Бернгард Келлерман. Туннель
страница №7
...лезо и сотрясалась земля.Поезда мчались вверх и вниз, как обычно. Огромные машины - динамо,
насосы, вентиляторы - наполняли шумом сверкавшие чистотой помещения.
Было прохладно, и рабочие, возвращавшиеся из туннельного пекла, зябко
прижимались друг к другу. Как только поезд останавливался, они, стуча
зубами, бежали в буфет выпить кофе или грога. Затем с веселым гамом
вскакивали в трамвай, который развозил их по рабочим казармам и домам.
В самом начале пятого часа уже распространился слух о том, что в
туннеле случилось несчастье. В четверть пятого разбудили Гарримана, и он,
заспанный, едва волоча ноги от усталости, пришел в главную контору.
Гарриман был энергичный и решительный человек, закаленный на полях
индустриальных битв. Но как раз сегодня он был в самом жалком состоянии.
Он всю ночь проплакал. Вечером ему была доставлена телеграмма, сообщавшая,
что его сын, единственная радость, оставшаяся у него в жизни, скончался в
Китае от лихорадки. Горе его было безмерно велико, и в конце концов он
принял двойную дозу снотворного порошка, чтобы заснуть. Он и теперь еще
спал, когда звонил по телефону в туннель, чтобы узнать о подробностях
катастрофы. Никто ничего не знал. Гарриман апатично и безучастно сидел в
кресле и спал с открытыми глазами. В то же время осветились сотни рабочих
домов в поселках. Послышались голоса и шепот на улицах, тот испуганный
шепот, который почему-то доходит до слуха даже крепко спящих людей. Стали
сбегаться женщины. Из южных и северных поселков, приближаясь к сверкающим
стеклянным крышам над выемкой, темными массами двигались к главной конторе
группы женщин и мужчин.
Они собирались перед унылым высоким зданием. И, когда образовалась
большая толпа, послышались возгласы:
- Гарримана! Мы хотим знать, что случилось!
Вышел клерк с вызывающе равнодушной физиономией:
- Мы сами не знаем ничего определенного.
- Долой клерка! Не желаем разговаривать с клерками! Нам нужен Гарриман!
Гарриман!!!
Толпа росла. Со всех сторон стекались темные фигуры, Присоединявшиеся к
толпе перед зданием конторы.
Наконец Гарриман вышел сам, бледный, старый, усталый и заспанный, и
сотни голосов на разных языках, с различными интонациями бросили ему один
и тот же вопрос:
- Что случилось?
Гарриман сделал знак, что хочет говорить, и водворилась тишина.
- В южной штольне у бурильной машины произошел взрыв. Больше нам ничего
не известно.
Гарриман едва говорил. Язык прилипал у него к гортани.
Дикий рев был ответом на его слова:
- Лжец! Мошенник! Ты скрываешь от нас правду!
Гарриману кровь бросилась в лицо, глаза выпучились от гнева, он сделал
над собой усилие, хотел заговорить, но голова отказывалась работать. Он
ушел и хлопнул за собой дверью.
В воздухе пронесся камень и разбил оконное стекло в первом этаже. Видно
было, как один из служащих испуганно обратился в бегство.
- Гарриман! Гарриман!
Гарриман снова показался в дверях. Он умылся холодной водой, и бодрость
начала возвращаться к нему. Его лицо под шапкой седых волос побагровело.
- Что за безобразие бить стекла! - громко крикнул он. - Мы знаем только
то, что я вам сказал. Будьте благоразумны!
Из толпы закричали, перебивая друг друга:
- Мы хотим знать, сколько убитых! Кто убит? Имена!
- Вы - стадо дураков! Бабы! - гневно закричал Гарриман. - Откуда я могу
сейчас это знать?
Гарриман медленно повернулся и опять ушел, бормоча ругательства.
- Гарриман! Гарриман!
Женщины протискивались вперед.
Вдруг посыпался град камней. Народ, обычно беспрекословно подчиняющийся
установлениям юстиции, в подобные моменты создает свои законы, вытекающие
из врожденного правосознания, и тут же применяет их.
Взбешенный Гарриман снова вышел, но не промолвил ни слова.
- Покажи нам телеграмму!
Гарриман помолчал.
- Телеграмму? У меня нет телеграммы. Я получил сообщение по телефону.
- Давай его сюда!
Гарриман и глазом не моргнул.
- Хорошо, вы его получите.
Через минуту он вернулся с листком из телефонного блокнота в руке и
громко прочел написанное. Далеко разносились слова, на которых он делал
ударение: "Бурильная машина... южная штольня... взрыв во время подрывных
работ... от двадцати до тридцати раненых и убитых. Хобби".
Гарриман передал листок стоявшему поблизости и вернулся в дом.
В один миг листок был изорван в клочья, - так много людей хотело
прочесть его. Толпа на некоторое время успокоилась. От двадцати до
тридцати убитых - это, конечно, ужасно, но это не такая уж большая
катастрофа. Не нужно отчаиваться. Разве непременно он должен был оказаться
около бурильной машины? Больше всего успокаивало их то, что телефонное
извещение исходило от Хобби.
И все-таки женщины не расходились. Странно! Их снова охватило прежнее
волнение, глаза сверкали, сердца учащенно бились. Тяжесть легла на их
души. В толпе обменивались робкими взглядами.
- А что, если Гарриман лгал?
Женщины устремились к станции прибытия поездов и ждали, дрожа от
холода, кутаясь в платки и одеяла. Со станции видна была линия железной
дороги до самого устья туннеля. Мокрые рельсы блестели в свете дуговых
фонарей, сливаясь вдали в тонкую нить. Внизу зияли две серые дыры. В одной
из них показался свет, вспыхнул ярче, затем появилось огненное пятно, и
внезапно, сверкая глазом циклопа, на линию вынырнул поезд.
Поезда ходили еще вполне регулярно. Через равные промежутки времени
спускались поезда с материалами, и по обыкновению без расписания вылетали
вверх поезда с камнями, то один, то три, то пять, то десять подряд, как
это происходило изо дня в день вот уже шесть лет. Это была картина,
которую все они наблюдали тысячу раз. И все же они с растущим напряжением
встречали подымавшиеся поезда.
Если в поездах приезжали сменившиеся рабочие, толпа обступала прибывших
и забрасывала их вопросами. Но те ничего не знали, так как выехали еще до
катастрофы.
Непонятно, как через каких-нибудь десять минут после катастрофы мог
распространиться слух о ней. Неосторожное слово инженера, невольный
возглас у телефона, - этого было достаточно. Но теперь ничего не было
слышно. Ничего! Известия тщательно скрывались.
До шести часов новые партии рабочих и товарные поезда, как обычно,
уходили в туннель. (По особому распоряжению поезда шли только до
пятидесятого километра!)
В шесть часов очередной смене сообщили, что сошел с рельсов поезд с
материалами и надо расчистить путь. Рабочие должны быть наготове. Опытные
проходчики качали головами и обменивались многозначительными взглядами:
"Должно быть, там совсем неладно! О господи!"
Женщинам приказано было очистить станцию. Но они не подчинились.
Повинуясь какому-то инстинкту, они стояли как вкопанные на рельсах и
смотрели вдоль выемки вниз. Толпа все разрасталась. Дети, молодые парни,
рабочие, любопытные.
А туннель выплевывал камень - без конца, без передышки.
Вдруг толпа заметила, что поезда с материалами стали отправляться реже.
Сейчас же беспорядочно загудели голоса. Потом отправка поездов в туннель
прекратилась совсем, и толпу охватило еще большее беспокойство. Никто не
верил басне о том, что сошедший с рельсов поезд загородил путь. Все знали,
что такие случаи бывали ежедневно и что движение поездов от этого не
прерывалось.
И вот совсем рассвело.
Нью-йоркские газеты уже зарабатывали на катастрофе: "Океан ворвался в
туннель! 10.000 убитых!"
Холодный, блестящий свет поднялся из-за моря. Электрические фонари
разом потухли. Только далеко на молу, где внезапно стал виден дым
пароходных труб, еще вращался огонь маяка, как будто его забыли выключить.
Через некоторое время погас и он. Ужасающе будничным показался вдруг
сверкающий сказочный город, с холодной сетью рельсовых путей, морем
поездов, столбами для проводов и отдельными высокими зданиями, над
которыми ползли серые тучи. Усталые лица посинели от стужи, так как с моря
вместе с холодным светом пошел ледяной поток воздуха и холодный моросящий
дождь.
Женщины посылали детей за пальто, платками, одеялами. Сами же они не
двигались с места!
Приходившие теперь поезда привозили не камни, а толпы рабочих.
Возвращались даже только что спустившиеся поезда с материалами и рабочими.
Волнение все возрастало.
Но вернувшиеся рабочие не имели никаких сведений о размерах катастрофы.
Они вернулись только потому, что возвращались все находившиеся за ними.
И снова встревоженные женщины в мучительном страхе, не отрываясь,
смотрели на два маленьких черных отверстия, глядевших вверх, как два
коварных разъединенных глаза, взор которых предвещал горе и ужас.
Около девяти часов пришли первые поезда, _плотно набитые_ взволнованно
жестикулировавшими рабочими. Они возвращались из глубины туннеля, где
паника уже начинала сказываться. Они кричали и вопили: "Туннель горит!"
Поднялся неистовый шум и вопли. Толпа бросалась то вперед, то назад.
Тогда Гарриман, размахивая шляпой и крича, появился на одном из
вагонов. В утреннем свете, бледный, без кровинки в лице, он был похож на
труп, и каждый объяснял его вид происшедшим несчастьем.
- Гарриман! Тише, он хочет что-то сказать!
- Клянусь, что я говорю правду! - крикнул Гарриман, когда толпа
успокоилась; густые клубы пара вырывались с каждым словом из его рта. -
Это вздор, что туннель горит! Бетон и железо не могут гореть. От взрыва
загорелось каких-то несколько столбов за бурильной машиной, и это вызвало
_панику_. Наши инженеры уже заняты тушением! Вам не надо...
Но ему не дали кончить. Дикий свист и рев прервали его, женщины
поднимали камни. Гарриман соскочил с вагона и вернулся на станцию.
Обессиленный, он опустился на стул.
Он чувствовал, что все погибло, что только Аллан мог бы предупредить
катастрофу тут, наверху.
Но Аллан не мог быть здесь раньше вечера!
Холодный унылый вокзал был переполнен инженерами, врачами и служащими,
поспешившими сюда, чтобы быть наготове для оказания помощи пострадавшим.
Гарриман выпил литр черного кофе, чтобы уничтожить действие
снотворного. Его вырвало, и он дважды терял сознание.
Что он мог предпринять? Единственное вразумительное сообщение было
передано ему по телефону с шестнадцатой станции одним инженером по
поручению Бермана.
Берман полагал, что от высокой температуры произошло самовозгорание
столбов в обшитой досками штольне и что огонь вызвал взрыв динамитных
гильз. Это было правдоподобное объяснение, но не мог же взрыв быть так
силен, чтобы его услышали на двенадцатой станции!
Гарриман послал спасательные поезда, но они вернулись, так как
встречные поезда по всем _четырем_ путям стремились наружу и вытолкнули их
обратно.
Гарриман телеграфировал Аллану в половине пятого, и телеграмма догнала
его в спальном вагоне Нью-Йорк - Буффало. Аллан ответил, что вернется
экстренным поездом. Взрыв, телеграфировал он, исключается, так как
взрывчатые вещества в огне только сгорают. Кроме того, в самой машине
количество взрывчатых веществ ничтожно. Отправить спасательные поезда! Все
станции занять инженерами! Горящую штольню затопить!
Аллану легко было распоряжаться. Ведь пока еще ни одному поезду не
удалось проникнуть в туннель, хотя Гарриман распорядился о немедленном
переводе всех поездов, шедших из туннеля, на выездные пути.
Никто больше не телефонировал, лишь на пятнадцатой, шестнадцатой и
восемнадцатой станциях еще были инженеры, сообщавшие, что все поезда
прошли.
Но некоторое время спустя путь освободился, и Гарриман послал в туннель
четыре спасательных поезда один за другим.
Толпа угрюмо пропускала поезда.
Кое-кто из женщин выкрикивал грубые ругательства по адресу инженеров.
Настроение с каждой минутой становилось все более возбужденным. Потом к
десяти часам утра прибыли первые поезда с рабочими из "чистилища". Теперь
не оставалось сомнения, что катастрофа была ужаснее, чем кто-либо мог
предполагать.
Поезд приходил за поездом, и прибывавшие отряды рабочих кричали: "На
последних тридцати километрах погибли все!"
4
Людей с грязными желтыми лицами, возвращавшихся из туннеля, окружали и
засыпали тучей вопросов, на которые они не могли ответить. Сто раз они
должны были повторять все, что знали о катастрофе, а рассказать это можно
было в десяти словах. Женщины, нашедшие своих мужей, бросались им на шею и
открыто выражали свою радость перед другими, пребывавшими еще в ужасной
неизвестности. Страх блуждал на лицах ожидавших, женщины сто раз повторяли
вопрос: не видел ли кто-нибудь их мужей? Они тихо плакали, они бросались
из стороны в сторону, кричали, посылали проклятия, снова останавливались и
смотрели вниз, вдоль пути, пока страх не гнал их опять с места на место.
Надежда еще была, ибо слух, что погибли все находившиеся на последних
тридцати километрах, оказался преувеличенным.
Наконец пришел и тот поезд, отходу которого инженер Берман
сопротивлялся до тех пор, пока его не застрелили. Поезд привез первого
мертвого - итальянца. Но этот итальянец погиб не от катастрофы. Он вступил
в отчаянную драку на ножах с земляком, своим amico [другом (итал.)], из-за
места в вагоне и заколол его. Падая, amico успел распороть ему живот, и он
скончался уже в пути. Все же это был первый покойник. Оператор
"Эдисон-Био" завертел рукоятку своего аппарата.
Когда умершего внесли в станционное здание, никто в толпе уже больше не
мог сдерживать своих чувств. Ярость воспламенилась. И вдруг все закричали
(как раньше рабочие в туннеле): "Где Мак? Мак заплатит за это!"
Истерически рыдавшая женщина пробивала себе дорогу через толпу других. Она
бежала за трупом, вырывая из головы целые пучки волос и раздирая на себе
ночную кофту.
- Чезаре! Чезаре!
Да, это был Чезаре.
Но когда взволнованные толпы рабочих с бермановского поезда (большей
частью итальянцы и негры) объяснили, что больше поездов не будет, стало
сразу совсем тихо...
- Больше не будет поездов?
- Мы последние...
- Кто вы?
- Мы последние! Мы!
Словно град картечи врезался в толпу. Все бессмысленно заметались из
стороны в сторону, сжимая руками виски, как будто их ранили в голову.
- Последние!!! Они последние!!!
Женщины с воплями бросались на землю, дети плакали, но у иных тотчас же
вспыхнула жажда мести. И вдруг вся громадная толпа с шумом и криком
двинулась с места.
Смуглый коренастый поляк с воинственными усами вскочил на большой
камень и заорал:
- Мак загнал их в мышеловку!.. В мышеловку!.. Отомстим за товарищей!
Толпа неистовствовала. В каждой руке вдруг очутилось по камню, - здесь
их было вдоволь. Ведь камень - оружие народа. (В этом одна из причин,
почему в больших городах охотно покрывают улицы асфальтом!)
Три секунды спустя во всем станционном здании не было целого окна.
- Гарримана сюда!
Но Гарриман больше не показался. Он позвонил в милицию, так как
ничтожная горсточка полицейских Туннельного города была бессильна. И вот
он сидел в углу, бледный, задыхающийся, не в силах овладеть своими
мыслями.
Толпа осыпала его руганью и собиралась ворваться в дом. Но поляк внес
другое предложение. Ведь виноваты все инженеры, говорил он, - нужно
поджечь их дома, и пусть погибнут в огне их жены и дети!
- Тысячи, тысячи погибли!
- Всех их уничтожить! - кричала итальянка, муж которой был заколот
товарищем. - Всех! Отомстим за Чезаре!
И она помчалась вперед, фурия с взлохмаченными волосами и в разодранном
в клочья платье.
С диким ревом толпа повалила под дождем через мусорное поле. Мужья,
кормильцы, отцы убиты! Впереди нужда, нищета! Отомстить! Сквозь шум
раздавались отрывочные звуки пения, в разных местах одновременно пели
"Марсельезу", "Интернационал", гимн Соединенных Штатов. Погибли, погибли -
тысячи погибших!..
Слепая жажда уничтожения, разгрома, убийства овладела взволнованной
толпой. Вырывали рельсы, сносили телеграфные столбы, сметали сторожевые
будки. Треск и падение обломков сопровождались диким ликованием.
Полицейских бомбардировали камнями и освистывали. Казалось, в припадке
ярости все забыли о своем горе.
Впереди всех, направляясь к виллам и домам инженеров, мчалась свирепая
орда разъяренных женщин.
Тем временем отчаянный бег под океаном продолжался. Все спасшиеся от
обвала, огня и дыма без передышки бежали от гнавшейся за ними смерти,
едкое дыхание которой уже настигало их. Некоторые брели в одиночку, со
всклокоченными волосами, спотыкаясь, стуча зубами, другие шли по двое, с
криком и плачем; целые полчища людей, тяжело дыша, тянулись нескончаемой
вереницей; раненые, искалеченные лежали на земле и молили о милосердии.
Иные останавливались, парализованные страхом, вдруг поняв, что никто не в
состоянии проделать этот бесконечный путь пешком. Многие отказывались идти
дальше. Они ложились, готовясь умереть. Но были и хорошие бегуны,
работавшие ногами, как лошади, перегонявшие других и становившиеся
предметом зависти и поношения со стороны усталых людей, у которых уже
подкашивались ноги.
Спасательные поезда не жалели звонков, чтобы дать знать о своем
приближении. Из мрака, рыдая от радостного волнения, бросались в них люди.
Но так как поезд въезжал в глубь туннеля, то вскоре их охватывал страх, и
они соскакивали, в надежде добраться пешком до второго поезда, который,
как им сказали, ждал на расстоянии пяти миль.
Спасательный поезд продвигался вперед очень медленно. Охваченные ужасом
рабочие, спасшиеся на последних товарных поездах, выбросили много камня,
чтобы освободить себе место, и теперь приходилось расчищать путь. К тому
же мешал дым. Он ел глаза, затруднял дыхание. Но поезд шел вперед, пока
прожекторы могли преодолевать стену дыма. На этом спасательном поезде
находились самоотверженные инженеры, поставившие на карту свою жизнь. Они
соскакивали с поезда, бежали, надев защитные маски, в наполненные синими
клубами штольни и звонили. И действительно, им удалось побудить мелкие
обессиленные кучки людей, потерявших всякую надежду, к последнему
напряжению и заставить их пройти оставшуюся до поезда тысячу метров.
Потом и этот поезд должен был отступить. Немало инженеров заболело от
отравления дымом, и двое скончались через день в госпитале.
5
Мод долго спала в этот день. Она замещала в госпитале отсутствовавшую
сестру и легла только в два часа ночи. Когда она проснулась, маленькая
Эдит уже сидела в кроватке и коротала время, заплетая свои красивые
светлые волосы в тонкие косички.
Едва они принялись болтать, как вошла служанка и подала Мод телеграмму.
- В туннеле произошло большое несчастье, - сказала она, и в ее глазах
была тревога.
- Почему вы только сейчас подаете мне телеграмму? - недовольным тоном
спросила Мод.
- Господин Аллан телеграфировал мне, чтобы я дала вам выспаться.
Телеграмма была послана Алланом с дороги. Она гласила: "В туннеле
катастрофа. Не выходить из дому. Буду к шести вечера".
Мод побледнела. "Хобби!" - подумала она. Ее первая мысль была о нем.
После ужина, весело и шутливо простившись с ней, Хобби отправился в
туннель.
- Что случилось, мамочка?
- Произошло несчастье в туннеле, Эдит!
- Много людей убито? - равнодушно, нараспев спросила девочка, заплетая
косички красивыми движениями маленьких рук.
Мод не ответила ей. Она неподвижно смотрела перед собой. "Неужели он
был в это время глубоко в штольнях?"
Эдит обвила руками шею матери и, утешая ее, сказала:
- Не горюй! Ведь папа в Буффало!
И Эдит засмеялась, желая убедить Мод, что папа вне опасности.
Мод накинула халат и вызвала по телефону главную контору. Ее соединили
не скоро. Но там ничего не знали или не хотели знать. Хобби?.. Нет, от
господина Хобби никаких известий не было.
Слезы выступили на ее глазах, торопливые слезы, которых никто не должен
был видеть. Взволнованная и обеспокоенная, отправилась она вместе с Эдит
принимать ванну. Это удовольствие они доставляли себе каждое утро. Мод,
так же как и Эдит, любила плескаться в воде, смеяться, болтать в ванной
комнате, где так странно и гулко звучали голоса, стоять под душем, - вода
становилась все холоднее, потом делалась совсем ледяной, и маленькая Эдит
начинала хохотать, словно ее щекотали. Потом они совершали свой утренний
туалет и завтракали. Это был час, доставлявший Мод самую большую радость,
и она никогда им не жертвовала. После завтрака Эдит шла в "школу". У нее
была своя классная комната с черной доской, - так она попросила устроить,
- и с настоящей маленькой партой, - ведь иначе это не была бы школа.
Сегодня Мод сократила время купания и не получила от него обычного
удовольствия. Эдит всячески пыталась развеселить мать, и ее детские
старания тронули Мод почти до слез. После купания она опять позвонила в
главную контору. Наконец ей удалось переговорить с Гарриманом, и он дал ей
понять, что несчастье, к сожалению, больше, чем можно было предполагать.
Мод тревожилась все сильнее. Теперь только она вспомнила о странном
распоряжении Мака: "Не выходить из дому!" Она не понимала Мака. Садами она
прошла в госпиталь и шепотом разговаривала с сестрами, ухаживавшими за
больными. Здесь также царили тревога и растерянность. Мод поболтала
немного с маленькими больными, но была так рассеяна, что ей не приходило
на ум ничего занимательного. В конце концов она вернулась домой еще более
встревоженная и взволнованная.
"Почему мне не выходить из дому? - подумала Мод. - Нехорошо со стороны
Мака подвергать меня домашнему аресту!"
Она опять повозилась у телефона, но на этот раз безуспешно.
Потом она взяла платок: "Пойду посмотрю. Пусть Мак говорит, что хочет.
Зачем мне сидеть дома? Именно теперь! Женщины, вероятно, напуганы и
больше, чем когда-либо, нуждаются в утешении".
Однако она опять положила платок. Взяв из спальни телеграмму Мака, она
в сотый раз перечла ее.
Но почему же? Почему, собственно говоря?
Разве катастрофа была так велика?
Да, но именно теперь она и должна быть на месте! Долг велит ей помочь
женам и детям рабочих. Мод даже рассердилась на Мака и решила пойти. Она
хотела знать, что, собственно, произошло. И все-таки она боялась нарушить
странное распоряжение Мака. Какой-то затаенный страх шевелился в ее груди.
Наконец она решительным жестом накинула желтый макинтош и повязала голову
платком.
И пошла. Но у дверей ее снова охватило непонятное чувство страха. Ей
казалось, что сегодня, именно сегодня она не должна оставлять маленькую
Эдит одну. Ах, этот Мак, это он все натворил своей глупой телеграммой!
Она пошла за Эдит в "школу", закутала ее в пелерину, надвинула
обрадованной девочке капюшон на светлые волосы.
- Я вернусь через час! - сказала Мод служанке, и они пошли.
По мокрой дорожке в саду прыгала лягушка, и Мод испугалась, чуть было
не наступив на нее. Эдит ликовала:
- Ах, какая лягушечка, мама! Какая мокрая! Почему она выходит из дому,
когда дождь?
День был тусклый, угрюмый, отвратительный.
На улице ветер усилился, косой дождь лил холодными струями. "А вчера
еще было так жарко!" - подумала Мод. Эдит доставляло удовольствие
перепрыгивать через лужи. Несколько минут спустя они увидели перед собой
Туннельный город с его конторскими зданиями, трубами и лесом столбов с
проводами. Серым и пустынным казался он в дождь и слякоть. Мод сразу
заметила, что нет поездов с камнем. За много лет это было впервые! Но
трубы дымили как обычно.
"Совсем не так уж вероятно, чтобы он был как раз на месте катастрофы, -
подумала она. - Туннель так велик!" Но, несмотря ни на что, смутные и
зловещие мысли бродили в ее голове.
Вдруг она остановилась.
- Послушай! - сказала она.
Эдит стала прислушиваться и взглянула на мать.
К ним доносился шум голосов. Вот уже показались люди, - серая
тысячеголовая движущаяся толпа. Но сквозь туман нельзя было разглядеть, в
каком направлении она шла.
- Почему эти люди так кричат? - спросила Эдит.
- Они взволнованы несчастьем, Эдит. Когда отцы всех малюток в
опасности, матери, конечно, тревожатся.
Эдит кивнула головой и, подумав, сказала:
- Верно, это _очень большое_ несчастье? Да, мама?
Мод вздрогнула.
- Я думаю, что большое, - ответила она, погруженная в свои мысли. -
Очень большое! Пойдем скорее, Эдит!
Мод торопилась, ей хотелось... Да чего, собственно, ей хотелось? Ей
хотелось действовать...
Вдруг она с изумлением заметила, что люди приближаются. Крик
усиливался. Она увидела также, что телеграфный столб, только что стоявший
на месте, упал и исчез. Над ее головой задрожали провода.
Мод быстро и взволнованно шла вперед, не обращая больше внимания на
оживленные вопросы Эдит. Что они делают? Что случилось? Голова ее
затуманилась, и на миг у нее мелькнула мысль вернуться и запереться дома,
как приказал Мак.
Но ей показалось трусостью бежать от несчастных людей из страха перед
зрелищем чужого несчастья. Если она и не принесет большой пользы, то все
же хоть чем-нибудь да поможет. И ведь все знали ее - и женщины и мужчины.
Они раскланивались с ней и оказывали ей небольшие услуги, куда бы она ни
приходила! А Мак? Что сделал бы-Мак, если бы он был здесь? Он был бы среди
них!..
Толпа приближалась.
- Отчего они так кричат? - испуганно спросила Эдит. - И почему они
поют, мама?
Да, в самом деле, они пели! По мере их приближения ясно доносилось
дикое хриплое пение. Оно смешивалось с возгласами и криками. Это была
целая армия, двигавшаяся плечом к плечу по серому пустырю. И Мод заметила,
что отделившаяся от толпы кучка людей разрушила паровозик узкоколейки,
закидав его камнями.
- Мама?..
"Что это? Мне не следовало выходить", - подумала Мод и в испуге
остановилась. Но возвращаться было поздно...
Ее узнали. Она видела, как шедшие впереди жестами указывали на нее и
вдруг свернули с пути в ее сторону. Она с ужасом заметила, что они бегом
устремились к ней. Но ободрилась вновь, увидев, что в большинстве толпа
состояла из женщин.
"Ведь это только женщины..."
Она пошла им навстречу, внезапно охваченная безграничным состраданием к
этим несчастным. О боже, должно быть, произошло что-то потрясающе
страшное!
Первый отряд женщин приближался, тяжело дыша.
- Что случилось? - крикнула Мод, и ее участие было искренним.
Но Мод побледнела, когда увидела выражение лиц этих женщин. Все они
казались безумными, потерявшими власть над собой. Они были полуодеты,
вымокли на дожде, зловещий огонь горел в сотнях глаз.
Мод не слушали. Ей не отвечали. Из искаженных ртов вырывался
торжествующий и пронзительный вой.
- Все погибли! - кричали ей голоса на все лады и на всех языках.
И вдруг раздался возглас одной из женщин:
- Это жена Мака, убейте ее!
И Мод увидела, - она не поверила своим глазам, - что женщина в
лохмотьях, в разорванной блузе, с перекошенным яростью лицом подняла
камень. Камень просвистел в воздухе и задел руку Мод.
Она инстинктивно притянула к себе маленькую побледневшую Эдит и
выпрямилась.
- Что вам сделал Мак? - крикнула она, и ее глаза, полные тревоги,
блуждали вокруг.
Никто не слушал ее.
Рассвирепевшая толпа, вся дикая армия обезумевших людей, узнала Мод.
Раздался дружный рев. Камни вдруг посыпались со всех сторон. Мод съежилась
всем телом. Теперь она видела, что это было серьезно! Она повернулась, но
везде были они, в десяти шагах от нее, - она была окружена. И в глазах
всех, на кого бы ни обращался за помощью ее блуждающий взор, пылало то же
пламя ненависти и безумия. Мод стала молиться, и холодный пот выступил у
нее на лбу.
- Боже, боже, спаси мое дитя!
Но неумолчно вопил женский голос, словно пронзительный сигнал:
- Убейте ее! Пусть Мак поплатится!
И вдруг обломок камня с такой силой ударил в грудь Эдит, что она
пошатнулась.
Маленькая Эдит не крикнула. Только детская ее ручка дрогнула в руке
Мод, и она испуганными, недоумевающими глазами взглянула на мать.
- О боже, что вы делаете? - вскрикнула Мод и, присев, обхватила руками
Эдит. Слезы испуга и отчаяния полились из ее глаз.
- Пусть Мак поплатится!
- Пусть Мак знает, каково нам!
- Го! Го!
О, эти безумные жесты и безжалостные глаза! И руки, размахивающие
камнями...
Если бы Мод была труслива, если бы она бросилась на колени и простерла
руки, может быть, в последний миг она пробудила бы человеческие чувства в
этой неистовствовавшей толпе. Но Мод, маленькая чувствительная Мод, вдруг
ощутила прилив мужества! Она видела, что Эдит смертельно побледнела и что
кровь показалась на ее губах. Камни сыпались градом, но Мод не молила о
пощаде.
Она вдруг яростно выпрямилась, прижимая к себе ребенка, и со
сверкающими глазами бросила слова в распаленные ненавистью лица:
- Звери! Сброд, подлый сброд! Будь у меня при себе револьвер, я
перестреляла бы вас, как собак! О звери! Трусливые, подлые звери!
С силой брошенный камень ударил Мод в висок, и она, взмахнув руками, не
издав ни звука, упала через Эдит на землю. Мод была небольшого роста и
легка, но звук был такой, будто упал столб и разбрызгал воду.
Поднялся бешеный рев ликования. Крики, хохот, дикие возгласы:
- Пусть Мак поплатится! Да, пусть поплатится, пусть на своей шкуре
испытает... Загнал людей в западню... Тысячи...
Но камней больше не бросали! Неистовствовавшая толпа вдруг двинулась
дальше.
- Пусть валяются! Сами встанут!
Только взбешенная итальянка наклонилась со своими обнаженными,
отвисшими грудями к поверженным и плюнула на них. Теперь к домам
инженеров! Дальше, вперед! Пусть все поплатятся!
Но после расправы с Мод ярость остыла. У всех было смутное ощущение,
что здесь произошло что-то такое, чего не должно было быть. Кучки стали
отделяться от толпы и рассеиваться по мусорному полю. Сотни людей в
нерешительности отстали и побрели через рельсы... Когда разъяренная
головная группа под предводительством итальянки добралась до вилл
инженеров, она настолько поредела, что один полицейский мог ее сдержать.
Постепенно рассеялась и она.
Но теперь опять прорвалась боль, горе, отчаяние. Отовсюду бежали
плачущие женщины, вытирающие передниками слезы. По дождю, по ненастью
бежали они, спотыкаясь, не разбирая дороги.
Увлеченная мрачным стадным безумием, бешеная, жестокая, злорадная толпа
удалилась от Мод и Эдит; они обе долго лежали под дождем среди мусорного
поля, и никто не обращал на них внимания.
Потом к ним подошла маленькая двенадцатилетняя девочка со спущенными
красными чулками. Она видела, как Mac's wife [жену Мака (англ.)] осыпали
камнями. Она знала Мод, так как год назад лежала несколько недель в
госпитале.
Эту девочку привело сюда простое человеческое чувство. Она стояла со
спущенными чулками, не осмеливаясь подойти ближе. В некотором отдалении
стояло несколько женщин и мужчин, тоже не решавшихся приблизиться. Наконец
девочка, побледнев от страха, подошла ближе и услыхала тихие стоны. Она
отшатнулась в испуге и вдруг побежала во весь дух.
Госпиталь стоял под дождем, словно вымерший, но девочка не решилась
позвонить. Только когда кто-то вышел из дверей, - это была одна из
сиделок, - девочка подошла к решетке и сказала, показывая в направлении
станции:
- Они лежат вон там!
- Кто там лежит?
- Mac's wife and his little girl! [жена и девочка Мака (англ.)]
А в это самое время внизу, в штольнях, еще бежали и бежали люди...
6
По приезде в Нью-Йорк Аллан из посланной Гарриманом телеграммы узнал,
что Мод и Эдит подверглись нападению толпы. И больше ничего. У Гарримана
не хватило ни мужества, ни жестокости сообщить Аллану страшную истину: что
Мод нет в живых и что его ребенок при смерти.
Вечером этого ужасного дня Аллан прибыл из Нью-Йорка в автомобиле. Он
правил сам, как всегда, когда нужно было ехать особенно быстро.
Его машина с бешеной скоростью подлетела к станционному зданию сквозь
необозримую толпу женщин, туннельных рабочих, журналистов и любопытных,
стоявших под дождевыми зонтами. Все знали его тяжелый серый автомобиль и
звук его гудка. Вмиг машину окружила взволнованная толпа.
- Мак здесь! - раздавались голоса. - Вот он! Мак! Мак!
Но когда Аллан встал, все разом умолкли. Ореол, окружавший его
личность, ореол успеха, гения, силы, не померк и теперь: он внушал толпе
робость и почтение. Да, никогда Аллан не казался им более грозным и
внушительным, чем в этот час, когда на него обрушился удар судьбы. А ведь
они клялись там, внизу, борясь в дыму за свою жизнь, убить его, где бы он
им ни попался!
- Посторонитесь! - громко закричал Аллан. - Случилось несчастье, мы все
скорбим об этом! Мы сделаем все, чтобы спасти тех, кого еще можно спасти!
Но тут со всех сторон послышался гул голосов. Это были те же возгласы,
что раздавались с утра:
- Ты виноват... Тысячи погибли... Ты их загнал в западню...
Аллан сохранял спокойствие. Одной ногой он еще стоял на подножке.
Серьезным, холодным взором смотрел он на возбужденную толпу, и его широкое
лицо омрачилось. Но вдруг, когда он уже открыл рот, чтобы ответить на
обвинение, он вздрогнул. Один выкрик коснулся его слуха, насмешливый и
злобный возглас женщины, и он пронзил его насквозь. Больше Аллан ничего не
слышал. Лишь один этот выкрик неумолимо раздавался в его ушах:
- Они убили твою жену и твоего ребенка!..
Аллан как будто вырос, он вытянулся, словно пытаясь заглянуть вдаль.
Его голова беспомощно повернулась на широких плечах, темное лицо вдруг
побелело, обычно сосредоточенный взор расплылся, и ужас отразился в нем. В
глазах окружающих он прочел, что этот ужасный возглас был правдой. В
каждом взоре он видел, что это так.
И Аллан потерял самообладание. Он был сын горняка, рабочий, как все
они, и первым его чувством была не боль, а ярость.
Он оттолкнул шофера и, не сев еще за руль, двинул машину. Автомобиль
врезался в толпу, которая в ужасе, с криком отпрянула в стороны.
Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся в серых дождливых сумерках.
- Поделом ему! - кричали злорадные голоса. - Пусть почувствует, каково
нам!
Некоторые, однако, качали головой и говорили:
- Это не дело - женщину, малого ребенка...
Разъяренная итальянка злобно и пронзительно кричала:
- Я бросила первый камень. Я! Я попала ей в лоб! Да, их нужно было
убить!
- Вам надо было убить его! _Мака_! Мак виноват во всем! Но его жену?..
Она ведь была такая добрая!
- Убейте Мака! - задыхаясь, визгливо кричала итальянка на скверном
английском языке. Kill him! [Убейте его! (англ.)] Убейте его как собаку!
Один вид дома, который в тусклых сумерках казался пустым, сказал Аллану
все. Пока он шел по хрустевшему гравию палисадника, в его памяти отчетливо
встал один случай, пережитый им много лет назад, при постройке железной
дороги в боливийских Андах. Он занимал со своим другом барак, и этого
друга застрелили бастовавшие рабочие. Ничего не подозревая, Аллан
возвращался с работы, но барак, где лежал убитый, почему-то произвел на
него глубокое, странное впечатление. Та же атмосфера окутывала теперь его
дом.
В вестибюле пахло эфиром и карболкой. Когда Аллан увидел на вешалке
маленькую белую шубку Эдит, у него вдруг потемнело в глазах и он чуть не
потерял сознание.
Он услышал, как служанка, всхлипывая, кричала: "Господин Аллан,
господин Аллан!" - и этот голос постороннего человека, полный боли и
беспомощного горя, привел его в себя. Он вошел в полутемную гостиную, где
его встретил врач.
- Господин Аллан!..
- Я подготовлен, доктор, - вполголоса сказал Аллан, но таким спокойным,
обыденным тоном, что врач бросил на него быстрый, удивленный взгляд.
- Ребенок тоже, доктор?
- Боюсь, что его не спасти. Повреждено легкое.
Аллан молча кивнул и направился к лестнице. Ему казалось, что веселый,
звонкий смех его девочки разливается по вестибюлю. Наверху, у дверей
спальни Мод, сестра милосердия сделала Аллану знак.
Он вошел. Лишь одна свеча горела в комнате. Мод лежала на кровати,
вытянувшаяся, странно плоская, восковая, застывшая. Бескровное лицо было
прекрасно и спокойно, но, казалось, на ее полуоткрытых бледных губах
застыли покорный, смиренный вопрос и легкое удивление. Веки ее закрытых
глаз оставляли просвет, влажно блестевший, словно от последней
расплывшейся слезинки. Никогда в жизни Аллан не мог забыть этой блестящей
влаги под бледными веками Мод. Он не плакал, он не рыдал, он сидел с
открытым ртом у смертного ложа Мод и глядел на нее. Непостижимое сковало
его душу. Он ни о чем не думал. Неясные, смутные мысли бродили у него в
голове, - он гнал их прочь... Это была она, его маленькая мадонна. Он ее
любил, он по любви женился на ней. Он создал ей, выросшей в скромной
обстановке, блестящую жизнь. Он оберегал ее и ежедневно напоминал ей, что
нужно остерегаться автомобилей. Он всегда боялся за нее, хотя никогда не
говорил ей об этом. В последние годы, правда, он не посвящал ей достаточно
времени, потому что был поглощен работой. Но от этого он не любил ее
меньше. Его глупышка, его добрая, нежная Мод, - вот что с ней стало!..
Проклятие богу, если он существует, проклятие бессмысленной судьбе!
Он взял маленькую полную руку Мод и смотрел на нее пустыми, потухшими
глазами. Рука была холодная, иначе и не могло быть, - ведь она была
мертва. Этот холод его не пугал. Каждая линия этой руки была ему хорошо
знакома, он знал каждый ноготок, каждый сустав. На левый висок были
зачесаны ниже обычного шелковистые каштановые волосы. Но сквозь паутину
волос Аллан видел голубоватый, еле заметный знак. Сюда попал камень, тот
камень, который по его воле был добыт взрывом скалы на глубине нескольких
тысяч метров под морем. Проклятие людям, проклятие ему самому. Проклятие
туннелю!..
Как внезапно повстречалась она со своей злой судьбой, в слепой ярости
шагавшей ей навстречу... Почему она не исполнила его просьбы? Он только
хотел уберечь ее от оскорблений. А эго ему и в голову не приходило! Почему
именно сегодня его не было здесь?
Аллан вспомнил, как он сам застрелил двух человек, когда они тогда
штурмовали рудник "Хуан Альварес". Он застрелил бы, не задумываясь, сотни,
чтобы защитить Мод. Он пошел бы за ней в глубину моря, - это не было
фразой, - он защищал бы ее от ста тысяч диких зверей, пока мог бы двигать
хоть пальцем. Но его не было здесь...
Мысли бродили в его голове, ласковые слова и проклятия, но он ни на чем
не мог сосредоточиться.
В дверь робко постучали:
- Господин Аллан?
- Да?
- Господин Аллан... Эдит...
Он встал и проверил, крепко ли стоит свеча в подсвечнике и не может ли
она упасть. Потом пошел к двери и отсюда еще раз посмотрел на Мод. В
мыслях своих он видел, как обнимает любимую жену, рыдает, кричит, молится,
просит прощения за каждый миг, когда она не была с ним счастлива, - в
действительности же он только стоял в дверях и смотрел на нее.
Потом он вышел.
Направляясь к комнате, где умирала его маленькая дочка, он призвал из
глубины души свои последние силы. Он пробудил в памяти самые страшные
мгновения своей жизни, вспоминая несчастных, изорванных динамитом и убитых
осколками камней, вспоминал рабочего, захваченного маховым колесом и
размозженного об стену... Переступая порог комнаты, он сказал себе:
"Вспомни, как когда-то ты наткнулся под обвалившимся пластом на потертое
голенище сапога Паттерсона..."
Он вошел как раз вовремя, чтобы принять последний вздох своего дорогого
ангелочка. Врачи, сиделки, слуги стояли в комнате, девушки плакали, и даже
у врачей на глазах виднелись слезы.
Но Аллан молчал, и его глаза были сухи. "Думай, во имя дьявола, о
потертом голенище сапога Паттерсона и крепись, когда ты на людях!"
Прошла целая вечность. Врач выпрямился у кроватки и глубоко вздохнул.
Аллан ожидал, что все находившиеся в комнате уйдут, но они остались.
Он подошел к постели Эдит и погладил ее волосы. Будь он один, он взял
бы ее на руки, чтобы еще раз ощутить близость ее маленького тела, но
теперь он не осмелился это сделать.
Он ушел.
Когда он спускался с лестницы, ему почудились громкие жалобные рыдания,
но на самом деле вокруг было тихо и слышалось лишь легкое всхлипывание.
Внизу он наткнулся на сиделку. Она остановилась, видя, что он
собирается что-то сказать ей.
- Кто вы, мисс? - произнес он, наконец, с трудом.
- Меня зовут Эвелиной.
- Мисс Эвелина, - продолжал Аллан чужим, тихим, мягким голосом, - я
попросил бы вас об одной услуге. Мне самому трудно, я сам не могу... Мне
хотелось бы сохранить маленькие пряди волос моей жены и моего ребенка.
Могли бы вы мне это устроить? Но никто ничего не должен знать. Вы можете
мне это обещать?
- Да, господин Аллан!
Она видела, что его глаза были полны слез.
- Я всю жизнь буду вам благодарен за это, мисс Эвелина!
В темной гостиной кто-то сидел в кресле - стройная женщина, которая
тихо плакала, прижимая к лицу платок. Когда он приблизился, женщина
встала, протянула к нему бледные руки и прошептала:
- Аллан!..
Но он прошел мимо, и только через несколько дней понял, что эта женщина
была Этель Ллойд.
Аллан спустился в сад. Ему показалось, что стало ужасно холодно, что
стоит глубокая зима, и он плотно закутался в свое пальто. Он походил взад
и вперед по теннисной площадке, потом между мокрыми кустами сошел к морю.
Море шумело, лизало берег, в равномерном дыхании выбрасывало кудрявую пену
на мокрый, гладкий песок.
Аллан посмотрел поверх кустов на крышу дома. Там покоились они. Он
обратил взор к морю, на юго-восток. Там, внизу, покоились другие. Там,
внизу, судорожно сжав пальцы, запрокинув голову, лежал задохнувшийся
Хобби.
Становилось все холоднее. Да, жестокая стужа, казалось, шла с моря.
Аллан как бы оледенел. Он зяб. Руки окоченели, как в сильнейший мороз,
лицо одеревенело. Но он ясно видел, что даже песок не замерз, хотя и
хрустел, словно приходилось ступать по мелким ледяным кристаллам.
Аллан целый час ходил взад и вперед по песку. Настала ночь. Тогда он
пошел по замерзшему саду и вышел на улицу.
Шофер Энди зажег фары.
- Отвези меня на станцию, Энди, поезжай тихо! - беззвучно и хрипло
произнес Аллан и сел в автомобиль.
Энди вытер рукавом нос, его лицо было мокро от слез.
Аллан весь ушел в пальто и глубоко надвинул фуражку на глаза.
"Странно! - подумал он. - Когда я узнал о катастрофе, я раньше всего
подумал о туннеле, а потом о людях!" И он зевнул. Он так устал, что не мог
пошевелить рукой.
Стена людей стояла по-прежнему. Они ждали возвращения спасательных
поездов.
Никто больше не кричал. Никто не грозил кулаками. Он теперь уподобился
им, он нес такое же горе. Люди сами расступились, когда он проезжал и
выходил из автомобиля. Никогда они не видели человека с таким бледным
лицом.
7
Аллан вошел в холодную комнату на станции, обычно служившую залом для
ожидания поездов.
На строительстве не принято было соблюдать формальности. Никому не
приходило в голову снять шляпу или прекратить работу, когда входил Аллан.
Но сегодня взволнованные разговоры тотчас же смолкли, и присевшие от
утомления люди поднялись.
Гарриман подошел к Аллану с расстроенным, измученным лицом.
- Аллан!.. - сказал он, запинаясь, как пьяный.
Но Аллан прервал его движением руки:
- Потом, Гарриман...
Он велел принести себе из буфета чашку кофе и, пока пил его, выслушивал
донесения инженеров.
Он сидел с поникшей головой, ни на кого не смотрел и как будто даже
никого не слушал. Казалось, что он был готов в любую минуту вскочить с
места. Его бесцветное лицо как бы застыло от мороза, губы посинели и были
белы по краям. Свннцово-серые веки опустились на глаза, изредка нервно
подергивавшееся правое веко - несколько ниже, чем левое. Из глаз исчезло
всякое человеческое выражение. Они злобно поблескивали, как осколки
стекла. Иногда подергивались и его небритые щеки, а губы шевелились, как
будто он жевал зерна. Вдыхая воздух, его ноздри вздрагивали, хотя он дышал
беззвучно.
- Значит, установлено, что Бермана застрелили?
- Да.
- А о Хобби нет сведений?
- Нет. Но видели, как он ехал к проходке.
Аллан кивнул и открыл рот, как будто хотел зевнуть.
- Go on! [Продолжайте! (англ.)]
До триста сорокового километра туннель был в полном порядке, и машины,
обслуживаемые инженерами, работали. Робинсон, руководивший спасательным
поездом, сообщил по телефону, что дым препятствует продвижению дальше
триста семидесятого километра и что он, Робинсон, возвращается со ста
пятьюдесятью двумя спасенными.
- Сколько же погибло?
- Судя по контрольным жетонам, около двух тысяч девятисот.
Долгая глубокая пауза.
Посиневшие губы Аллана вздрагивали, как будто он боролся с судорожным
рыданием. Он еще ниже опустил голову и с жадностью глотал кофе.
- Аллан! - со слезами в голосе сказал Гарриман.
Но Аллан бросил на него удивленный и холодный взгляд.
- Go on!
- Робинсон еще сообщил, что, по утверждению Смита, работавшего на
станции у триста пятьдесят второго километра, где-то глубже в туннеле
несомненно действует воздушный насос, но телефонная связь прервана.
Аллан поднял голову.
"Хобби?" - подумал он. Но он не успел высказать вслух эту надежду.
Потом Аллан заговорил о событиях дня. Гарриман сыграл здесь не
блестящую роль. Усталый, сидел он, подпирая рукой болевшую голову, без
всякого выражения в заплывших глазах.
Заговорив об эксцессах и разрушениях, Аллан внезапно повернулся к
Гарриману.
- Где же вы были, Гарриман? - резко и с презрением в голосе спросил он.
Гарриман вздрогнул и поднял тяжелые веки.
- Поверьте мне, Аллан, - взволнованно воскликнул он, - я сделал все,
что мог! Я пробовал разные способы. Не мог же я стрелять!
- Это _вы_ так говорите! - сказал Аллан, и в его голосе зазвучала
угроза. - Вы должны были броситься навстречу рассвирепевшей толпе, даже
рискуя, что вам продырявят голову. У вас ведь есть кулаки - или нет? Вы
могли и стрелять - да, черт возьми, почему же нет? В вашем распоряжении
были инженеры, вам надо было только приказать.
Гарриман покраснел до ушей. Его толстый затылок вздулся, угрожающий тон
Аллана задел его.
- Что вы говорите, Аллан! - возмущенно ответил он. - Вы не видели этой
толпы, вас тут не было.
- К сожалению, меня тут не было! Я думал, что могу положиться на вас. Я
ошибся! Вы стареете, Гарриман! _Стареете_! Вы мне больше не нужны.
Убирайтесь к черту!
Гарриман выпрямился и положил свои красные кулаки на стол.
- Да, убирайтесь к черту! - грубо закричал Аллан.
У Гарримана побелели губы. Он изумленно уставился Аллану в глаза. Эти
глаза сверкали презрением и безжалостной жестокостью.
- Сэр! - прохрипел Гарриман и встал, глубоко оскорбленный.
Аллан тоже вскочил и ударил рукой по столу.
- Не требуйте теперь от меня вежливости, Гарриман! - громко крикнул он.
- Уходите!
И Аллан указал на дверь.
Гарриман, шатаясь, вышел. Его лицо стало серым от стыда. Ему хотелось
сказать Аллану, что у него умер сын и что все утро ему пришлось бороться с
двойной дозой снотворного. Но он ничего не сказал. Он ушел.
Старым, сломленным судьбой человеком, не поднимая глаз, сошел он с
лестницы. Без шляпы.
- Гарриман слетел! - насмехались рабочие. - "Бык" слетел!
Но он ничего не слышал. Он тихо плакал.
Когда Гарриман ушел из комнаты, Аллан потребовал отчета еще у пяти
инженеров, покинувших свои посты и уехавших со спасавшимися рабочими. Всех
их он тотчас же уволил.
В этот день дул чертовски резкий ветер, и инженеры не возразили ни
слова.
После этого Аллан потребовал, чтобы его соединили по телефону с
Робинсоном. Один из служащих созвонился со станциями и приказал им
остановить поезд Робинсона. Тем временем Аллан изучал план разрушенной
штольни. Царила такая тишина, что было слышно, как сквозь разбитые оконные
стекла капал в комнату дождь.
Десять минут спустя Робинсон был у телефона. Аллан долго говорил с ним.
О Хобби сведений нет! Считает ли он, Робинсон, что в наполненных дымом
штольнях еще могут быть живые люди? Такая возможность не исключена...
Аллан отдавал приказания. Через несколько минут поезд из трех вагонов с
инженерами и врачами помчался по выемке вниз и исчез в туннеле.
Аллан сам вел поезд и пустил его по гулкому пустому туннелю таким
бешеным темпом, что даже спутники Аллана, привыкшие к большим скоростям,
забеспокоились. Уже через час они наткнулись на Робинсона. Его поезд был
полон. Сидевшие в вагонах люди, поклявшиеся отомстить Аллану, узнали его
при свете фонарей и с угрюмым видом громко выражали свое недовольство.
Аллан поехал дальше. У ближайшей стрелки он перешел на рельсовый путь
Робинсона, так как был уверен в том, что дорога свободна, и умерил бешеную
скорость лишь тогда, когда поезд вошел в полосу дыма.
Даже здесь, на задымленных станциях, работали инженеры. Они закрыли
железные раздвижные двери, мимо которых, словно горы спустившихся облаков,
валил дым. Но станции все еще были наполнены дымом, и продолжительное
пребывание здесь было возможно только благодаря тому, что машины все время
нагнетали воздух и не было недостатка в кислородных аппаратах. Как и для
Аллана, туннель был для инженеров делом, ради которого они готовы были
жертвовать и здоровьем и жизнью.
На станции у триста пятьдесят второго километра они встретили Смита,
который вместе с двумя машинистами обслуживал здесь машины. Он повторил,
что глубже в туннеле должен действовать какой-то воздушный насос, и Аллан
опять подумал о Хобби. Если бы судьба сберегла ему хоть друга!
Он сейчас же углубился в штольню дальше. Но поезд продвигался медленно,
так как глыбы камня часто загромождали путь. Дым был такой густой, что
световой конус прожекторов отскакивал от него, как от стены. Через полчаса
поезд был задержан большим скоплением Трупов. Аллан сошел с поезда и,
надев предохранительную маску, вошел в гущу дыма. Его фонарь вмиг исчез.
Вокруг Аллана была полная тишина. Не было слышно ни звука, только
постукивал вентиль его кислородного аппарата. Аллан застонал. Здесь никто
не слышал его. Его грудь была сплошной жгучей раной. Со стоном, скрежеща
зубами, как раненый зверь, он брел вперед, и подчас ему казалось, что он
свалится под чудовищной тяжестью своего страшного горя.
Каждые н...
