Энн Райс. Час ведьмовства
страница №3
...венный рай, который когда-либо видел Майкл, располагался вгороде, где он вырос и откуда уехал в семнадцать лет, — в Новом Орлеане.
Этот рай представлял собой обширную территорию с приблизительно тремя
десятками домов и назывался Садовым кварталом.
Да, вернуться туда, где все начиналось! В Новый Орлеан, который не
видел с семнадцати лет. И что самое забавное: когда перед его мысленным
взором проносилась вся жизнь — говорят, это происходит со всеми тонущими,
— первое, что отчетливо вспомнилось Майклу, это вечер, открывший ему,
шестилетнему ребенку, волшебство классической музыки... Сидя на задней
веранде бабушкиного дома, он дышал пряным ароматом сумерек и слушал старый
ламповый приемник. В темноте сияли лепестки ялапы. В листве деревьев звенели
цикады. Дед с любимой сигарой в зубах устроился на ступеньках... Именно
тогда в душу Майкла вошла божественная музыка...
Почему же он так полюбил классическую музыку, когда никого вокруг она
не трогала? Но так уж случилось, что Майкл с самого рождения отличался от
других. И своей любовью к музыке обязан был отнюдь не матери и семейному
воспитанию. Для матери, по ее собственному признанию, любая музыка была не
более чем шумом. И тем не менее Майкл до такой степени увлекся классикой,
что его нередко заставали за малопонятным для остальных занятием: стоя в
темноте, он едва слышно напевал себе под нос какую-либо мелодию и
дирижировал, широко размахивая палочкой.
Семейство усердных работяг Карри обитало в районе Ирландского канала.
Отец Майкла принадлежал к третьему поколению семьи, занимавшей половину
небольшого дома в прибрежном квартале, где селились многие ирландцы.
Спасаясь от голода, вызванного катастрофическим неурожаем картофеля, его
предки отправились в Америку в пустом трюме одного из кораблей, перевозивших
хлопок. Такие суда регулярно отплывали из Ливерпуля к берегам американского
Юга за прибыльным товаром, увозя на далекий континент все новых и новых
беженцев.
Достигнув наконец вожделенных берегов Америки, переселенцы оказались в
"сырой могиле" — иного определения условия их существования не заслуживали.
Едва живые от голода, одетые в большинстве своем в лохмотья, они хватались
за любую работу и сотнями умирали от желтой лихорадки, чахотки и холеры.
Оставшиеся в живых копали городские каналы — рассадники комаров, кидали
уголь в топки больших пароходов, грузили хлопок на корабли и работали на
железной дороге. Некоторые становились полицейскими и пожарными.
То была порода сильных людей, и именно от них Майкл унаследовал крепкое
телосложение и решимость. Он них же исходила и его любовь к работе руками,
которая в конце концов взяла в нем верх, несмотря на годы учебы.
Он рос, слушая рассказы о тех далеких днях: о том, как рабочие-ирландцы
сами построили большую приходскую церковь Святого Альфонса, как они
вытаскивали из реки камни и делали кладку, как собирали деньги, чтобы
заказать в Европе прекрасные статуи.
"Мы должны превзойти немцев, — говорили эти люди. — Вы же знаете, что
на другой стороне улицы они строят церковь Святой Марии. Ничто не заставит
нас ходить вместе с ними к мессе".
Вот почему к этом квартале вместо одной выросли две великолепные
приходские церкви, где каждое утро служили мессу одни и те же священники.
Дед Майкла служил в портовой полиции. На этих же причалах прадед
мальчика когда-то грузил тюки с хлопком. Дед водил внука смотреть, как
приходят корабли с грузом бананов, как тысячи бананов движутся по лентам
конвейеров и исчезают в недрах складов. Он рассказывал, что иногда в связках
плодов прячутся большие черные змеи, которых зачастую удается обнаружить,
лишь когда бананы попадают на рынок.
Отец Майкла был пожарным и оставался им до конца своих дней — он погиб
во время пожара на Чупитулас-стрит. Майклу тогда было семнадцать. Потеря
отца стала поворотным пунктом в жизни юноши — к тому времени его дед и
бабушка уже умерли, и они с матерью уехали в ее родной Сан-Франциско.
В сознании Майкла никогда не возникало ни малейшего сомнения в том, что
Калифорния отнеслась к нему по-доброму. Да и двадцатый век отнесся к нему
по-доброму. Майкл оказался первым из членов старинного ирландского клана,
кто окончил университетский колледж и получил возможность жить в мире книг,
картин и красивых зданий.
Даже будь отец жив, Майкл все равно не пошел бы по его стопам. Майкла
интересовали такие веши, о которых едва ли даже задумывались его предки.
И речь в данном случае не о музыке, которую он открыл для себя тем
летним вечером, но прежде всего о его страсти к книгам. Майкл полюбил их,
как только научился складывать буквы. В девять лет он запоем прочел
Диккенса, и с тех пор "Большие надежды" навсегда остались для него самым
любимым романом.
В Сан-Франциско Майкл так и назвал свою строительную компанию --
"Большие надежды".
В школьной библиотеке, где остальные мальчишки стреляли друг в друга
шариками из жеваной бумаги, он брал "Большие надежды" или "Давида
Копперфильда" и забывал обо всем на свете. Сверстники дергали его за руку и
грозились поколотить, если он не перестанет корчить из себя "тихоню" — этим
словом жители Ирландского канала называли любого, у кого недоставало
здравого смысла быть крепким, грубым и презирать все, что недоступно
мгновенному пониманию.
И тем не менее поколотить Майкла не удавалось никому. У него хватало
унаследованной от отца здоровой злости, чтобы отомстить каждому, кто
осмелится поднять на него руку. Даже в детстве Майкл был крепким и не по
годам сильным. Физические действия, пусть и жестокие, были для него
совершенно естественными. К тому же Майкл любил драться. И мальчишки пришли
к выводу, что его лучше не задевать, а сам он научился надежно скрывать
потаенные уголки своей души. Поэтому ребята прощали ему некоторые странности
и, можно сказать, любили его.
Однако пристрастие Майкла к длинным пешим прогулкам оставалось
непонятным для сверстников, равно как впоследствии и для его подружек, Рита
Мей Двайер смеялась над ним. Мария Луиза называла его повернутым. "Ну что ты
находишь в этой ходьбе?" — недоумевала она.
Но Майкл с раннего возраста увлекался ходьбой. Ему нравилось пересекать
Мэгазин-стрит — своего рода разделительную черту между скоплением узких,
опаленных солнцем улочек, на которых он вырос, и величественным, исполненным
спокойного достоинства Садовым кварталом.
В Садовом квартале находились самые старые аристократические особняки.
Скрываясь в тени садов, они словно дремали под неусыпной охраной вековых
дубов. Засунув руки в карманы, Майкл бродил по кирпичным тротуарам,
насвистывая какой-нибудь мотивчик и мечтая о том, что когда-нибудь и у него
здесь будет собственный особняк. Обычно он рисовал в своем воображении дом с
белыми колоннами и выложенные плитами дорожки. У него будет рояль, вроде
тех, что он видел мельком за широкими, во всю стену, окнами. У него будут
кружевные занавеси и люстры. И тогда он целыми днями станет читать Диккенса,
сидя в прохладе библиотеки, где шкафы с книгами доходят до потолка, а по
решеткам террасы вьются кроваво-красные азалии.
А пока Майкл лишь украдкой смотрел на то, чем, по его мнению,
непременно должен владеть, пусть и в отдаленном будущем, и испытывал те же
чувства, что и диккенсовский Пип.
Надо сказать, что в своем пристрастии к прогулкам Майкл не был одинок
— его мать тоже любила подолгу ходить. Возможно, это был один из нескольких
важных даров, которые она передала сыну.
Как и Майкл, его мать любила дома и понимала в них толк. С самого
раннего детства он приходил с ней в этот заповедник старинных особняков, и
она показывала сыну свои любимые уголки и большие ухоженные лужайки,
скрывавшиеся за кустами камелии, учила слушать пение птиц в листве деревьев
и музыку невидимых фонтанов.
Особенно ей нравилось одно здание, которое Майкл никогда не забудет,
большой мрачноватого вида особняк с увитыми бугенвиллеей боковыми террасами.
Когда они проходили мимо этого дома, Майкл часто видел какого-то странного
человека, одиноко стоявшего среди высоких неухоженных кустов в самом конце
заброшенного сада. Казалось, он так безнадежно затерялся и запутался меж
зеленых ветвей, настолько тесно слился с темной листвой, что какой-нибудь
другой прохожий вряд ли сумел бы его заметить.
У них с матерью даже было что-то вроде игры, связанной с тем человеком.
Обычно мать говорила, что не видит его.
— Ну как же, мама, он ведь там стоит, — каждый раз возражал ей Майкл.
— Хорошо, тогда расскажи мне, как он выглядит.
— У него темные волосы и карие глаза, и он нарядно одет, словно
собирается в гости. Но, мама, он следит за нами, и нам не стоит здесь стоять
и разглядывать его.
— Майкл, да нет же там никакого человека, — упорно твердила мать.
— Ты что, смеешься надо мной?
Но однажды мать действительно увидела того мужчину, и он ей не
понравился. Однако произошло это не в запущенном саду красивого дома.
В канун Рождества — Майкл был тогда еще ребенком — в боковом алтаре
церкви Святого Альфонса поставили ясли с лежащей в них фигуркой младенца
Иисуса. Майкл пришел вместе с матерью преклонить колени перед алтарем и в
восхищении застыл перед статуями Марии и Иосифа. А младенец Иисус улыбался и
протягивал к нему свои пухлые ручонки. Везде ярко сияли огни, на фоне
которых пламя свечей казалось особенно нежным и мягким. Церковь наполняли
приглушенные звуки шагов и тихие голоса.
Наверное, это было первое Рождество, которое Майкл запомнил. Так или
иначе, тот человек стоял в полумраке алтарной части храма и спокойно
оглядывал прихожан, а увидев Майкла, по обыкновению слегка улыбнулся. На нем
был костюм. Выражение лица мужчины казалось совершенно невозмутимым, но
сомкнутые ладони оставались крепко сжатыми. В целом выглядел он точно так
же, как в саду того дома на Первой улице.
— Мама, смотри, это он! — воскликнул Майкл. — Тот человек из сада!
Бросив на незнакомца быстрый взгляд, мать тут же испуганно отвела глаза
и прошептала:
— Вижу. Не смотри больше на него.
Уже выходя из церкви, мать еще раз обернулась...
— Мама, это же человек из сада, — повторил Майкл.
— О чем ты болтаешь? Из какого сада?
Через некоторое время, прогуливаясь вместе с матерью по Первой улице,
Майкл опять увидел все того же странного мужчину. Но в ответ на попытку
мальчика привлечь внимание матери к незнакомцу она почему-то вновь затеяла
прежнюю игру, со смехом заявив, что в саду никого нет.
Нет так нет. Тогда это не имело значения. Но Майкл не забыл об
увиденном.
Гораздо важнее существовавшая между Майклом и его матерью крепкая
дружба — им всегда было хорошо вместе.
Когда Майкл подрос, мать преподнесла ему еще один подарок — кино. По
субботам они садились в трамвай и ехали в центр города на дневной сеанс.
Отец называл фильмы сентиментальным дерьмом и заявлял, что никто не затащит
его на такие дурацкие картины.
Майкл навсегда запомнил "Ребекку", "Красные туфельки", "Сказки Гофмана"
и итальянский фильм-оперу "Аида". Чуть позже он узнал удивительную историю
пианиста в фильме "Незабываемая песня", навсегда полюбил "Цезаря и
Клеопатру" с Клодом Рейнсом и Вивьен Ли, а также "Покойного Джорджа Эпли" с
Роналдом Колменом, у которого был самый красивый голос, какой Майклу
доводилось когда-либо слышать.
Досадно, что порою он не понимал содержания фильмов, а иногда не
успевал расслышать даже реплики актеров. В иностранных фильмах субтитры
сменялись прежде, чем Майкл успевал их прочесть, а в английских лентах
актеры говорили слишком быстро, и он не улавливал смысл их отрывистой речи.
На обратном пути мать кое-что ему объясняла. Они проезжали мимо своей
остановки — до самой Кэрролтон-авеню, где было так приятно побродить
вдвоем. Им обоим нравилось разглядывать внушительного вида здания на этой
улице. В большинстве своем они были построены после Гражданской войны и не
отличались вкусом и изысканностью, свойственными старинным особнякам
Садового квартала. Тем не менее исполненная великолепия и помпезности
архитектура этих домов привлекала к себе внимание и вызывала интерес.
Тихая боль охватывала Майкла при воспоминании о тех неспешных поездках,
о времени, когда хочешь так много, а понимаешь так мало. Ему нравилось
срывать цветки ползучего мирта, высунув руку из открытого трамвайного
окошка. Он мечтал походить на Максима де Винтера. Он старался выяснить и
запомнить названия классических пьес, которые слышал по радио, и радовался,
когда удавалось выучить и правильно произнести вслед за дикторами
малопонятные иностранные слова.
Ему казалось странным, что в старых фильмах ужасов, демонстрировавшихся
по соседству — в грязной киношке "Счастливый час" на Мэгазин-стрит, он
зачастую видел все тот же изысканный мир и элегантных людей. Отделанные
деревянными панелями библиотеки, мужчины в смокингах и миловидные
сладкоречивые женщины соседствовали с чудовищным Франкенштейном или дочерью
Дракулы. Наиболее элегантным мужчиной был некий доктор ван Хельсинг, а Клод
Рейне, некогда игравший Цезаря, заливался безумным смехом в
"Человеке-невидимке".
Сам того не желая, Майкл постепенно проникся презрением к Ирландскому
каналу. Он любил своих родителей, деда и бабушку. Он в достаточной мере
любил своих друзей. Но он ненавидел невзрачного вида двухквартирные домики,
вытянувшиеся по двадцать кряду на целый квартал, с крошечными передними
двориками и низенькими заборчиками из колышков. Он ненавидел бар на углу,
где в задней комнате гремел музыкальный автомат и постоянно лязгала
затянутая сеткой входная дверь. Майклу было противно смотреть на толстых
женщин в цветастых платьях, которые прямо на улице нашлепывали своих детей,
а иногда даже лупили их ремнем.
Он презирал толпы, которые ранними субботними вечерами болтались по
Мэгазин-стрит. Ему казалось, что дети этих людей всегда ходят в грязной
одежде и с чумазыми лицами. Продавщицы в универмаге, торговавшем разного
рода дешевым товаром, грубили. Тротуары воняли прокисшим пивом. Из убогих
квартир над магазинами, принадлежавших железной дороге, неслись
отвратительные запахи. Несколько его друзей — из самых бедных семей --
вынуждены были довольствоваться именно таким жильем. Зловоние ощущалось в
старых обувных лавках, в мастерских по ремонту приемников и даже в зале
"Счастливого часа", Зловоние стало неотъемлемой частью Мэгазин-стрит.
Коврики на ступенях домов напоминали бинты. Все вокруг покрывал толстый слой
грязи. Мать Майкла не ходила на Мэгазин-стрит даже за катушкой ниток. Она
шла пешком через Садовый квартал, потом садилась на трамвай и ехала в район
Кэнал-стрит.
Майклу было совестно за свою ненависть. Он стыдился ее так же, как
стыдился своей ненависти Пип в "Больших надеждах". Однако чем больше видел,
узнавал и понимал Майкл, тем сильнее становилось презрение.
Но ничто не вызывало в нем такого раздражения, как люди — да, именно
люди. Он стыдился явно выраженного акцента, который сразу выдавал в человеке
жителя Ирландского канала. Говорили, что такой акцент можно слышать и в
нью-йоркском Бруклине, и в Бостоне, и в любом другом месте, где селились
выходцы из Ирландии и Германии. Обитатели аристократических кварталов города
обычно пренебрежительно говорили:
— Знаем, знаем, откуда ты. Из приходской школы. По выговору ясно.
Майкл терпеть не мог даже монахинь, преподававших в этой школе, --
голосистых грубых "сестриц", которые без каких-либо на то оснований --
только лишь по собственной прихоти или по причине плохого настроения --
пороли и всячески унижали мальчишек.
Особенно Майкл возненавидел монахинь после одного случая, свидетелем
которого ему довелось стать в шестилетнем возрасте. Одного
мальчишку-первоклассника, "нарушителя спокойствия", монахини выволокли из их
класса и потащили к учительнице другого первого класса, в школу для девочек.
Только потом ребята узнали, что там этого беднягу заставили влезть в
мусорную корзину. Красный от стыда, он стоял перед девчонками и плакал.
Монахини без конца толкали и пинали его, приговаривая: "Марш обратно в
помойку, пошел!" Девчонки все это видели своими глазами и позже рассказали
обо всем, что тогда происходило.
От их рассказа у Майкла похолодело внутри. Его охватил немой,
неизъяснимый ужас — а что, если нечто подобное случится и с ним? Ведь он
знал, что не позволит так с собой обращаться. Он сумеет постоять за себя, и
тогда отец его выпорет. Отец часто грозил Майклу расправой, но до сих пор
дальше пары ударов веревкой дело не шло. Жестокость, которую Майкл всегда
ощущал в себе и которая так или иначе проявлялась в его отце, деде и во всех
знакомых ему мужчинах, могла неожиданно вспыхнуть, выйти из-под контроля и
втянуть его в этот хаос. Сколько раз на его глазах пороли других ребят.
Сколько раз Майкл слышал полные холодной иронии шутки своего отца насчет
порки, которую задавал ему его отец. Майкл боялся, и его немой,
всеобъемлющий и парализующий страх не поддавался словесному выражению. Это
был ужас перед зловещим, неотступно надвигающимся моментом, когда на него
посыплются удары.
Несмотря на присущие ему от природы непоседливость и упрямство, Майкл
стал вести себя в школе воистину по-ангельски примерно задолго до того, как
действительно осознал, что для осуществления мечтаний ему необходимо усердно
учиться. А тогда он сделался тихим мальчиком, прилежным учеником, всегда
выполняющим домашнее задание. Страх перед невежеством, страх перед
наказанием и унижением подхлестывал его не в меньшей степени, чем
впоследствии честолюбие.
Майкл уже никогда не узнает, почему этот страх не повлиял на других
ребят, учившихся вместе с ним. Но, если оглянуться назад, несомненно одно:
он с самого начала отличался высокой приспособляемостью. Она-то и сыграла в
его судьбе ключевую роль. Майкл учился у самой жизни, извлекал уроки из
всего, что видел вокруг, и соответственно менялся сам.
Его родители не обладали такой гибкостью. Да, мать Майкла была
терпеливой и сдержанной женщиной, со временем она научилась скрывать то
отвращение, которое вызывали у нее нравы окружающих. Но она не мечтала, не
строила грандиозных планов, поскольку не обладала необходимой для этого
созидательной силой. Она не умела меняться, приспосабливаться и не добилась
больших успехов ни в чем.
Что касается отца — тот был милым, добрым, хотя иногда резковатым и не
слишком хорошо воспитанным человеком. Отважный огнеборец, он получил
множество наград. Отец погиб, пытаясь спасти чужие жизни, и это было вполне
в его натуре. Но в его натуре было и стремление отгородиться от всего, чего
он не знал или не понимал. Глубоко спрятанное в душе тщеславие заставляло
его в присутствии по-настоящему образованных людей ощущать себя "человеком
маленьким".
Он постоянно напоминал Майклу о необходимости выполнять домашнее
задание, но только потому, что считал это непреложной родительской
обязанностью. Отцу и в голову не приходило, что Майкл вытягивал из
приходской школы все знания, какие только мог, что в переполненных классах
под руководством усталых, чрезмерно загруженных работой монахинь его сын
получал прекрасное образование.
Какими бы ужасными ни были условия в той школе, монахини превосходно
обучали ребят чтению и письму, даже если необходимые знания приходилось
вбивать в них палкой. Благодаря монахиням ученики писали не только красиво,
но и грамотно. В школе преподавали арифметику, а также латынь, историю и в
какой-то мере — литературу. Наставницам удавалось призвать к порядку самых
отъявленных шалунов и драчунов. И хотя Майкл всем сердцем ненавидел
"сестриц" и не переставал ненавидеть их еще много лет после окончания школы,
он не мог не признать, что монахини — пусть по-своему — проповедовали
духовные ценности и порождали в своих подопечных стремление к достойной
жизни.
Когда Майклу исполнилось одиннадцать, произошли три события,
решительным образом повлиявшие на всю его дальнейшую жизнь. Первое из них --
приезд из Сан-Франциско тети Вивиан.
Визит тети Вивиан — сестры матери — был кратким. Она приехала поездом
на вокзал Юнион и остановилась в отеле "Поншатрен" на Сент-Чарльз-авеню. На
следующий вечер она пригласила родителей Майкла и его самого на обед в
"Карибский зал". Так назывался изысканный ресторан в этой гостинице. Отец
отказался, заявив, что ему нечего делать в подобных местах. К тому же его
костюм находился в чистке.
Майкл, приодетый, настоящий маленький мужчина, отправился вдвоем с
матерью. Как всегда, они шли пешком через Садовый квартал.
"Карибский зал" буквально потряс мальчика. Это был почти лишенный
звуков призрачный мир горящих свечей, белых скатертей и похожих на
привидения официантов. Нет, в своих черных пиджаках и белых накрахмаленных
рубашках они скорее напоминали вампиров из фильмов ужасов.
Но подлинным откровением для Майкла стало то, что и мать и тетя
чувствовали себя здесь как дома: непринужденно беседуя, они негромко
смеялись, задавали официанту всевозможные вопросы насчет черепахового супа,
шерри и белого вина, поданного к обеду.
Уважение мальчика, к матери возросло. Майкл понял, что она не делала
вид, а действительно была хорошо знакома с этой жизнью. Теперь ему стало
ясно, почему она иногда плакала и говорила, что хочет вернуться домой, в
Сан-Франциско.
После отъезда сестры мать надолго слегла. Она не вставала с постели и
отказывалась от всего, кроме вина, которое называла своим лекарством. Майкл
сидел рядом и время от времени читал ей вслух. Если в течение часа мать не
произносила ни слова, его охватывал непреодолимый страх. Постепенно
состояние ее улучшилось и в конце концов она встала на ноги — жизнь пошла
привычным чередом.
Однако Майкл часто вспоминал обед в "Карибском зале" и то, как легко и
непринужденно мать и тетя общались между собой. Он часто проходил мимо отеля
"Поншатрен", с тихой завистью разглядывая богато одетых людей, стоявших на
улице под навесом в ожидании такси или лимузина. Разве его желание жить в их
мире вызвано лишь алчностью? Разве вся эта красота лишена духовности? Майкл
ломал голову над множеством непонятных вещей. Его распирало от желания
учиться, постигать и иметь. Но до сих пор все заканчивалось в расположенной
по соседству аптеке Смита, куда он ходил читать комиксы ужасов.
Вторым важным событием того времени стало знакомство с публичной
библиотекой. Майкл лишь незадолго до этого узнал о существовании библиотек
— и вдруг такое открытие!
В детском читальном зале Майкл бродил между стеллажей, выискивая
что-нибудь легкое и занимательное. Неожиданно на одной из полок он увидел
новенькую книжку в твердом переплете. В ней рассказывалось о шахматной игре
и о том, как научиться играть.
Шахматы всегда привлекали Майкла и казались чем-то романтичным. Но
почему — он толком не мог сказать. Настоящих шахмат он никогда не видел.
Майкл принес книгу домой и начал читать. Застав его за этим занятием, отец
засмеялся. Сам он постоянно играл в шахматы во время дежурств в пожарной
части, но считал, что научиться играть по учебнику невозможно --
бессмысленно даже пытаться.
Майкл решительно с ним не согласился и заявил, что непременно освоит
все премудрости игры именно по книжке и что уже многое понял.
— Ну, давай, учись, — ухмыльнулся отец. — А потом я с тобой сыграю.
Здорово! Оказывается, его отец умеет играть в шахматы. Может, у них
даже появится шахматная доска... Майкл одолел книгу менее чем за неделю.
Теперь он знал о шахматах все и в течение часа обстоятельно отвечал на
отцовские вопросы.
— Невероятно, но ты действительно знаешь, как играть в шахматы, --
удивился отец. — Не хватает лишь доски и фигур.
Отец поехал в центр города и вернулся с таким шахматным набором, о
каком Майкл и помыслить не мог. Фигуры представляли собой не просто
символические изображения, скажем, лошадиной головы, башни замка или
королевской короны — это были настоящие произведения искусства... На коне
сидел всадник в рыцарских доспехах, а сам конь стоял на задних ногах.
Епископ* [В англоязычных странах шахматный слон называется "епископ"
(bishop).] сложил в молитве руки. У королевы из-под короны ниспадали длинные
волосы. А ладья была сделана в виде замка, водруженного на спину слона.
Разумеется, шахматы были пластмассовыми. Отец купил их в универмаге
Холмса. И тем не менее фигуры не шли ни в какое сравнение с теми, что были
нарисованы в учебнике шахматной игры, и Майкл не в силах был отвести от них
завороженный взгляд. И не важно, что отец называл рыцаря на коне "мой
всадник". Они играли в шахматы!.. С тех пор их часто можно было увидеть за
этим занятием.
Но великим и неожиданным открытием для Майкла было не то, что отец
умеет играть в шахматы, и не отцовская доброта, побудившая купить такой
великолепный набор. Все это было прекрасно и замечательно. Естественно,
шахматы сблизили отца и сына... Великим и неожиданным открытием для Майкла
явилось другое: оказывается, книги не только способны поведать занимательные
истории, но и позволяют отвлечься от терзающей душу боли, вызванной
несбыточностью желаний и мечтаний.
Из книги он узнал то, что, по мнению других, можно освоить лишь на
практике, по мере обретения опыта.
После этого Майкл смелее чувствовал себя в библиотеке, не стеснялся
беседовать с дежурными библиотекарями. Он узнал о существовании "предметного
каталога". Одержимо, наугад, Майкл принялся изучать целый круг предметов.
Начал он с автомобилей — о них в библиотеке было множество книг, из
которых Майкл получил самую полную информацию об устройстве двигателя и
марках автомобилей. Отец и дед были буквально потрясены его знаниями.
Затем Майкл нашел по каталогу книги о пожарных и пожарах. Он изучил
историю создания пожарных команд в крупных городах, принципы устройства
механических насосов и выдвижных лестниц... Он прочел все, что имелось, о
крупнейших пожарах прошлого — таких как пожары в Чикаго и на фабрике
"Треугольник". Теперь он мог обсуждать с отцом и дедом и эту тему.
Майкл вдруг почувствовал, что отныне обладает величайшей силой, и это
открытие буквально ошеломило его. И тогда он составил тайный список тем, о
котором не рассказывал никому. Первой в этом списке шла музыка.
Поначалу он выбирал самые простенькие, рассчитанные на малышей книжки
— слишком уж непростой оказалась тема. Потом перешел к иллюстрированным
изданиям для юношества. Они рассказали ему о гениальном мальчике Моцарте, о
несчастном глухом Бетховене и безумце Паганини, якобы продавшем душу
дьяволу. Майкл узнал, в чем состоит различие между симфонией, концертом и
сонатой, о том, что такое нотный стан, четвертинки и половинки, мажор и
минор... Он запомнил названия всех инструментов симфонического оркестра.
Следующую строку в его списке занимала архитектура. Майкл быстро
научился распознавать стили и твердо усвоил характерные черты каждого из
них, будь то греческий ренессанс, псевдоитальянский стиль или стиль поздней
Викторианской эпохи. Теперь он с легкостью мог определить архитектурные
особенности любого здания, отличить коринфские колонны от дорических и
усадебный дом от коттеджа. Обогащенный приобретенными знаниями, Майкл бродил
по Садовому кварталу, по-новому оценивая все, что видел вокруг, и все больше
и больше влюбляясь в его красоту.
Образно говоря, он "выиграл джек-пот". Хватит жить в неведении. Он мог
"дочитаться" до всего. По субботам Майкл просматривал десятки книг по
искусству, архитектуре, греческой мифологии, естественным наукам. И даже
книги, посвященные современной живописи, опере и балету. Надо признаться,
чувствовал он себя при этом неловко и все время опасался, как бы отец не
застал его за этим занятием и не поднял на смех.
Третьим важным событием того года был концерт в городском Концертном
зале. Отец Майкла, как и многие пожарные, в свободное время подрабатывал.
Тогда он продавал бутылки с содовой в фойе Концертного зала, и однажды Майкл
вызвался ему помочь. Вообще-то, ему не следовало задерживаться допоздна --
нужно было делать уроки, а наутро идти в школу. Но Майклу так хотелось
увидеть Концертный зал и все, что там происходит, что мать в конце концов
разрешила.
Помогать отцу нужно было в антракте между отделениями, по окончании
которого они отправятся домой. Перед началом первого отделения Майкл зашел в
зал и поднялся на балкон, где были свободные места. Ему вспомнилась сцена из
фильма "Красные туфельки", где студенты вот так же сгорали от нетерпения на
галерке. Вскоре партер начал заполняться нарядно одетыми обитателями
аристократических кварталов Нового Орлеана. Из оркестровой ямы доносились
звуки настраиваемых инструментов. Майкл заметил в партере даже странного
худого человека с Первой улицы. Тот вскинул голову и смотрел наверх, словно
действительно видел затаившегося на балконе мальчика.
Концерт произвел на Майкла неизгладимое впечатление. В тот вечер
знаменитый скрипач Исаак Стерн исполнял концерт Бетховена для скрипки с
оркестром — одно из самых удивительных и наиболее выразительных
произведений классической музыки из всех когда-либо слышанных Майклом. Ничто
и никогда так не будоражило его чувства. Ничто и никогда не приводило его в
такой экстаз.
После концерта Майкл еще долго насвистывал лейтмотив и воскрешал в
памяти бередящее душу звучание оркестра и пронзительно высокий голос скрипки
Исаака Стерна, от которого сжималось сердце.
Однако пережитое потрясение породило в Майкле глубокую тоску,
отравлявшую его жизнь, и сильнейшее, чем когда-либо, недовольство всем
миром. Внешне это никак не проявлялось — Майкл научился скрывать свои
чувства, как скрывал полученные в библиотеке знания. Он боялся, что эти
чувства, дай он им волю, станут источником высокомерия, презрения и
неприязни к дорогим для него людям.
Майкл не мог не любить своих родных — при одной только мысли о
просыпавшейся в нем временами мелочной неблагодарности ему становилось
невыносимо стыдно.
Совсем другое дело — ненависть к соседям по кварталу. Это нормально и
объяснимо. Но он не имел права не любить тех, с кем жил под одной крышей, не
ладить с ними и не сохранять верность семье.
Разве можно испытывать что-либо, кроме безграничной любви, к заботливой
бабушке, чья жизнь, казалось, только и состояла из стряпни, стирки и сушки
белья, которое она носила в плетеной корзине на задний двор и развешивала на
веревках. А к приходу внука на плите всегда стоял горячий обед.
Майкл обожал деда — невысокого человека с маленькими темными глазами,
неизменно ожидавшего его из школы на ступенях крыльца. Майклу никогда не
надоедало слушать удивительные рассказы деда о давних временах.
А как он мог не любить отца — мужественного и отважного пожарника,
настоящего героя? Часто вместе с другими мальчишками Майкл отправлялся к
зданию пожарной части на Вашингтон-авеню, усаживался напротив и буквально
сгорал от желания вкусить запретный плод — выехать со взрослыми по тревоге.
Наблюдая, как стремительно вылетает из ворот пожарная машина, прислушиваясь
к вою сирены и звону колокола, Майкл забывал, до какой степени пугала его
мысль о том, что в один прекрасный день и ему, возможно, придется стать
пожарным. Пожарным, и больше никем! Пожарным, живущим в убогом
двухквартирном домишке!
Как его матери удавалось любить этих людей — тут вопрос особый, и
Майклу было трудно ее понять. Он по мере сил старался уменьшить ее тихое
страдание, оставаясь для нее самым близким и единственным другом. И в то же
время знал, что спасти ее невозможно. Женщина, которая лучше одевается и
грамотнее говорит, чем кто-либо из обитателей Ирландского канала, всегда
будет чужой среди них. Мать умоляла отца позволить ей поступить на работу
продавщицей в какой-нибудь универмаг, но неизменно получала отказ. Она жила
в мире романов в мягких обложках: Джон Диксон Карр, Дафна дю Морье, Френсис
Паркинсон Кейс...
Когда в доме все засыпали, она поудобнее устраивалась на диване в
гостиной, оставаясь из-за жары в одном купальнике, и читала эти книги ночи
напролет, небольшими глотками потягивая вино из бутылки, обернутой в
коричневую бумагу.
Отец Майкла называл жену "мисс Сан-Франциско" и часто упрекал в том,
что все в доме приходится делать его матери.
Но Майкл запомнил лишь несколько случаев, когда отец глядел на мать с
нескрываемым презрением. Такое случалось, когда от выпитого вина у нее
начинал заплетаться язык. Однако удержать ее от выпивки отец не пытался,
хотя ему не доставляло удовольствия видеть, как женщина весь вечер пьет,
точно мужик, прямо из горлышка. Отец ни разу даже не заикнулся об этом, но
Майкл был абсолютно уверен, что думает он именно так.
Возможно, отец опасался, что, попытайся он оказать малейшее давление на
жену, она тут же уйдет. А ведь он так гордился ее красотой, ее стройным
телом и даже манерой говорить. Он постоянно покупал ей вино — портвейн и
шерри, — которое сам терпеть не мог и называл не иначе, как "приторной и
липкой бурдой для баб".
Но именно эту "бурду", насколько знал Майкл, обычно пили алкоголики.
Испытывала ли мать ненависть к мужу? Полной уверенности в этом у Майкла
не было. Еще в детстве он однажды узнал, что мать на восемь лет старше отца.
Однако разница в возрасте не ощущалась. Похоже, мать, как и все окружающие,
считала мужа привлекательным мужчиной и хорошо к нему относилась. Впрочем,
она ко всем хорошо относилась. Тем не менее Майкл отчетливо помнил частые
ссоры между родителями, жуткие приглушенные перепалки за дверью родительской
спальни — единственной закрытой дверью в их убогом жилище — и категоричные
заявления матери, что никакая сила в мире не заставит ее забеременеть снова.
Историю знакомства родителей Майкл узнал много позже — уже после
смерти матери — от тети Вивиан. Надо признаться, достоверность тетушкиной
версии вызывала большие сомнения. По ее словам, родители встретились и
полюбили друг друга в Сан-Франциско во время Второй мировой войны — отец
служил на флоте и в морской форме был поистине неотразим, с легкостью
очаровывая девушек.
— Он был похож на тебя, Майк, — говорила тетя Вив. — Темные волосы,
голубые глаза, крупные и сильные руки... Ты ведь помнишь, у него был
удивительный голос — глубокий, ровный, красоту его звучания не мог
испортить даже акцент Ирландского канала.
Вот тогда-то мать Майкла и "втюрилась всерьез". Потом корабль снова
ушел в дальние моря. Она получала от любимого неясные, поэтичные письма,
которые околдовывали ее и разбивали ей сердце. Однако писал их не отец, а,
как выяснилось позже, его лучший боевой товарищ, образованный парень,
служивший на том же корабле. Он-то и украшал послания метафорами и цитатами,
заимствованными из книг. А мать Майкла ни о чем не догадывалась.
Она буквально влюбилась в эти письма и, веря всему в них сказанному, не
раздумывая отправилась на юг, как только обнаружила, что беременна Майклом.
Простые и добросердечные родственники, будущего мужа приняли ее сразу же и
без колебаний, немедленно начав готовиться к свадьбе, чтобы по возвращении
Майкла совершить бракосочетание в церкви Святого Альфонса.
Каким потрясением, должно быть, оказались для нее улочка, где не росло
ни деревца, тесный дом со смежными комнатами и свекровь, преданно
дожидавшаяся прихода мужчин и во время ужина никогда не садившаяся за стол.
Тетушка рассказала, что однажды, когда Майкл был еще совсем мал, отец
раскрыл жене правду о письмах. Она пришла в такую ярость, что едва его не
убила, а все письма сожгла на заднем дворе. Однако потом женщина успокоилась
и попыталась приспособиться к обстоятельствам — ведь ей было уже за
тридцать, а на руках маленький ребенок. Ее родители умерли, в Сан-Франциско
из родственников живы были лишь сестра и брат, а потому не оставалось иного
выбора, кроме как жить с отцом ребенка, тем более что Карри были неплохими
людьми.
Особо нежные чувства мать Майкла питала к свекрови — в благодарность
за то, что когда-то та без слов приняла ее, беременную. О теплых отношениях
между двумя женщинами Майкл знал не понаслышке и видел, как преданно
ухаживала мать за больной бабушкой до самой смерти старушки.
Бабушка умерла весной того года, когда Майкл пошел в среднюю школу, а
пару месяцев спустя за ней последовал и дед. С течением времени Майклу
пришлось провожать в последний путь немало родственников, но те похороны
были первыми в его жизни и потому навсегда врезались в память.
Приготовления к печальному обряду, проникнутые атмосферой утонченности,
которая так нравилась Майклу, остались для него незабываемыми событиями. Его
глубоко поразил тот факт, что погребальные церемонии и все, что с ними
связано: обстановка похоронной конторы "Лониган и сыновья", лимузины с серой
бархатной обивкой, даже цветы и изысканно одетые рабочие, несущие гроб, --
странным образом перекликались с красивой жизнью, показанной в его любимых
фильмах. Здесь присутствовало все, что так ценил Майкл: велеречивые мужчины
и женщины, прекрасные ковры, резная мебель, богатство оттенков и фактуры,
запах лилий и роз... Во время похорон люди словно забывали свою природную
жестокость и грубые манеры.
Как будто после смерти человек оказывался в мире "Ребекки", "Красных
туфелек" или "Песни на память" и, прежде чем навсегда лечь в землю, получал
возможность день-другой провести в изысканной обстановке.
Такая взаимосвязь долго не давала покоя Майклу. Когда в "Счастливом
часе" на Мэгазин-стрит он во второй раз смотрел "Невесту Франкенштейна", его
интересовали лишь красивые здания, музыка голосов и покрой одежды персонажей
фильма. Ему очень хотелось с кем-нибудь поговорить об этом, но его подружка
Мария Луиза не понимала, о чем идет речь. По ее мнению, глупо было торчать в
библиотеке. На иностранные фильмы с субтитрами она почти не ходила.
В глазах этой девочки Майкл увидел то же выражение, что и в глазах
отца: в них читалось отвращение. А Майклу не хотелось, чтобы к нему
относились с отвращением.
К тому же теперь он учился в средней школе. Жизнь кардинально менялась,
и временами — при мысли о том, что в мире жестокой реальности его мечтам не
суждено сбыться, — Майкла охватывал страх. Похоже, и другие думали так же.
В один из вечеров отец Марии Луизы, сидевший на крыльце, бросил на него
холодный взгляд и резко спросил:
— А с чего это ты взял, что поступишь в колледж? Что, у папаши деньги
завелись платить за Школу имени Лойолы?
Он сплюнул на тротуар и смерил Майкла взглядом, в котором тоже читалось
омерзение.
Майкл пожал плечами. В Новом Орлеане тогда не было государственных
учебных заведений.
— Возможно, я поеду в Батон-Руж, в Луизианский университет, — ответил
Майкл, — А может, получу стипендию.
— Чушь собачья! — проворчал отец Марии Луизы. — Почему бы тебе не
стать пожарным — пусть даже не таким хорошим, как твой отец?
Возможно, окружающие были правы — настало время задуматься о будущем.
Майкл вымахал почти до шести футов — замечательный рост по меркам
Ирландского канала и явный рекорд для семьи Карри. Отец купил ему
подержанный "паккард" и за неделю научил управлять машиной. После этого
Майкл начал подрабатывать, доставляя цветы в цветочный магазин на
Сент-Чарльз-авеню.
Но только в предпоследний год учебы прежние мечты Майкла начали
тускнеть, он увлекся футболом и стал забывать о своих амбициях. Сам того не
ожидая, Майкл вошел в основной состав школьной команды и вскоре уже играл на
стадионе в городском парке. Ребята на трибунах орали, поддерживая свою
команду. "Гол забил Майкл Карри", — звучало из динамиков. После игры Мария
Луиза позвонила ему и томным голосом сообщила, что он забил гол прямо в ее
сердце и теперь она готова с ним "на что угодно".
Да, то были золотые дни для приходской школы, которая всегда считалась
самой бедной из белых школ Нового Орлеана. Перед каждой игрой новая
директриса собирала ребят на школьном дворе и, забравшись на скамейку с
микрофоном в руках, подбадривала игроков, а потом отправляла учеников в
городской парк, чтобы они поддерживали свою команду. Она организовала сбор
средств на строительство спортивного зала, и школьная команда начала
совершать маленькие чудеса, выигрывая одну встречу за другой благодаря,
казалось, одной только силе воли. Но ребята не сдавались и не уступали даже
гораздо лучше подготовленному противнику.
Несмотря на то что Майкл продолжал запоем читать книги, в тот год
эмоциональным центром его жизни стали футбольные матчи. Агрессивность его
характера и физическая сила находили наилучшее применение в игре. Футбол
помогал даже справиться с подавленным состоянием. Майкл сделался одной из
школьных звезд. Направляясь к восьмичасовой утренней мессе, он ощущал
обращенные на него со всех сторон восхищенные взгляды девчонок.
И вот наконец мечта стала реальностью: команда приходской школы
выиграла городской чемпионат. Удача улыбнулась тем самым "щенкам" с другой
стороны Мэгазин-стрит, чья манера говорить безошибочно выдавала обитателей
Ирландского канала.
Одна из крупных городских газет напечатала о них восторженную статью.
Школа достигла зенита славы. Мария Луиза и Майкл пустились "во все тяжкие" и
потом мучительно ломали голову над тем, что будет, если она забеременеет.
Майкл с головой погрузился в эту новую для него жизнь. Теперь ему
хотелось лишь забивать голы, проводить время с Марией Луизой и зарабатывать
деньги на загородные прогулки на старом "паккарде". На Марди-Гра* [Mardi
Gras (фр.) -- "тучный вторник", Марди-Гра (вторник на масляной неделе, перед
началом Великого поста) — веселый праздник, ставший своеобразным символом
Нового Орлеана. Красочные карнавалы, балы и парады с участием ряженых и
джаз-оркестров, которые проходят по центральным улицам города, в том числе
по Французскому кварталу и Кэнал-стрит, привлекают тысячи туристов. Праздник
отмечают и в других городах штата Луизиана.] они оба нарядились пиратами и
отправились во Французский квартал, где пили пиво, а потом обнимались и
тискались на скамейке на Джексон-сквер... Ближе к лету Мария Луиза стала все
чаще заговаривать о свадьбе.
Майкл пребывал в полной растерянности. Его тянуло к Марии Луизе, однако
говорить с ней было не о чем. Фильмы, на которые водил ее Майкл — "Жажда
жизни", "Марта" или "Портовый район", — не вызывали у девушки ничего, кроме
раздражения. А стоило Майклу заикнуться о колледже, она тут же заявляла, что
он бредит.
Потом наступила зима — зима выпускного года, Стояли невиданные холода,
и на Новый Орлеан обрушился первый в этом веке снегопад. Занятия окончились
рано, и Майкл в одиночестве отправился на прогулку по Садовому кварталу,
улицы которого покрыла восхитительная белая пелена. Он любовался неслышно
падающим снегом и не испытывал ни малейшего желания делить эти чудесные
мгновения с Марией Луизой, предпочитая наслаждаться красотой припорошенных
снегом террас и ажурных оград наедине со своими любимыми домами и деревьями.
На улицах играли ребятишки. Машины медленно ползли по ледяной корке и
буксовали на перекрестках, рискуя столкнуться. Величественный снежный ковер
сохранялся в течение нескольких часов. Когда Майкл наконец вернулся домой,
руки закоченели настолько, что он едва смог повернуть ключ...
Мать он застал плачущей: в три часа дня во время пожара, бушевавшего в
складском помещении, погиб, пытаясь спасти своего коллегу, отец.
Оставаться на Ирландском канале больше не было смысла. В конце мая дом
на Эннансиэйшн-стрит был продан. Перед алтарем церкви Святого Альфонса
Майклу вручили аттестат об окончании школы, а через час они с матерью уже
сидели в салоне междугородного автобуса, направлявшегося в Калифорнию.
Теперь у Майкла появятся "хорошие веши", он поступит в колледж и будет
жить среди людей, правильно говорящих по-английски. Мечты неожиданно
становились реальностью.
Окна уютной квартиры тети Вивиан смотрели на парк Голден-Гейт.
Некоторое время Майкл с матерью жили здесь, среди мебели из темного дерева и
настоящих картин, написанных маслом, а потом подыскали себе жилье в
нескольких кварталах от тетушкиного дома. Не откладывая в долгий ящик, Майкл
подал заявление на первый курс университетского колледжа — денег,
полученных по отцовской страховке, должно хватить на все.
Несмотря на постоянный холод, пронизывающий ветер и отсутствие зелени,
Майкл полюбил Сан-Франциско, его сдержанные, мрачноватые тона, особенно
охристые, оливково-зеленые, кирпично-красные и темно-серые. Большие, обильно
украшенные дома Викторианской эпохи напоминали ему любимые особняки Нового
Орлеана.
Чтобы восполнить пробелы в математике и естественных науках, Майкл стал
посещать летние подготовительные курсы в отделении колледжа, расположенном в
самом центре города. Занятия поглощали все время, и ему было некогда скучать
по Новому Орлеану, думать о Марии Луизе и вообще о девушках. В свободные
минуты он пытался постичь особенности жизненного уклада обитателей
Сан-Франциско и понять, в чем же состояло столь разительное его отличие от
Нового Орлеана.
Создавалось впечатление, что обширного класса "людей второго сорта",
среди которых родился и вырос Майкл, здесь просто не существует. Даже
пожарные и полицейские Сан-Франциско владели правильной речью, хорошо
одевались и жили в роскошных домах. По внешнему виду человека невозможно
было определить, из какой он части города. Мостовые отличались удивительной
чистотой, а общение между людьми даже в самых обыденных ситуациях --
вежливой сдержанностью.
Во время прогулок в парке Голден-Гейт Майкла поражал тот факт, что
многочисленные толпы людей, казалось, отнюдь не лишают прелести его
темно-зеленый ландшафт, а, наоборот, усиливают его красоту. Посетители парка
катались по дорожкам на изящных импортных велосипедах, устраивали пикники на
бархатной траве или собирались у оркестровой раковины, чтобы послушать
воскресный концерт. Но подлинным откровением для Майкла стали городские
музеи: его удивило не только изобилие в них картин старых мастеров, но и то,
что по воскресеньям залы заполняли самые обычные люди. Многие приходили с
детьми и, судя по всему, принимали все это великолепие как нечто само собой
разумеющееся.
По выходным Майкл урывал часы от своих занятий, чтобы побродить по
залам Музея де Янга и в благоговении постоять перед полотном Эль Греко,
изображавшим Франциска Ассизского — человека с нездешним выражением лица и
землистыми впалыми щеками.
"Неужели все это тоже Америка?" — спрашивал себя Майкл, словно он
приехал из другой страны в мир, который лишь изредка видел в кино или на
телеэкране. Речь, конечно, не о старых иностранных фильмах с их роскошными
особняками и мужчинами в смокингах, а о современных американских лентах и
телешоу, где все представало таким чистеньким и цивилизованным.
Здесь Майкл впервые увидел свою мать по-настоящему счастливой, какой
она никогда не выглядела в Новом Орлеане. Она вновь, как в прошлом, работала
продавщицей в парфюмерном отделе крупного универмага и гордилась
возможностью самостоятельно зарабатывать и класть деньги на банковский счет.
По выходным она навещала сестру и иногда — старшего брата, "дядю Майкла",
пьяницу со светскими манерами, который продавал "изящный фарфор" в магазине
Гампса на Пост-стрит.
В один из вечеров Майкл с матерью отправились в старый театр на
Гири-стрит, где давали мюзикл "Моя прекрасная леди". Майкла он восхитил.
После этого они часто ходили в разного рода маленькие театрики и смотрели
замечательные спектакли: "Калигулу" Камю.
"На дне" Горького и еще одну пьесу — диковинную смесь монологов — по
мотивам известного романа Джеймса Джойса. В сценическом варианте пьеса
называлась "Улисс в ночном городе".
Майкл был буквально зачарован и не находил слов, чтобы в полной мере
выразить свою благодарность, особенно когда дядя пообещал ему, что, как
только начнется оперный сезон, они пойдут слушать "Богему".
Такое впечатление, что там, в Новом Орлеане, детство обошло его
стороной.
А как приятно было бродить по центру Сан-Франциско с его шумными
вагончиками канатной дороги, оживленными улицами и большими магазинами. В
универмаге недорогих товаров на Пауэлл-энд-Маркет можно было часами стоять у
лотка с книгами и читать — никто не обращал на это внимания.
Ему нравились цветочные киоски, торговавшие чудесными букетами красных
роз, стоившими сущие гроши, и изысканные магазины на Юнион-сквер. Он любил
маленькие кинозалы — их было не меньше дюжины, — где демонстрировали
главным образом зарубежные фильмы. Именно там ему довелось посмотреть
"Никогда в воскресенье" с Мелиной Меркури и "Сладкую жизнь" Феллини — самый
потрясающий фильм из всех, какие только видел Майкл; комедии с Алеком
Гиннесом и мрачные, малопонятные философские произведения шведа Ингмара
Бергмана, а также массу других великолепных кинолент из Японии, Испании,
Франции... В Сан-Франциско такие маленькие кинотеатры пользовались большой
популярностью, и посещать их считалось в порядке вещей.
Майклу нравилось пить кофе вместе с другими слушателями летних курсов в
залитом огнями ресторане Фостера на Саттер-стрит. Он впервые в жизни получил
возможность общаться с выходцами из Азии, нью-йоркскими евреями и
образованными людьми с другим цветом кожи, говорившими на превосходном
английском языке. На курсах занимались не только молодые, но и...
