-Йорк был наводнен этими огромными
плакатами, толпы искателей работы уже собрались на забрызганных известью
досках, покрывавших гранитные ступени здания синдиката, и вся армия
безработных, в любое время составлявшая около пятидесяти тысяч человек, по
сотне улиц двигалась к Даунтауну. В первом этаже, где еще стояли лестницы,
козлы и ведра с краской, явившихся встречали агенты Аллана, холодные,
опытные люди с быстрым взглядом работорговцев. Сквозь одежду видели они
скелет человека, его мускулы и жилы. По плечам, по сгибу рук они
определяли силу. Нарочитая поза, грим, крашеные волосы не могли их
обмануть. Седых и слабых, тех, чьи силы уже высосал убийственный труд
Нью-Йорка, они отсылали прочь. И если кто-нибудь из сотен людей,
представших перед ними за несколько часов, пытался явиться вторично, его
награждали таким взором, что у него мороз шел по коже, а затем агент
окончательно переставал замечать его.
9
Еще в тот же день на всех пяти станциях на французском, испанском и
американском побережье, на Бермудских островах и на Сан-Жоржи (Азорские
острова) появились отряды каких-то людей. Они приезжали в повозках и
наемных автомобилях, которые медленно нащупывали путь, вязли в болотах,
вперевалку ползли по дюнам. В определенном месте, ровно ничем не
отличавшемся от окружающего пейзажа, они слезали, вынимали нивелиры,
съемочные инструменты, связки вех и приступали к работе. Спокойно,
сосредоточенно они визировали, измеряли, вычисляли, словно дело шло просто
о разбивке сада. Капли пота выступали у них на лбу. Они ставили вехи на
куске земли, расположенном под точно высчитанным углом к морю и уходившем
далеко в глубь суши. Вскоре они работали повсюду.
В степи появилось несколько повозок, нагруженных балками, досками,
кровельным толем и различными орудиями. Казалось, они попали сюда случайно
и не имели никакого отношения к геодезистам и инженерам, совершенно не
обращавшим на них внимания. Повозки останавливались, балки и доски с
треском падали на землю. В знойных лучах солнца засверкали лопаты,
завизжали пилы, застучали удары молотков.
Подъехал, подпрыгивая на ухабах, автомобиль; из него, крича и
жестикулируя, вышел мужчина. Он схватил под мышку связку вех и зашагал к
землемерам. Этот узкоплечий светловолосый человек был Хобби, начальник
американской станции.
Хобби закричал "алло!", смеясь, обтер платком лицо - он прямо обливался
потом - и сообщил во всеуслышание:
- Через час прибудет повар! Уильсон как бешеный орудует в Томс-Ривере.
- И, сунув два пальца в рот, он свистнул.
Подошли четыре человека с вехами на плечах.
- Вот эти господа покажут вам, chaps [ребята (англ.)], что нужно
делать.
И Хобби вернулся к повозкам. Он бегал туда и сюда среди сваленной груды
леса.
Потом он умчался в своем автомобиле, чтобы присмотреть за рабочими...
