Бернгард Келлерман. Туннель
страница №10
...ядом. С.Вульф поцеловалее в щеку. Он притянул ее в приливе отеческой нежности, и слезы
навернулись у него на глаза.
- Что ты собираешься делать в Нью-Йорке?
- Я не знаю.
- Кто тебя привез сюда?
- Мой брат. Но он уехал на Запад.
- Что же ты теперь делаешь?
- Я пою с Дьюлой.
- Брось Дьюлу и не пой с ним больше. Он негодяй. Да ты и петь не
умеешь!
- Да, сударь!
- Я дам тебе денег, а ты сделай то, что я тебе скажу.
- Хорошо, сударь!
- Ну вот! Научись английскому языку. Купи себе красивую простую одежду
и найди место продавщицы. Слушай внимательно, что я тебе скажу. Я дам тебе
две тысячи долларов, за то что ты так _красиво_ танцевала. Ты проживешь на
них три года. Посещай какие-нибудь вечерние курсы. Научись счетоводству,
стенографии и машинописи. Остальное устроится само собой. Ты это сделаешь?
- Да, сударь! - испуганно ответила Юлиска.
- Она боялась. Вульф показался ей страшным. Она слышала, что в
Нью-Йорке убивают молодых девушек.
- Оденься!
И Вульф протянул Юлиске пачку ассигнаций. Но она не решалась их взять.
"Как только я их возьму, он меня убьет", - подумала она.
- Возьми же! - улыбаясь сказал С.Вульф. - Мне деньги больше не нужны:
завтра в шесть часов вечера меня уже не будет в живых.
Юлиска вздрогнула.
С.Вульф нервно засмеялся.
- Вот тебе еще два доллара. Возьми первое такси, которое ты встретишь,
и поезжай домой. Дай Дьюле сто долларов и скажи ему, что я тебе больше не
дал. Никому не говори, что у тебя есть деньги! Самое важное в жизни - это
иметь деньги, но никто не должен знать о них! Возьми же!
Он сунул ей в руку бумажки.
Юлиска ушла, не поблагодарив.
С.Вульф остался один, его лицо тотчас же осунулось.
- Глупая девчонка! - пробормотал он. - Она все равно погибнет.
Вульф пожалел о деньгах. Он выкурил сигару, выпил рюмку коньяку и
принялся ходить взад и вперед по комнатам. Он зажег все лампы, так как
совершенно не выносил полумрака. Он остановился перед японским
лакированным шкафчиком и открыл его. Шкафчик был наполнен локонами -
светлыми, золотистыми, рыжими женскими локонами. На каждом локоне была
этикетка, как на склянках с лекарством. Была проставлена дата. Вульф
посмотрел на эти волны волос и презрительно рассмеялся. Он презирал и
ненавидел женщин, как все мужчины, имеющие дело преимущественно с
продажными женщинами.
Но собственный смех смутил его. Он напомнил ему чей-то где-то слышанный
смех. Он вспомнил, что так именно смеялся его дядя, а этого дядю он
ненавидел больше всего на свете. Как странно!
Он опять заходил взад и вперед. Но стены и мебель все больше
стушевывались. Комнаты раздвигались, казались пустынными. Он не смог
вынести одиночества и поехал в клуб.
Было три часа ночи. Улица была пуста. Но через три дома от него стоял
потерпевший аварию автомобиль. Шофер заполз под машину и возился с
починкой. Однако, как только Вульф отъехал, автомобиль покатился вслед за
ним. Вульф горько усмехнулся. Шпионы Аллана?.. Подъехав к клубу, он дал
шоферу два доллара на чай и отослал его домой.
"О господи, совсем, совсем готов!" - подумал шофер.
В клубе еще играли в покер за тремя столами, и Вульф подсел к знакомым.
Удивительно, как ему сегодня шла карта! Редко бывают на руках такие
комбинации. "Вот и две тысячи долларов, которые получила Юлиска!" -
подумал он и сунул деньги в карман. В шесть часов игра кончилась, и Вульф
прошел всю дорогу домой пешком. За ним шли, болтая, двое мужнин с лопатами
на плечах. У своего дома он встретил рабочего навеселе, который брел,
натыкаясь на стены, и фальшиво напевал что-то себе под нос.
- Have a drink? [Выпил? (англ.)] - обратился к нему Вульф.
Но пьяный не ответил. Он пробормотал что-то невразумительное и поплелся
дальше.
"Метаморфозы Аллановых сыщиков!"
Дома Вульф выпил такого крепкого вина, что его затрясло. Он не был
пьян, но впал в какое-то полусознательное состояние. Он принял ванну и
заснул в ней. Проснулся только тогда, когда постучал обеспокоенный слуга.
Он оделся с головы до ног во все новое и ушел из дому. Уже совсем
рассвело. У дома напротив стоял автомобиль. Вульф подошел и спросил,
свободен ли он.
- Занят! - ответил шофер, и Вульф презрительно усмехнулся. Аллан
окружил его, оцепил со всех сторон.
Из подъезда вышел господин с маленьким черным портфелем под мышкой и
пошел за Вульфом по другой стороне улицы. Тогда Вульф внезапно прыгнул в
трамвай, и ему показалось, что он улизнул от сыщиков Аллана.
Он выпил кофе в каком-то кафе и все утро пробродил по улицам.
Нью-Йорк возобновил свою двенадцатичасовую гонку, Нью-Йорк _скакал_,
подгоняемый жокеем-_делом_. Автомобили, экипажи, грузовики, люди - все
неслось, мелькая. Гремели поезда надземной дороги. Люди выскакивали из
домов, таксомоторов, трамваев, выскакивали из отверстий в земле, из
двухсотпятидесятикилометровых штолен подземки. Все они двигались быстрее
Вульфа. "Я отстаю!" - подумал он. Он ускорил шаг, и все-таки все его
обгоняли. Люди судорожно метались, как в гипнозе. Манхэттен - широкое
сердце города - всасывал их. Манхэттен выбрасывал их по тысячам артерий.
Это были осколки, атомы, накаленные взаимным трением и обладавшие не
большей свободой движения, чем обыкновенные молекулы. И город шел своей
грохочущей походкой. Каждые пять минут мимо Вульфа проносился серый
электрический автобус, мчавшийся по Бродвею, как слон, которому сунули под
хвост горящую паклю. Это были автобусы-буфеты, в которых по дороге на
службу можно было проглотить чашку кофе и бутерброд. Среди маленьких,
увлекаемых вихрем людей шагали огромные наглые призраки и кричали:
"Удвойте ваш доход! - Зачем быть толстым? - Мы тебя обогатим, черкни нам
открытку! - Easy Walker! Make your own terms! - Stop having fits! -
Drunkards saved secretly! [Беззаботный пешеход! Дай нам свои предложения!
- Береги свои нервы! - Незаметное излечение пьяниц! (англ.)] - Удвойте
свою силу!" Реклама! Великий укротитель, которому повиновалась эта
судорожно копошившаяся масса! Вульф улыбнулся сытой, удовлетворенной
улыбкой. Это он поднял рекламу до уровня искусства!
С Баттери видны были три лимонно-желтых рекламных аэроплана, шнырявших
один за другим над заливом в погоне за покупателями, находившимися на пути
в Нью-Йорк. На желтых крыльях красовалось: "Ваннамекер - распродажа!"
Кому из этих тысяч кишащих вокруг людей придет в голову, что это он
двенадцать лет назад изобрел "летающий плакат"?
Он бродил по Нью-Йорку, притягиваемый центростремительной силой этой
чудовищной мельницы. Весь день. Он обедал, пил кофе, пропускал то тут, то
там рюмку коньяку. Как только он останавливался, его охватывало
головокружение, и он шел дальше. В четыре часа он добрался до Центрального
парка, одуревший, без единой мысли в голове. Он миновал аэродром компании
"Чикаго - Бостон - Нью-Йорк" и шел куда его вели аллеи. Накрапывал дождь,
и парк был совершенно пуст. Вульф дремал на ходу, но вдруг сильный испуг
заставил его очнуться: он испугался своей походки. Он шел сгорбившись,
шаркая ногами, согнув колени. Так волочил ноги старик Вольфзон, приученный
судьбой к смирению. И вдруг он ясно услышал, как внутренний голос шепнул:
"Сын обмывальщика покойников!"
Испуг разбудил Вульфа. Где он? Центральный парк! Почему он здесь?
Почему он не убрался, черт возьми, почему он не удрал? Почему он весь день
торчал в Нью-Йорке? Кто его заставил? Он посмотрел на часы. Было уже
больше пяти. Еще час был в его распоряжении, - ведь Аллан умел держать
слово.
Его голова напряженно заработала. В кармане у него было пять тысяч
долларов. Этого достаточно, чтобы скрыться. Он решил бежать. Аллан его не
поймает! Он оглянулся - кругом ни души! Значит, ему удалось отделаться от
сыщиков Аллана! Этот успех окрылил его, и он начал действовать с
молниеносной быстротой. В маленькой парикмахерской он снял бороду, и пока
парикмахер работал, обдумал план бегства. Он находился у сквера Колумба.
Он решил доехать по подземной дороге до Двухсотой улицы, пройти немного
пешком и сесть в какой-нибудь поезд.
Без десяти шесть он вышел из парикмахерской. Он еще успел купить сигары
и без семи минут шесть спустился на станцию, подземной дороги.
К своему удивлению, он увидел на перроне станции в толпе ожидающих
своего спутника по последнему переезду через океан. Тот даже посмотрел на
него, но - как удачно! - он его не узнал. А ведь они каждый день играли в
покер в курительном салоне!
По внутренним рельсам молнией промчался экспресс, наполнив станцию
шумом и ветром. Вульф начинал терять терпение и взглянул на часы. Еще пять
минут!
Внезапно спутник Вульфа исчез из поля его зрения. Оглянувшись, он
увидел этого человека за своей спиной углубившимся в чтение "Гералда". У
Вульфа онемели руки и ноги. Ужасная мысль зародилась в нем! А вдруг это
один из сыщиков Аллана, следивший за ним от самого Шербура?
Без трех минут шесть Вульф отошел на два шага в сторону и украдкой
покосился на спутника. Тот спокойно продолжал читать, но в газете было
отверстие, и сквозь него пристально следил зоркий глаз!
В глубоком отчаянии С.Вульф заглянул в этот глаз. Кончено! В этот миг
вылетел поезд, и, к ужасу ожидающих, С.Вульф прыгнул на рельсы. Чья-то
рука с растопыренными пальцами пыталась схватить его.
8
Без двух минут шесть С.Вульф был раздавлен колесами подземного поезда,
а полчаса спустя весь Нью-Йорк уже оглашался взволнованными выкриками:
- Extra! Extra! Here you are! Hya! Hya! All about suicide of Banker
Woolf! All about Woolf! [Экстренный выпуск! Покупайте, покупайте! Все
подробности самоубийства банкира Вульфа! Все о Вульфе! (англ.)]
Газетчики мчались, как дикие кони, и на улицах, по которым сегодня
бродил Вульф, раздавалось его имя:
- Вульф! Вульф! Вульф!
- Вульф разрезан на три части!
- Туннель проглотил Вульфа!
- Вульф! Вульф! Вульф!
Каждый сотни раз видел на Бродвее его пятидесятисильный автомобиль с
серебряным драконом, гудевшим, как океанский пароход. Каждый знал его
лохматую голову буйвола! С.Вульф был частицей Нью-Йорка, и его не стало!
С.Вульф, управляющий самым крупным состоянием, которое когда-либо имели в
своем распоряжении люди! Дружественные синдикату газеты писали:
"Несчастный случай или самоубийство?" Враждебные: "Раньше Расмуссен -
теперь Вульф!"
- Вульф! Вульф! Вульф!
Газетчики выкрикивали это имя и поднимали облака пыли в туманных
улицах. Словно хриплый вой волков, терзающих свою добычу.
Аллан узнал об ужасной смерти Вульфа через пять минут после
происшествия. Один из сыщиков известил его по телефону.
Расстроенный, не в силах работать, ходил он взад и вперед по своему
кабинету. На улицах стоял туман, и только небоскребы высились над этим
морем тумана, тускло освещенные солнечным закатом. Нью-Йорк бушевал и выл
внизу; _скандал разразился_! Только некоторое время спустя Аллану удалось
посоветоваться с шефом бюро печати и с временным управляющим финансовой
частью. Всю ночь его преследовал образ Вульфа, каким он видел его в
последний раз: смертельно бледного, задыхающегося в своем кресле...
"Это туннель!" - подумал Аллан. Он задрожал. Будущее было грозно,
настоящее - полно несчастий. Он видел приближение безнадежных времен.
"Теперь потребуются годы!.." - думал он и бродил, томимый бессонницей, по
комнате.
Смерть Вульфа не дала спать в эту ночь тысячам людей. Самоубийство
Расмуссена заставило людей нервничать. Смерть Вульфа испугала весь мир.
Синдикат пошатнулся! Все большие банки мира вложили миллиарды в сооружение
туннеля, миллиарды вложила промышленность, миллиарды дали и все слои
народа, вплоть до газетчиков. Волнение распространилось от Сан-Франциско
до Петербурга, от Сиднея до Капштадта. Печать всех континентов усугубляла
опасения. Акции синдиката не просто падали, а стремительно катились вниз!
Смерть Вульфа была началом "великого землетрясения".
Собрание главных акционеров синдиката продолжалось двенадцать часов и
походило на ожесточенную, адскую битву, в которой свирепели даже обычно
сдержанные люди. Второго января синдикат должен был выплатить сотни
миллионов долларов процентов - огромные суммы, для которых не было
достаточных ресурсов.
Собрание опубликовало через печать, что финансовое положение в данную
минуту не блестяще, но есть основание предполагать, что оно поправится.
Это заявление в плохо завуалированной форме высказывало всю роковую
правду.
На следующий день десятидолларовые акции можно было купить за один
доллар. Бесконечное множество частных лиц, несколько лет назад захваченных
общей спекулятивной горячкой, было разорено. Больше десятка жертв унес
первый же день. Публика штурмовала банки. И не только те из них, которые
известны были своим значительным участием в делах синдиката, но и те, что
не имели с ним ничего общего, с утра до вечера были осаждены толпой.
Клиенты забирали свои вклады. Целый ряд учреждений вынужден был закрыть
кассы, так как не хватало наличных денег. Кризис 1907 года был пустяком в
сравнении с этим. Несколько мелких банков было смято уже первым набегом.
Но и крупные банки дрогнули от нахлынувшей на них волны. Напрасно пытались
они воздействовать на общественное мнение успокоительными сообщениями.
"Нью-йоркский городской банк", "Морган и Кь", "Банк Ллойда", "Америкен"
выплатили за _три_ дня головокружительные суммы. Телеграфисты валились с
ног от усталости. Дворцы банков были ярко освещены всю ночь, директора,
кассиры, секретари не раздевались несколько дней подряд. Деньги все
дорожали. Если паника 1907 года повысила дневной процент за наличные
деньги до восьмидесяти и даже ста тридцати, то сегодня цена поднялась до
ста и ста восьмидесяти процентов. Подчас вообще было невозможно занять
тысячу долларов. Нью-йоркский городской банк поддерживался Гульдом, банк
Ллойда отчаянно защищался сам. "Америкен" получил поддержку от
"Английского банка". Если не считать этого банка, от европейских банков
нельзя было получить ни цента, - они сами с лихорадочной поспешностью
переходили на оборонительные позиции. На биржах Нью-Йорка, Парижа,
Лондона, Берлина, Вены была неслыханная депрессия. Множество фирм
прекратило платежи. Не проходило дня без банкротств, без жертв. Способ
самоубийства, избранный Вульфом, стал эпидемическим: ежедневно разоренные
бросались под колеса поездов подземной дороги. Финансовый мир пяти частей
света получил зияющую рану, и ему грозила опасность истечь кровью.
Торговля, транспорт, промышленность, великая машина современности,
отапливаемая миллиардами и выбрасывающая миллиарды, вращалась все
медленнее, все с большим трудом, и с часу на час казалось, что вот-вот она
совсем остановится.
Компания, занимавшаяся покупкой и продажей земельных участков близ
туннельных станций, рухнула в один день и похоронила под собой многих.
Газеты в эти дни были как донесения с театра военных действий:
"Туннель проглатывает все больше и больше людей!"
"Мистер Гарри Стилуэлл из Чикаго застрелился. - Разоренный маклер
Уильямсон с Двадцати шестой улицы отравил свою семью и себя. - Фабрикант
Клепстедт из Хобокена бросился под поезд подземной железной дороги".
Весть о том, что в Сентеше повесился старик Якоб Вольфзон, прошла
незамеченной.
Это была _паника_! Через Францию она перебросилась в Англию, Германию,
Австрию и Россию. Германия первая поддалась ей и так же, как и Соединенные
Штаты, целую неделю была объята тревогой, страхом и ужасом.
Промышленность, едва оправившаяся от последней октябрьской катастрофы,
снова пришла в упадок. Ее акции, неслыханно взвинченные благодаря туннелю,
- железо, сталь, цемент, медь, кабель, машины, уголь, - были увлечены в
бездну падением туннельных бумаг. Угольные короли и промышленные бароны
заработали на туннеле огромные суммы, но теперь не хотели рискнуть ни
одним центом. Они понизили заработную плату, ввели сокращенную неделю и
выбросили на улицу тысячи рабочих. Работающие присоединились к уволенным
товарищам. Они забастовали и решили бороться до последнего вздоха, не
давая себя обмануть посулами, которые нарушались, как только проносилась
гроза. В хорошие времена они были нужны, чтобы умножать миллионные
прибыли, в плохие времена их вышвыривали на улицу. Пусть затопятся
рудники, пусть домны закупорятся шлаком!
Забастовка началась как обычно. Она вспыхнула в бассейнах Лилля,
Клермон-Феррана и Сент-Этьенна, перебросилась в Мозельскую, Саарскую,
Рурскую области и в Силезию. Английские горняки и заводские рабочие
Йоркшира, Нортумберленда, Дарема и Южного Уэльса объявили забастовку
солидарности. Канада и Соединенные Штаты примкнули к ним. Невидимая искра
перескочила через Альпы в Италию и через Пиренеи - в Испанию. Тысячи
заводов всех стран бездействовали. Замерла жизнь целых городов. Домны
погасли, рудничные лошади были выведены из шахт. Пароходы целыми
флотилиями, труба к трубе, покоились на кладбище портов. Каждый день
приносил чудовищные убытки. Но так как паника отвлекла деньги и от других
отраслей промышленности, миллионная армия безработных все росла и росла.
Положение становилось критическим. Железные дороги, центральные
электрические станции, газовые заводы были лишены угля. В Америке и Европе
курсировала едва десятая часть поездов, и трансатлантическое пароходное
сообщение почти прекратилось.
Дело дошло до столкновений с полицией. В Вестфалии трещали пулеметы, в
Лондоне докеры вступили с полицией в кровавое сражение. Это было восьмого
декабря. Улицы близ вест-индских доков в этот вечер были завалены телами
убитых рабочих и полицейских. Десятого декабря английский рабочий союз
объявил всеобщую забастовку. Французский, германский, русский и
итальянский союзы присоединились к нему, а в конце концов примкнул и
американский.
Это была современная война. Не мелкая перестрелка передовых постов, а
настоящее сражение! Рабочие и капитал сомкнутыми рядами шли друг на друга.
Ужасы этой борьбы сказались уже через несколько дней. Статистика
преступлений и детской смертности зарегистрировала потрясающие цифры.
Запасы пищи для миллионов людей гнили в железнодорожных вагонах и трюмах
судов. Правительства мобилизовали воинские подразделения. Однако солдаты,
которые сами были пролетариями, оказывали пассивное сопротивление: они
работали, но только для виду, а время не подходило для строгих репрессий.
На рождество большие города - Чикаго, Нью-Йорк, Лондон, Париж, Берлин,
Гамбург, Вена, Петербург - остались без света и были под угрозой голодной
смерти. Люди мерзли в своих квартирах, слабые и больные погибали.
Ежедневно происходили пожары, грабежи, намеренная порча машин, кражи.
Вставал призрак революции...
Но Интернациональная рабочая лига не отступала ни на шаг и требовала
законов, которые защищали бы рабочих от произвола капитала.
Среди этих тревог и ужасов Туннельный синдикат все еще держался, как
судно, потерпевшее кораблекрушение, все в пробоинах, трещавшее по всем
швам, но еще не затонувшее. Это было делом рук Ллойда. Ллойд созвал
крупных кредиторов и явился сам произнести речь, чего он не делал из-за
болезни уже двадцать лет. Синдикат, сказал он, не должен пасть! Времена
отчаянные, и гибель синдиката повергла бы мир в пучину бедствий. Туннель
можно спасти, действуя благоразумно! Если допустить теперь тактическую
ошибку, то его судьба будет решена раз навсегда, и развитие промышленности
задержится на двадцать лет. Всеобщая забастовка не может длиться больше
трех недель, так как рабочие массы стоят перед лицом голодной смерти.
Вернутся деньги, и кризис весною кончится. Необходимо принести жертвы.
Крупные кредиторы должны отсрочить платежи, дать деньги взаймы. Акционеры
должны второго января получить свои проценты полностью, иначе вспыхнет
новая паника.
Ллойд первый принес большие материальные жертвы. Таким путем ему
удалось сохранить синдикат.
Это совещание было тайным. Газеты на следующий день сообщили, что
предпринято санирование синдиката, и второго января он, как всегда,
произведет выплату акционерам по своим обязательствам.
Знаменательное второе января настало.
9
Обычно первого января все театры, концертные залы, рестораны Нью-Йорка
переполнены.
Но на этот раз все было мертво. Только в некоторых больших отелях
по-прежнему было оживление. Трамваи не шли. Редкие поезда, управляемые
инженерами, проносились по надземной и подземной дорогам. В гавани стояли
с потушенными топками опустевшие океанские гиганты, окруженные туманом и
льдом. Вечером улицы были темны, горел только каждый третий фонарь, и
световые рекламы, вспыхивавшие прежде с равномерностью маяков, погасли.
Уже в полночь перед зданием синдиката стояла густая толпа, готовая
прождать тут до утра. Все хотели спасти свои пять, десять, двадцать, сто
долларов процентов. Прошел слух, что третьего января синдикат закроет
двери, и никому не хотелось рисковать своими деньгами. Толпа росла.
Ночь была холодная, двенадцать градусов ниже нуля по Цельсию. Мелкий
снег сыпал, словно белый песок, с непроницаемо черного неба, поглотившего
верхние этажи безмолвных небоскребов. Дрожа и стуча зубами от холода,
собравшиеся жались теснее, чтобы согреться, и волновали друг друга
догадками, опасениями и всякими разговорами о синдикате и акциях. Они
стояли так тесно, что могли бы спать стоя, но никто не смыкал глаз. Страх
гнал от них сон. Вдруг двери синдиката вовсе не откроются! Тогда их акции
разом обесценятся! С посиневшими от холода лицами, со страхом и заботой в
глазах, они ждали решения своей судьбы.
Деньги! Деньги! Деньги!
Труд их жизни, пот, старания, унижения, бессонные ночи, седые волосы,
опустошенная душа! Больше того: их старость, несколько лет спокойной жизни
перед смертью! Если пропали деньги, все погибло, двадцать лет их жизни
выброшены за борт, впереди - тьма, нужда, грязь, нищета...
Страх и волнение росли с минуты на минуту. Если их сбережения будут
потеряны, они судом Линча расправятся с Алланом, этим чемпионом
мошенников.
К утру собрались еще большие толпы народа: цепь тянулась до
Уоррен-стрит. И вот забрезжил серый рассвет.
В восемь часов в толпе произошло внезапное движение: в молчаливом,
окутанном туманом и стужей здании синдиката зажегся первый свет!
Ровно в девять часов открылись тяжелые двери. Толпа повалила в
роскошный вестибюль и оттуда - в ярко освещенные залы, где находились
кассы. Армия умытых, отоспавшихся служащих кишела за маленькими окошками.
Оплата купонов совершалась с молниеносной быстротой. Во всех окошках
проворные руки отсчитывали на мраморные дощечки пачки долларов, звенела
мелочь. Все происходило спокойно. Получившие свои деньги выжимались к
выходу напиравшей сзади толпой.
Около десяти часов произошла заминка. Закрылись сразу три окошка, так
как не хватало разменной монеты. Публика заволновалась, и служащие
остальных окошек осаждались одновременно десятью и двадцатью нетерпеливыми
клиентами.
Тогда главный кассир заявил, что кассы закроются на пять минут.
Получающих, сказал он, просят иметь при себе мелкие деньги для сдачи,
иначе выплата слишком задержится. Окошки закрылись.
Положение ожидавших в зале, где производилась выплата, было не из
приятных. Толпа, доходившая, по определению газет, до тридцати тысяч
человек, равномерно напирала сзади. Как бревно вдвигается механизмом
лесопилки в пилу, так же равномерно двигалась человеческая цепь в здание
синдиката и - разделенная на части - выжималась через выход на Уолл-стрит.
Кто-нибудь ставит ногу на первую гранитную ступень. Через минуту
напирающая сзади толпа подымает его выше, он стоит на первой ступени уже
обеими ногами. Через десять минут он наверху и медленно продвигается
сквозь вестибюль. Еще через десять минут его вталкивают в зал, где
находятся кассы. Он становится автоматом, неспособным двигаться по своей
воле, и тысячи людей перед ним и за ним проделывают точно такие же
движения в точно такой же срок.
Благодаря заминке громадный зал в несколько минут был набит до отказа.
Часть людей, находившихся в вестибюле, была вытеснена в Верхние этажи.
Но стоявшие у окошек не могли удержать свои позиции, и перед ними была
веселая перспектива, простояв десять часов в очереди, быть оттиснутыми к
выходу. А тогда становись опять в очередь!
Все они провели бессонную ночь, мерзли как собаки, не завтракали,
потеряли время, им предстояли неприятности на службе. Настроение у всех
было прескверное. Они горланили и свистели, и этот шум проникал через
вестибюль на улицу.
Страшное волнение охватило толпу:
- Кассы закрываются!
- Не хватило денег!
Толпа наседала все грубее и настойчивее. В тесноте рвали платья,
стиснутые люди орали, бранились. Другие, приподнятые толпой и по грудь
возвышавшиеся над нею, во всю глотку выкрикивали проклятия.
У окошек скопилось столько народу, что можно было задохнуться.
Раздавались крики, ругательства. Один шофер разбил кулаком стекло окошка
и, побагровев от недостатка воздуха, кричал:
- Отдайте мои деньги, жулики! У меня тут триста долларов! Отдайте мои
триста долларов, наглые воры, мошенники!
Служащий побледнел и негодующе взглянул на скандалиста:
- Вы отлично знаете, что акции не выкупаются. Вы получите проценты и
больше ничего.
Стекла окошек зазвенели вдруг во всех концах зала, и тогда клерки с
лихорадочной поспешностью принялись выплачивать деньги. Но было уже
поздно. Крик, поднявшийся при возобновлении выплаты, был неверно понят
толпой, стиснутой в зале и вестибюле, и толчея стала еще ужаснее.
Кто мог добраться до выхода, торопился как можно скорее уйти. Но это
удалось лишь немногим. Вдруг затрещали двери перегородок, и стоявшие
впереди были втиснуты в помещение кассы. Наспех подхватывая книги,
шкатулки и деньги, клерки обратились в бегство. Толпа ворвалась как вихрь,
и дубовые перегородки были вмиг смяты. Сразу стало просторнее. Толпа
устремилась во все выходы, но давление сзади стало от этого еще сильнее.
Кучи людей влетали в зал, как выстреленные из пушки. К своему великому
изумлению, они заставали лишь разрушенный и разграбленный банк.
Опрокинутые столы, разбросанные бумаги, пролитые чернила, груды мелкой
монеты и растоптанные ассигнации.
Но одно было им ясно: их деньги пропали! Ухнули! Капут! И деньги, и
надежды - все! Толпа взвыла от ярости и возмущения. Принялись громить все,
что еще можно было громить. Зазвенели стекла окон, затрещали столы и
стулья, разрушение каждой вещи вызывало взрыв фанатического ликования.
Здание синдиката было взято штурмом!
Тридцать тысяч человек, а по мнению многих - еще больше, ворвались
внутрь и были вытеснены по лестницам в верхние этажи. Несколько
полицейских, поставленных для поддержания порядка, ничего не могли
сделать. Настроенные мирно искали какого-нибудь выхода, разъяренные же
старались задержаться где только можно, чтобы утолить свой гнев.
Здание в этот день, второго января, было почти безлюдно, большинство
этажей пустовало совсем. Ради экономии синдикат решил оставить себе только
самые необходимые помещения и сдать освободившиеся этажи. Многие отделы
уже переехали в Мак-Сити, другие к этому готовились... В этажах, сданных
адвокатам и разным фирмам, работа еще не была в полном ходу.
Второй и третий этажи были завалены тюками писем, счетов, квитанций,
чертежей. В ближайшие дни их собирались отправить в новые конторы.
В своей бессмысленной ярости толпа стала выбрасывать эти тюки через
окна на улицу и заполнила ими лестницу.
Во всех окнах до седьмого этажа вдруг замелькали лица.
Три молодых дерзких парня, механики по профессии, отправились даже на
тридцать второй этаж к Аллану!
"Мак должен вернуть нам деньги!" Это была изумительная идея.
- Go on, boy! [Вези, мальчик! (англ.)] Мы хотим к Маку!
Мальчик лифтер отказался принять этих наглых молодцов.
Тогда они вышвырнули его из кабинки и поднялись без его помощи. Они
хохотали и корчили гримасы плакавшему от бессильной ярости мальчику. Лифт
поднимался все выше, и вдруг кругом наступила тишина. Начиная с двадцатого
этажа, грохот внизу можно было принять за уличный шум.
Лифт пролетел мимо пустых коридоров. Лишь изредка мелькали люди, и эти
люди, казалось, не подозревали о том, что происходит внизу, двадцатью,
двадцатью пятью этажами ниже. Один из служащих как ни в чем не бывало
открыл дверь своего кабинета. В тридцатом этаже на подоконнике сидели двое
мужчин с сигарами во рту и о чем-то весело болтали.
Лифт остановился, трое механиков вышли из него и загалдели:
- Мак! Мак! Мак! Где ты? Подать сюда Мака!
Они подходили к каждой двери и стучали.
Вдруг Аллан показался в одной из дверей, и они, оробев, уставились на
него, человека, чей портрет они так часто видели, и не решались
заговорить.
- Что вам нужно? - недовольным тоном спросил Мак.
- Мы пришли за своими деньгами!
Аллан принял их за пьяных.
- Идите ко всем чертям! - сказал он и захлопнул дверь.
Они стояли и глазели на закрывшуюся дверь. Они пришли с намерением во
что бы то ни стало вытрясти из Мака свои деньги, но не получили ни цента,
и вдобавок их послали к чертям.
Они посовещались между собой и решили вернуться.
К чертям в ад они не пошли, но в чистилище попали! На двенадцатом этаже
они наглотались дыма. А на восьмом мимо них промчался лифт, весь объятый
пламенем.
Растерянные и почти обезумевшие от ужаса, они добрались до вестибюля,
где волна стремившихся наружу людей подхватила их и вынесла на улицу.
10
Никто не знал, как это произошло. Никто не знал, кто это сделал. Никто
этого не видел. Но все же это свершилось.
В третьем этаже вдруг кто-то стал на подоконник. Обе руки он держал
рупором перед ртом. Он изо всех сил непрерывно кричал в толпу, все еще
стремившуюся внутрь:
- Пожар! Дом горит! Назад!
Это был Джеймс Блэкстон, банковский служащий, которого толпа подняла на
третий этаж. Сперва его никто не слышал, потому что орали все кругом. Но
он продолжал автоматически выкрикивать те же слова, и все большее число
людей стало обращать взоры вверх. И вдруг улица поняла, что кричал с
третьего этажа Блэкстон. До нее дошло не все, - лишь одно грозное слово:
"Пожар!" Улица вдруг разглядела, что серый пар, казавшийся морозным
туманом и окружавший Блэкстона, был не туманом, а дымом. Дым сгущался,
широкими вялыми полосами полз из окна и быстро вился вверх над головой
Блэкстона. Дым становился все гуще, клубами палил из окна, и Блэкстон
вскоре почти потонул в нем. Но он не покидал своего поста. Как
механический предупредительный сигнал, он постепенно заставил толпу, все
еще подталкиваемую слепой энергией, приостановиться, а затем и отступить.
Сообразительность Блэкстона предотвратила новую огромную катастрофу.
Его громкий крик пробудил разум в обезумевшей толпе. В здании в это время
находились тысячи людей. Они стремились к выходам, но наталкивались здесь
на человеческую стену. Казалось, люди на улице любопытствовали узнать, что
же будет дальше. Наконец, подгоняемые криками Блэкстона, они повернулись и
сотнями уст повторяли теперь его предостерегающий возглас: "Назад, дом
горит!"
Толпа вытеснялась в соседние улицы, она убывала.
По широким гранитным лестницам низвергался буйный водопад голов, рук и
ног, водоворот людей, выкатывавшихся на улицу, вскакивавших на ноги и в
ужасе убегавших прочь. Все они, градом падая с лестниц, видели самое
страшное: пылающие лифты! Лифты - три, четыре, с горящими тюками бумаги,
мчавшиеся вверх и рассыпавшие брызги огня.
В дыму снова показался Блэкстон. Он быстро вырастал и вдруг
приблизился: он спрыгнул! Блэкстон упал в группу бежавших, и, как это ни
странно, никто не был ушиблен. Беглецы разлетелись по сторонам, как грязь,
в которую бросили камень. Они мигом вскочили, и только Блэкстон остался на
месте. Вскоре его унесли, и он быстро оправился, отделавшись вывихом ноги.
От первого появления Блэкстона до его прыжка прошло не больше пяти
минут. Десять минут спустя Пайн-стрит, Уолл-стрит, Томас-стрит,
Сидар-стрит, Нассау-стрит и Бродвей кишели пожарными обозами, дымящимися
паровыми насосами и санитарными каретами. Собрались все пожарные команды
Нью-Йорка.
Брандмейстер Келли сразу понял, какая опасность грозит деловому
кварталу. Он призвал на помощь шестьдесят шестую часть, то есть Бруклин,
чего не случалось со времени пожара в здании Эквитебл. Северный въезд
Бруклинского моста был закрыт, и восемь паровых насосов с обозами
понеслись через призрачно повисший в зимнем тумане мост к Манхэттену. Дым
шел из всех отверстий здания синдиката; оно было похоже на гигантскую
тридцатидвухэтажную печь. Кругом бушевали боевые сигналы,
предостерегающие, жуткие зовы рожка, резкие звонки, трели свистков. Поджог
был сделан в третьем этаже и в пущенных кверху лифтах. Никто и
впоследствии не мог сказать, кто совершил это злодеяние.
Горящие лифты срывались один за другим, как альпинисты, обессилевшие на
крутом подъеме. Из подвального этажа после каждого падения взметывались
облака раскаленной пыли. В вестибюле, в шахте лифтов гремели пушечные
выстрелы и стучал скорострельный огонь; от жара с треском срывались с
винтов обшивка шахты. Шахта превратилась в ревущий столб раскаленного
воздуха, увлекавшего кверху горящие тюки писем. Он пробил световой фонарь,
и фонтан искр взмыл над крышей. Здание стало вулканом, выплевывавшим
горящие клочья бумаг и пылавшие тюки. Они вздымались на воздух как ракеты
и, подобно артиллерийским снарядам, неслись над Манхэттеном.
Вокруг огнедышащего кратера кружил в опасной близости к нему аэроплан,
словно хищная птица над своим горящим гнездом: операторы "Эдисон-Био" с
птичьего полета снимали покрытый снегом горный хребет небоскребов с
действующим вулканом среди них.
Из лифтовой шахты огонь через двери расползался по этажам.
Оконные стекла вылетали с громким звоном и разбивались о
противоположные здания. Железные косяки окон сгибались от действия огня и,
выброшенные жаром, проносились по воздуху с глухим жужжанием аэропланных
пропеллеров. Цинк, которым были пропаяны подоконные листы и сточные
желоба, плавясь, падал шипящим раскаленным дождем. (За эти куски цинка
впоследствии платили большие деньги!)
Келли дал героическое сражение. Он проложил двадцать пять километров
шлангов и выпускал из ста двадцати труб сотни тысяч галлонов воды на
горящее здание. В общем, этот пожар поглотил двадцать пять миллионов
галлонов воды и обошелся городу Нью-Йорку в сто тридцать тысяч долларов -
на тридцать тысяч больше, чем поглотил пожар, вспыхнувший в здании
Эквитебл в 1911 году.
Келли одновременно боролся с огнем и холодом. Гидранты замерзали,
шланги лопались. Толстая ледяная гора покрыла улицу. Лед окутал сплошным
покровом горящее здание. Пайн-стрит на целый фут была засыпана ледяными
зернами, так как ветер разбрызгивал воду и превращал ее в мелкие льдинки,
падавшие на улицу.
Келли со своими батальонами окружил врага и восемь часов отбивал все
его атаки. На крышах окрестных зданий, задыхаясь от дыма, покрытые глыбами
льда, при морозе в десять градусов по Цельсию сражались батальоны Келли.
Между ними из стороны в сторону метались репортеры. Кинооператоры
окоченевшими пальцами вертели ручки аппаратов. Они тоже работали до
изнеможения.
Здание было из бетона и железа и не могло сгореть, хотя раскалилось
так, что лопались все стекла близрасположенных домов. Но внутри оно
выгорело целиком.
11
Аллан спасся через крышу дома "Меркантайл Сейф Компани", расположенную
на восемь этажей ниже.
Несколько минут спустя после того, как трое нахалов своим криком
заставили Аллана выйти из кабинета, он заметил начавшийся пожар. Когда
Лайон, шатаясь от страха и волнения, прибежал к нему, он уже надел пальто
и шляпу. Он был занят собиранием со столов разных бумаг, которые
рассовывал по карманам.
- Здание горит, сэр! - прохрипел китаец. - Лифты в огне!
Мак бросил ему ключи.
- Открой несгораемый шкаф и не кричи! - сказал он. - Здание не может
сгореть.
Аллана было не узнать, до того он был ошеломлен новым свалившимся на
него несчастьем. "Это конец", - подумал он. Аллан не был суеверен! На
после всех ударов судьбы его не покидала мысль, что над туннелем тяготеет
какое-то проклятие. Совершенно машинально, не отдавая себе отчета в том,
что делает, он собирал чертежи, планы и деловые письма.
- Маленький ключ с тремя зубцами, Лайон! Только не хнычь! - сказал он и
рассеянно несколько раз повторил: - Только не хнычь!..
Заверещал телефон. Это звонил Келли. Он сказал, что Аллан должен
спуститься с восточной стены на крышу здания "Меркантайл Сейф Компани".
Каждую минуту звенел телефон - сейчас крайний срок! - пока Аллан не
выключил его.
Он переходил от стола к столу, от полки к полке, вытаскивая планы и
документы, и бросал их Лайону:
- Все это клади в сейф, Лайон! Живо!
Лайон обезумел от страха. Но он не осмеливался сказать ни слова, только
губы его шевелились, словно он заклинал домового. Бросив искоса взгляд на
своего господина, он увидел по его лицу, что надвигается гроза, и
поостерегся раздражать его.
Вдруг в комнату постучали. Как странно! В дверях показался русский
немец Штром. Он стоял на пороге в коротком пальто, со шляпой в руке. В его
позе не было ни раболепства, ни назойливости. Он стоял так, как будто
решил терпеливо ждать, и сказал:
- Пора, господин Аллан!
Для Аллана было загадкой, как Штром добрался сюда, но ему некогда было
задумываться над этим. Он вспомнил, что Штром приехал в Нью-Йорк
переговорить с ним о сокращении армии инженеров.
- Ступайте вперед, Штром! - нелюбезно сказал Аллан. - Я приду!
И он продолжал рыться в кипах бумаг. За окнами полз кверху дым, в
глубине визжали сигналы пожарных.
Через некоторое время взор Аллана снова скользнул по двери. Штром все
еще стоял там, невозмутимо, выжидая, со шляпой в руке.
- Вы все еще здесь?
- Я жду вас, Аллан, - спокойно и настойчиво ответил Штром.
Лицо его было бледно.
Вдруг в комнату ворвалось облако дыма, и вместе с ним появился пожарный
офицер в белой каске. Он закашлялся и сказал:
- Меня послал Келли. Через пять минут вы уже не попадете на крышу,
господин Аллан!
- Мне только и нужно пять минут, - ответил Аллан, продолжая собирать
бумаги.
В этот миг щелкнул затвор фотографического аппарата и, повернувшись,
присутствующие увидели репортера, снимавшего Аллана.
Офицер в белой каске даже отпрянул от удивления.
- Как вы сюда попали? - в недоумении спросил он.
Репортер снял и смущенного пожарного.
- Я полез за вами, - ответил он.
Несмотря на свою удрученность, Аллан громко расхохотался.
- Лайон, кончили, запирай! Теперь пойдем!
Он вышел, даже не оглянувшись в последний раз на свой кабинет.
Коридор был заполнен непроницаемой темной массой едкого дыма. Нельзя
было терять ни минуты. Беспрерывно перекликаясь, они достигли узкой
железной лестницы и крыши, где с трех сторон, закрывая горизонт, вились
вверх серые стены дыма.
Они поднялись как раз в ту минуту, когда рухнул стеклянный фонарь и
посреди крыши разверзся кратер, изрыгавший дым, дождь искр, снопы огня и
пылающие клочья бумаги. Это зрелище было так ужасно, что Лайон жалобно
застонал.
А репортер исчез. Теперь он снимал кратер. Он направлял объектив на
Нью-Йорк, вниз, в ущелье улиц, и на группу на крыше. Он снимал с таким
остервенением, что офицер был вынужден схватить его за шиворот и потащить
к лестнице.
- Stop, you fool! [Перестаньте, сумасшедший! (англ.)] - гневно крикнул
офицер.
- Что вы сказали - fool? - возмутился репортер. - За это вы ответите. Я
могу здесь снимать сколько хочу. Вы не имеете права...
- Now shut up and go on! [Замолчите и ступайте вперед! (англ.)]
- Что вы сказали - shut up? За это вы также ответите. Моя фамилия
Гаррисон, я из "Гералда". Вы обо мне услышите!
- Господа, есть у вас перчатки? Руки пристанут к железной лестнице.
Офицер приказал репортеру спускаться первым.
Но он как раз хотел сфотографировать спуск с лестницы и запротестовал.
- Вперед! - сказал Аллан. - Уходите с крыши. Не делайте глупостей!
Репортер перекинул ремень через плечо и шагнул за парапет.
- Вы один имеете право согнать меня с вашей крыши, господин Аллан! -
обиженно сказал он, медленно спускаясь.
И когда была видна уже только его голова, он добавил:
- Но я сожалею, что вы называете это глупостями, господин Аллан! От вас
я этого не ожидал.
За репортером спустился Лайон, боязливо смотревший себе под ноги, потом
Штром, за ним Аллан и последним - офицер.
Им надо было спуститься на восемь этажей, около ста ступеней. Дыма
здесь было мало, но ближе к концу пути лестница оказалась покрытой таким
толстым слоем льда, что на ней трудно было удержаться. Через их головы
беспрестанно плескала вода, тотчас же замерзавшая зернами на одежде и на
лицах.
Крыши и окна соседних домов были усеяны любопытными, наблюдавшими за
спуском, который со стороны казался еще более опасным.
Они благополучно добрались до крыши дома "Меркантайл Сейф Компани", и
здесь их уже ждал репортер Гаррисон. Он снимал.
Крыша походила на глетчер, и маленькая остроконечная ледяная гора
приближалась к Аллану. Это был брандмейстер Келли. Они были давно знакомы
и, встретившись здесь, обменялись следующими словами, в тот же вечер
напечатанными во всех газетах:
Келли. I am glad I got you down, Mac! [Я рад, что стащил вас вниз, Мак!
(англ.)]
Аллан. Thanks, Bill! [Спасибо, Билл! (англ.)]
12
Этот огромный пожар, один из самых больших в Нью-Йорке, унес, как ни
странно, только шесть жертв. Джошуа Джилмор, служитель при кассе, вместе с
кассиром Райххардтом и главным кассиром Уэбстером был застигнут пожаром в
стальной камере. Предохранительные решетки перепилили, взорвали, Райххардт
и Уэбстер были спасены. Когда хотели вытащить Джилмора, лавина мусора и
льда засыпала решетку. Джилмор примерз к ней.
Архитекторы Капелли и О'Брайер. Они выбросились с пятнадцатого этажа и
разбились о мостовую. Пожарный Ривет, к ногам которого они упали, получил
нервный шок и умер три дня спустя.
Пожарный офицер Дэй. Он провалился вместе с полом третьего этажа и был
убит обломками.
Китаец Син, грум. При уборке был найден заключенный в глыбе льда. Все
были поражены ужасом, когда, разбивая лед, наткнулись на пятнадцатилетнего
китайца в красивом голубом фраке и кепи с буквами С.А.Т. на голове.
Геройски вел себя машинист Джим Батлер. Он проник в горящее здание и с
полным спокойствием потушил восемь топок паровых котлов, в то время как
над ним бушевал огонь. Он предупредил взрыв котлов, который мог оказаться
роковым. Джим исполнил свой долг и не требовал похвал. Но он не был так
глуп, чтобы отказаться от предложения импресарио, который за две тысячи
долларов в месяц таскал его по всей Америке, заставляя выступать на
эстрадах.
Три месяца подряд Батлер исполнял каждый вечер свою песенку:
Я Джим, машинист С.А.Т.
Огонь бушует вверху,
Но я говорю себе:
"Джим, погаси свои топки!.."
Во всем Нью-Йорке был слышен шум пожара и чувствовался запах дыма.
В то время как дым еще валил по Даунтауну и обугленные обрывки бумаги
падали дождем с серого неба, газеты уже помещали изображения горящего
здания, сражающихся батальонов Келли, портреты пострадавших, спуск Аллана
и его спутников.
Синдикат был приговорен к смерти. Пожар - это была кремация по первому
разряду. Убыток, несмотря на большую страховую премию, достигал огромной
суммы. Но особенно гибельным был беспорядок, учиненный беснующейся толпой
и огнем. Миллионы писем, квитанций и чертежей были уничтожены. По
американским законам, генеральные собрания акционеров должны созываться в
первый вторник года. Вторник выпал через четыре дня после пожара, и в этот
день синдикат объявил себя несостоятельным.
Это был конец.
Уже в день объявления конкурса к вечеру перед зданием отеля
"Центральный Парк", где поселился Аллан, собралась орда всякого сброда,
свистела и горланила. Управляющий испугался за целость своих окон и
показал Аллану письма с угрозой взорвать дом, если Аллан не покинет своего
пристанища.
С горькой, презрительной улыбкой Аллан вернул письма:
- Я понимаю!
Под чужой фамилией он перекочевал в отель "Палас". Но на следующий день
должен был выехать и оттуда. Три дня спустя ни одна гостиница в Нью-Йорке
не принимала его. Отели, которые прежде выкинули бы любого владетельного
князя, если бы Аллан пожелал занять его покои, теперь захлопывали перед
ним двери.
Аллан вынужден был покинуть Нью-Йорк. В Мак-Сити он не мог поселиться,
так как угрожали поджечь Туннельный город, если он только покажется там. И
он уехал ночным поездом в Буффало. Стальные заводы Мака Аллана оберегались
полицией. Но его присутствие там нельзя было долго скрывать. Угрожали
взорвать цехи. Чтобы добыть деньги, Аллан заложил заводы, вплоть до
последнего гвоздя, у миссис Браун, той самой ростовщицы. Они больше не
принадлежали ему, и он не мог навлечь на них опасность.
Он отправился в Чикаго. Но и здесь были сотни тысяч людей, потерявших
деньги на туннельных акциях. Его изгнали отсюда. Ночью в окна гостиницы
стреляли.
Аллан был в опале. Еще недавно это был один из самых могущественных
людей в мире, всеми государями награжденный знаками отличия, почетный
доктор многих университетов, почетный член всех крупнейших академий и
научных обществ. В течение многих лет его встречали ликованием, и
восхищение принимало иногда формы, напоминавшие культ героев в древности.
Если Аллан случай-но входил в зал отеля, обычно тотчас раздавался
чей-нибудь восторженный голос:
- Мак Аллан в зале! Three cheers for Mac!
Днем и ночью стая репортеров и фотографов следовала за ним по пятам. О
каждом его слове, о каждом движении становилось известно всем.
Катастрофу ему простили. Тогда ведь шла речь только о трех тысячах
человеческих жизней! Теперь же речь шла о _деньгах_, общество было задето
за живое и показывало ему свои острые зубы.
Аллан украл у народа миллионы и миллиарды! Ради своего безумного
проекта Аллан похитил сбережения маленьких людей! Аллан был просто
грабитель, highwayrobber [разбойник с большой дороги (англ.)]. Он и его
почтенный С.Вульф! Весь туннельный фарс он инсценировал лишь для того,
чтобы обеспечить огромный сбыт своему "алланиту" - ежегодно миллиард
долларов чистой прибыли! Вы только взгляните на его стальные заводы в
Буффало! Целый город! И наверное Аллан спас свои деньги до краха! Каждый
лифтер, каждый вагоновожатый кричал во все горло, что Мак самый отчаянный
жулик на свете!
Вначале некоторые газеты еще защищали Аллана. Но в их редакции
посыпались угрозы и недвусмысленные намеки. Более того: никто не покупал
этих газет! Да, черт возьми, кто же станет читать то, с чем он не
согласен, и вдобавок платить за это! И газеты, уклонившиеся с пути,
старались повернуть и наверстать упущенное. Как не хватало в это время
бесславно ушедшего С.Вульфа, который умел в нужную руку сунуть нужную
сумму чаевых...
Аллан появлялся в разных городах, но каждый раз ему приходилось вновь
исчезать. Он гостил у Вандерштифта в Огайо. И что же? Через несколько дней
сгорели три амбара на образцовой ферме Вандерштифта. Проповедники в
молельнях использовали конъюнктуру и называли Аллана антихристом, недурно
зарабатывая на этом. Никто не осмеливался больше принимать Аллана. На
ферме Вандерштифта он получил телеграмму от Этель Ллойд.
"My dear Mr. Allan [Дорогой господин Аллан (англ.)], - телеграфировала
Этель, - папа просит вас поселиться на какой угодно срок в нашем имении
Тэртль-Ривер, в Манитобе. Папа будет рад видеть вас у себя в гостях. Там
вы можете удить форелей и найдете хороших лошадей. Особенно рекомендую вам
Тедди. Мы приедем к вам летом. Нью-Йорк начинает успокаиваться. Well, I
hope you have a good time. Yours truly Ethel Lloyd" [Надеюсь, вы хорошо
проведете время. Преданная вам Этель Ллойд (англ.)].
В Канаде Аллан обрел, наконец, покой. Никто не знал, где он находится.
Он пропал без вести. Некоторые газеты, питавшиеся ложными сенсациями,
распространяли волнующее известие о самоубийстве Аллана: "Туннель поглотил
Мака Аллана!"
Но те, кто знал его и помнил, что он живуч как акула, предсказывали,
что скоро он опять вынырнет. И действительно, он вернулся в Нью-Йорк
раньше, чем можно было предполагать.
Крушение синдиката потянуло в пропасть еще сотни предприятий. Много
частных лиц и фирм, вытерпевших первый удар, могли бы оправиться, если бы
они получили хоть некоторую передышку. Второй удар доконал их. Но в общем
последствия банкротства были менее опустошительны, чем можно было
опасаться. Банкротство не было неожиданным. Кроме того, общее положение
было столь скверно, что едва ли могло еще более ухудшиться. Это была самая
печальная и самая несчастная пора за последнее столетие. Мир в своем
развитии был отброшен на двадцать лет назад. Забастовка пошла на убыль, но
торговля, транспорт, промышленность пребывали еще в глубоком застое. До
Аляски, до Байкала и до лесов Конго распространился этот паралич. На
Миссисипи, Миссури, на Амазонке, на Волге, на Конго флотилии пароходов
стояли на причале. Убежища для бездомных были переполнены, целые кварталы
в больших городах обнищали. Везде виднелись следы горя, голода, нужды.
Нелепо было утверждать, что Аллан виноват в создавшемся положении:
большую роль играли при этом экономические кризисы. Тем не менее
утверждали, что это так. Газеты не переставали обвинять Аллана. День и
ночь они кричали о том, что он ложными обещаниями выманил у народа деньги.
После семилетнего строительства не готово и трети туннеля! Никогда,
никогда в жизни он не мог думать, что справится с работой ...
