Энн Райс. Час ведьмовства
страница №6
...лушая ее рассказ, священник отчего-точувствовал себя виноватым, но заставить себя уйти не мог.
— Они, конечно же, отправили Дейрдре в школу Святого Сердца. Куда же
еще! — воскликнула монахиня. — Думаете, она там удержится? Анту исключили
оттуда, когда той было всего восемь лет. И из школы урсулинок ее потом тоже
выгнали. Наконец, родственники нашли для нее какую-то частную школу — одно
из тех безумных мест, где детям разрешают стоять на голове. А каким
несчастным существом была эта Анта в детстве. Она вечно писала стихи и
рассказы, разговаривала сама с собой и расспрашивала о том, как умерла ее
мать. Разве вы не знаете, святой отец, что ее мать, Стелла Мэйфейр, на самом
деле не умерла, а была застрелена своим братом Лайонелом? И сделал он это
прямо у них дома, во время шумного карнавала. Поднялась жуткая паника. Когда
все стихло, зеркала, стекла в окнах, часы, мебель — все было разбито и
поломано, а мертвая Стелла лежала на полу.
Отец Мэттингли только горестно покачал головой.
— Не удивительно, что впоследствии Анта тронулась умом и где-то через
десять лет сбежала из дому с каким-то художником, вот так-то. Этот парень не
собирался на ней жениться и бросил ее в каком-то обшарпанном доме в
Гринвич-виллидж. Там даже лифта не было. На дворе зима, денег — ни гроша. А
тут еще Дейрдре только что родилась и, естественно, требует заботы. Пришлось
молодой мамаше с позором возвращаться домой. А потом бедняжка прыгнула из
чердачного окна. Не было ей жизни в родных стенах — прямо ад кромешный:
тети шпионили за ней, контролировали каждый шаг, а на ночь запирали ее в
комнате. Почему? Она убегала во Французский квартал и пила там — это в
таком-то возрасте! — с поэтами и писателями. Все стремилась, чтобы обратили
внимание на ее писанину... Расскажу вам еще одну жуткую вещь. После смерти
Анты в течение нескольких месяцев на ее имя продолжала приходить почта — из
Нью-Йорка ей возвращали рукописи, которые она туда посылала. Каким же
мучением было для мисс Карл, когда в дверь звонил почтальон и добавлял ей
боли и страданий, принося очередное напоминание о покойной Анте.
Отец Мэттингли мысленно помолился за Дейрдре: пусть тень зла никогда не
коснется ее.
— Мне говорили, что один из рассказов Анты напечатали в каком-то
парижском журнале, но по-английски. Когда номер этого журнала прислали сюда,
мисс Карл лишь бросила на него взгляд и заперла подальше. Мне об этом
рассказывала одна из ее родственниц. Другие Мэйфейры предлагали мисс Карл
отдать им маленькую Дейрдре, но мисс Карл оказалась. Она сказала: "Нет,
ребенок останется здесь. Это мой долг перед Стеллой, перед Антон и перед
самой Дейрдре".
По пути домой отец Мэттингли зашел в церковь. Он долго стоял в тишине
ризницы, глядя через открытую дверь на главный алтарь.
Священник готов был простить Мэйфейрам нечестивую историю их семейства:
они, как и все, родились во грехе. Но не может быть им прощения за то, что
они забивали голову невинной девочки лживыми россказнями о дьяволе, якобы
доведшем ее мать до самоубийства? Отец Мэттингли понимал: он бессилен,
абсолютно бессилен что-либо сделать для Дейрдре. Он может только молиться за
нее, как молился сейчас.
Под Рождество Дейрдре исключили из частной школы Святой Маргариты, и
тетушки перевели ее в другую частную школу, находившуюся где-то на севере.
Через некоторое время до отца Мэттингли дошли слухи, что Дейрдре опять
дома, занимается с гувернанткой и часто болеет. Однажды лицо девочки
мелькнуло в толпе прихожан на утренней мессе, что начиналась в десять часов.
К причастию Дейрдре не подошла...
Постепенно отец Мэттингли узнавал все новые и новые подробности о
Мэйфейрах. Всему приходу было известно о его визитах в их дом. Однажды,
когда он зашел проведать старую Люси О'Хара, та спросила:
— Святой отец, это правда, что вы ходили в дом к Дейрдре и беседовали
о ней с ее тетками? Девочку-то, кажется, опять куда-то отправили. Я тоже
кое-что знаю про эту семью. Хотите расскажу?
Что ему оставалось делать? Отказаться? Или слушать старушечьи
воспоминания? Отец Мэттингли выбрал второе.
— Да, я их знаю, — начала Люси О'Хара. — Хорошо помню Мэри-Бет. Она
была истинно светской дамой и многое могла порассказать о прежней их жизни
на плантациях. Мэри-Бет родилась сразу после Гражданской войны, а в Новый
Орлеан приехала примерно в восьмидесятые годы вместе со своим дядюшкой
Джулиеном — вот уж был настоящий джентльмен с Юга. Я до сих пор помню, как
мистер Джулиен катался на лошади по Сент-Чарльз-авеню. Скажу вам, таких
ладных стариков я еще не видела... Говорят они владели большим поместьем в
Ривербенде. Их дом изображен во многих старых книжках. А потом дом смыло
рекой. Мистер Джулиен и мисс Мэри-Бет чего только не делали, чтобы спасти
его. Но разве реку остановишь...
А Мэри-Бет отличалась невероятной красотой: смуглая, с горящим
взглядом, не такая хрупкая, как Стелла, или неприметная, как мисс Карл.
Говорят, Анта тоже считалась красавицей, но ту я не видела, как и ее
несчастную дочку Дейрдре. Скажу вам, что Стелла была настоящая колдунья. Да,
святой отец, та самая Стелла, Она знала секреты приготовления всяческих
снадобий и порошков, знала все обряды, могла по картам прочитать ваше
будущее. Раз она погадала моему внуку Шону и до полусмерти напутала
мальчишку своими пророчествами. Это случилось на одном из жутких сборищ,
которые они устраивали у себя на Первой улице, Спиртное там лилось рекой --
упивались все. А в танцевальном зале играл оркестр. Организатором всего
этого была Стелла.
Ей нравился мой Билли, — продолжала старуха, махнув рукой в сторону
выцветшей фотографии на комоде. — Погиб на войне. Говорила я ему: "Билли,
послушай меня. Держись подальше от женщин из семьи Мэйфейр". Стелла была
сама не своя до красивых молодых парней. Потому-то братец и застрелил ее.
Представляете, отец, эта Стелла могла в ясный день нагнать на небо тучи. Бог
свидетель, святой отец, это истинная правда. Она частенько пугала сестер в
школе Святого Альфонса, устраивая бури прямо над садом. Вы бы видели, какой
ураган разразился над их домом, когда Стеллу убили. Рассказывали, что в доме
не осталось ни одного целого стекла. Ветер завывал и ливень хлестал как из
ведра. Так Стелла заставила небеса плакать по ней.
Отец Мэттингли сидел молча, делая вид, что пьет остывший чай, куда
хозяйка щедро добавила молока и сахара, но каждое слово старой Люси
врезалось ему в память.
Больше к Мэйфейрам он не ходил — не хватало смелости. Священник не мог
допустить, чтобы маленькая Дейрдре — если только ее опять куда-нибудь не
отправили — заподозрила его в намерении нарушить тайну исповеди. Во время
мессы он искал глазами женщин семьи Мэйфейр, но видел их крайне редко.
Правда, в здешнем большом приходе было несколько храмов, и Мэйфейры вполне
могли посещать, например, церковь Святой Марии или небольшую часовню для
богатых, находившуюся в Садовом квартале.
Тем не менее отец Мэттингли знал, что чеки от мисс Карлотты поступают
регулярно. Отец Лафферти, ведавшей бухгалтерией прихода, как-то под
Рождество показал ему чек на две тысячи долларов, не преминув при этом как
бы между прочим заметить, что вот так, мол, Карлотта Мэйфейр с помощью
денежек поддерживает вокруг тишь да гладь.
— Полагаю, вы уже слышали, что они забрали свою маленькую племянницу
из школы в Бостоне? — добавил отец Лафферти.
Отец Мэттингли признался, что ему об этом ничего не известно. Он уже
собирался выйти из кабинета казначея, но задержался в дверях в ожидании
продолжения.
— А я-то думал, что вы частенько бываете у этих важных дам, --
удивленно произнес его собеседник. Этому прямодушному, не склонному к
сплетням священнику было уже за шестьдесят.
— Я заходил к ним всего пару раз, да и то ненадолго, — пояснил отец
Мэттингли.
— Говорят, малышка Дейрдре часто болеет. — Казначей положил чек на
зеленое сукно своего стола. Не может ходить в обычную школу и вынуждена
заниматься дома с учителем.
— Печально, — отозвался отец Мэттингли.
— Да уж, веселого мало. Но Мэйфейрам не станут задавать вопросы. Никто
не пойдет к ним домой, чтобы проверить, действительно ли ребенок получает
достойное образование.
— У них достаточно денег...
— Верно, достаточно, чтобы заткнуть рот кому угодно, что они всегда и
делают. Они смогли замять даже убийство.
— Вы так думаете?
Отец Лафферти продолжал разглядывать чек мисс Карлотты. Казалось,
приходской казначей обдумывал, стоит ли продолжать эту тему, и наконец все
же заговорил:
— Думаю, вы слышали о том, что Лайонел Мэйфейр застрелил свою сестру
Стеллу. Так вот, он ни дня не провел в тюрьме. Мисс Карлотта все устроила. И
мистер Кортланд, сын Джулиена, ей помог. Этим двоим под силу было замять
любое дело. Расспросов не было.
— Но как они сумели?..
— Обычное дело: Лайонела просто поместили в лечебницу для умалишенных.
А уж как ему там живется, неизвестно. Никто его не видел с тех пор, как на
него надели смирительную рубашку.
— Такого быть не может, — удивленно возразил отец Мэттингли.
Отец Лафферти усмехнулся.
— Очень даже может. И снова — никаких вопросов. Как всегда --
гробовое молчание. А вскоре после этого убийства в нашу церковь пришла
маленькая Анта, дочь Стеллы. Она плакала, кричала и говорила, что это мисс
Карлотта заставила Лайонела убить ее мать. Анта говорила с пастором внизу, в
левом приделе. Я это слышал собственными ушами, а вместе со мной и отец
Морган, и отец Грэм, да и все остальные тоже.
Отец Мэттингли стоял молча.
— Малютка Анта говорила, что боится идти домой, — рассказывал отец
Лафферти, — боится мисс Карлотты. Девочка слышала их с Лайонелом разговор и
слова Карлотты: "Если ты не можешь все это остановить, ты просто не
мужчина". Анта видела, как она дала брату револьвер тридцать восьмого
калибра, чтобы застрелить Стеллу. Вы, отец Мэттингли, наверное, думаете, что
девочку следовало расспросить поподробнее. Но пастор поступил по-другому: он
просто снял трубку и позвонил мисс Карлотте. А через несколько минут
подъехал большой черный лимузин и увез Анту.
"Я ведь тоже не задавал вопросов", — промелькнуло в голове отца
Мэттингли, но вслух он не произнес ни слова и лишь внимательно смотрел на
тщедушного старого священника, который тем временем продолжал:
— Позже пастор объяснил, что девочка не в своем уме. Оказывается, она
говорила другим детям, что может слышать, о чем говорят в другой комнате, и
читать мысли людей. Он добавил, что девочка скоро успокоится; просто у нее
разыгралось воображение в связи со смертью матери.
— Но ведь, насколько мне известно, ее состояние со временем лишь
ухудшилось.
— В двадцать лет он выпрыгнула из чердачного окна. Вот так. И снова --
никаких вопросов. Объяснение простое: девушка лишилась разума. И к тому же
молода, неопытна... Как бы то ни было, по-прежнему гробовое молчание.
Отец Лафферти перевернул чек и поставил на его обратной стороне
приходскую печать.
— Вы считаете, что мне необходимо сходить к Мэйфейрам? — спросил отец
Мэттингли.
— Нет, не считаю. По правде говоря, я и сам не знаю, зачем все это вам
рассказываю. Сейчас я лишь хочу, чтобы мисс Карлотта снова отдала Дейрдре в
какую-нибудь частную школу и девочка оказалась бы как можно дальше от этого
дома. Слишком много дурных воспоминаний скопилось под его крышей. Ребенку
там не место.
Когда однажды весной отец Мэттингли услышал, что Дейрдре опять
отправили в какую-то школу, на сей раз в Европу, он решил заглянуть к
Мэйфейрам... Со дня исповеди, не дававшей ему покоя, прошло более трех лет.
Все это время священника неотступно преследовали мысли о странном семействе
и о судьбе девочки. Однако сейчас он неохотно шел в знакомый дом, хотя в
глубине души сознавал, что должен это сделать.
Карлотта приняла его вполне радушно и пригласила в двухсветный зал, где
на серебряном подносе был подан кофе. Сидя за столом, отец Мэттингли
любовался интерьером зала, и в первую очередь прекрасными зеркалами на его
стенах. Чуть позже к ним с Карлоттой присоединилась мисс Милли, а потом и
мисс Нэнси, извинившаяся за свой грязный передник. Даже старая мисс Белл
спустилась на лифте в зал. Отец Мэттингли даже не подозревал, что в доме
есть лифт, скрытый за высокой двенадцатифутовой дверью, которая ничем не
отличалась от остальных. Нетрудно было заметить, что мисс Белл ничего не
слышит.
Отец Мэттингли изучал этих женщин, пытаясь понять, что скрывается за их
сдержанными улыбками... Нэнси — это ломовая лошадь, Милли ветрена, у мисс
Белл налицо почти все признаки старческого слабоумия. А Карл? Карл в полной
мере оправдывала свою репутацию среди родных и знакомых: умная, деловая --
настоящий юрист. Ни к чему не обязывающая беседа касалась каких-то общих тем
— разговор шел о политике, о коррупции в городе, о растущих ценах и
меняющихся временах. Но ни в этот раз, ни в прошлом мисс Карл не произносила
имен Анты, Стеллы, Мэри-Бет или Лайонела. По сути, они больше не говорили об
истории семьи, и священник не мог заставить себя вернуться к этой теме или
даже просто задать вопрос о каком-нибудь предмете, находившемся в зале.
Покидая дом, отец Мэттингли бросил быстрый взгляд на мощенный плитняком
дворик, который теперь порос травой. "Голова буквально раскололась, словно
арбуз" — вспомнилось вдруг ему. Выйдя на улицу, он оглянулся на чердачные
окна: сквозь густо обвивавший их плющ едва виднелись ставни.
Это его последний приход сюда, решил отец Мэттингли. Пусть этим отныне
занимается отец Лафферти. А еще лучше — вообще никто...
Однако горечь поражения и ощущение вины за допущенную ошибку с годами
только усугублялись.
Дейрдре Мэйфейр было десять лет, когда она убежала из дома. Ее нашли
через два дня. В насквозь промокшей одежде она бродила под дождем вдоль
берега одного из заболоченных рукавов Миссисипи. Потом девочку отправили в
очередную закрытую школу — в Ирландию, в графство Корк. Однако спустя
некоторое время она снова вернулась домой. Монахини из приходской школы
рассказывали, что Дейрдре мучают кошмары, что она ходит во сне и говорит
странные вещи.
После этого до отца Мэттингли дошел слух, что Дейрдре находится в
Калифорнии. Кто-то из родственников взял ее к себе. Может, перемена климата
благотворно подействует на ребенка, думал священник.
Отец Мэттингли знал: плач Дейрдре будет стоять у него в ушах всю жизнь.
Боже, почему тогда он не попытался вести себя с нею по-другому? Он молился о
том, чтобы Дейрдре встретился какой-нибудь мудрый учитель или врач, которому
девочка могла бы довериться и рассказать то же, что открыла ему на исповеди.
Отец Мэттингли молился, чтобы хоть кто-нибудь, хоть где-нибудь помог ей,
коль скоро ему самому это сделать не удалось.
Священник не слышал о возвращении Дейрдре из Калифорнии. Только позже,
году так в пятьдесят шестом, он узнал, что девочка снова в Новом Орлеане, в
школе Святой Розы. Потом прошел слух, что ее оттуда исключили и она убежала
в Нью-Йорк.
Одна из прихожанок, некая мисс Келлерман, рассказала обо всем этом отцу
Лафферти прямо на ступенях храма. Сама она слышала о Дейрдре от своей
служанки, которая была знакома с "цветной девчонкой", приходившей иногда
убирать в доме Мэйфейров. На чердаке в одном из чемоданов Дейрдре нашла
рассказы своей матери — "всю эту чушь о Гринвич-виллидж". Прочитав их,
девочка бросилась в Нью-Йорк искать своего отца, хотя никто не знал, жив он
или нет.
Поиски Дейрдре закончились в психиатрической клинике Бельвю, и мисс
Карлотта летала в Нью-Йорк, чтобы забрать ее оттуда.
Кажется, в 1959 году до отца Мэттингли дошли сплетни об очередном
"скандале" в доме Мэйфейров. Говорили, что в свои восемнадцать лет Дейрдре
Мэйфейр забеременела. Она бросила колледж в Техасе. А отец ребенка — "нет,
вы только представьте себе!" — один из профессоров, женатый человек и
вдобавок протестант. И вот теперь он после десяти лет брака намерен
развестись и жениться на Дейрдре!
Казалось, весь приход только и говорил о случившемся. По слухам, мисс
Карлотта полностью устранилась от происходящего, зато мисс Нэнси лично
отправилась с Дейрдре в магазин Гэса Майера и купила ей миленькое
подвенечное платье для будущей свадьбы в здании городской ратуши.
К тому времени Дейрдре превратилась в очаровательную девушку, столь же
красивую, как в свое время Анта и Стелла. Люди даже сравнивали ее с
Мэри-Бет.
Но отец Мэттингли по-прежнему помнил лишь испуганную девочку с
побелевшим от страха лицом. И раздавленные цветы под ногами...
Однако свадьбе не суждено было состояться.
Когда Дейрдре была на пятом месяце, отец ребенка погиб в автомобильной
катастрофе. Профессор ехал в Новый Орлеан, и на шоссе, идущем вдоль берега
Миссисипи, в его стареньком "форде" неожиданно лопнул трос рулевой тяги.
Машина потеряла управление, врезалась в дуб и в ту же секунду взорвалась.
Отцу Мэттингли между тем предстояло узнать еще одну невероятную
историю, касающуюся семьи Мэйфейр. Он услышал ее жарким июльским вечером во
время благотворительного церковного базара и потом многие годы не переставал
вспоминать.
Над асфальтом двора сияли разноцветные лампочки. Прихожане в рубашках с
короткими рукавами и прихожанки в хлопчатобумажных платьях то и дело
подходили к многочисленным деревянным киоскам, где, заплатив пять центов,
можно было выиграть шоколадный кекс или плюшевого медвежонка. Асфальт под
ногами был мягким от жары, а пиво в наскоро сколоченном дощатом баре лилось
рекой. Отцу Мэттингли казалось: куда ни пойди, везде натолкнешься на сплетни
о Мэйфейрах.
Дейв Коллинз рассказывал седоволосому Рэду Лонигану, главе семейства
владельцев похоронной конторы, о том, что Дейрдре держат взаперти в ее
комнате. Сидевший рядом с ними за кружкой пива отец Лафферти не сводил с
Дейва хмурого взгляда. Дейв знал Мэйфейров дольше, чем кто-либо, даже дольше
Рэда.
Отец Мэттингли взял бутылку холодного пива и присел на дальний конец
скамьи.
Дейву Коллинзу очень льстило, что его рассказ слушают двое священников.
— Святой отец, я родился в 1901 году, — объявил он, хотя отец
Мэттингли даже не смотрел в его сторону. — Да, в том же году, что и Стелла
Мэйфейр. Я помню, как ее вышвырнули из пансиона урсулинок и мисс Мэри-Бет
перевела ее в здешнюю приходскую школу.
— Слишком уж много сплетен вокруг этой семьи, — мрачно заметил Рэд.
— Стелла была настоящей колдуньей, — продолжал Дейв. — Все это
знали. И речь вовсе не обо всех этих дешевых колдовских штучках и заклятиях
— они были не для Стеллы. Суть в том, что в ее кошельке никогда не
переводились золотые монеты.
Рэд негромко и печально рассмеялся.
— Как бы то ни было, концу Стеллы не позавидуешь.
— Зато уж она и пожила с размахом, пока Лайонел ее не пристрелил, --
возразил Дейв.
Он сощурился и подался вперед, опершись о правую руку. Левая в это
время цепко держала бутылку с пивом.
— Как только Стеллу похоронили, этот кошелечек появился возле кровати
Анты. Куда бы тетки его ни прятали, он всегда возвращался на прежнее место.
— Что-то плохо верится, — сказал Рэд.
— Говорю вам, каких только монет не было в том кошельке: итальянские,
французские, испанские...
— А откуда ты это знаешь? — поинтересовался Рэд.
— Отец Лафферти их видел! Ведь правда, святой отец? Мисс Мэри-Бет по
воскресеньям обычно бросала эти монеты в кружку для пожертвований. Да
подтвердите же, что именно так все и было! Помните, что она всегда при этом
говорила; "Потратьте эти монеты поскорее, святой отец. Пусть они уйдут от
вас до захода солнца, иначе они всегда возвращаются назад".
— Ну и чушь ты городишь! — насмешливо бросил Рэд.
Отец Лафферти молчал. Его маленькие темные глаза перебегали от Дейва к
Рэду. Потом он бросил взгляд на отца Мэттингли, сидевшего напротив.
— Как это понимать: "всегда возвращаются назад"?
— Она имела в виду, что монеты снова оказываются в ее кошельке, — с
загадочным видом ответил Дейв.
Он замолчал и надолго припал к бутылке, а когда внутри не осталось
ничего, кроме пены, хрипло рассмеялся и добавил;
— Мэри-Бет могла сколько угодно раздавать эти монеты, и они всегда к
ней возвращались. Об этом она не раз говорила и моей матери лет пятьдесят
назад, когда платила ей за стирку. Мать служила прачкой во многих богатых
семьях, и все оставались довольны ее работой. А мисс Мэри-Бет всегда платила
ей такими монетами.
— Что-то плохо верится, — снова произнес Рэд.
— Тогда я расскажу вам кое-что еще, — Дэйв наклонился вперед, оперся
локтями о стол и, прищурив глаза, буквально впился взглядом в Рэда Лонигана,
— Дом, драгоценные камни, кошелек — все это взаимосвязано. Причислите сюда
же и фамилию Мэйфейр. Как вы думаете, почему женщины в этом семействе всегда
оставляют свою девичью фамилию: за кого бы они ни выходили замуж, в конце
всегда стоит Мэйфейр? Хотите знать причину? Так вот: ведьмы они, эти
женщины! Все без исключения.
Рэд покачал головой и пододвинул свою полную бутылку к Дейву.
— Говорю вам, это чистая правда, — продолжал тот, хватая бутылку за
горлышко. — Ведьмовство издавна передается у них по наследству, от
поколения к поколению. В те годы люди без конца судачили об этом. Мисс
Мэри-Бет была посильнее Стеллы, — Дейв сделал большой глоток из бутылки
Рэда, — И поумнее, потому что в отличие от Стеллы умела держать язык за
зубами.
— А как ты узнал обо все этом? — спросил Рэд. Дейв вытащил свой белый
мешочек с табаком и зажал его между пальцами.
— Не найдется ли у вас настоящей сигаретки, святой отец? — спросил он
у Мэттингли.
Рэд усмехнулся.
Отец Мэттингли протянул Дейву пачку "Пэлл-Мэлл".
— Благодарю вас, святой отец. А теперь вот что я тебе скажу, Рэд. Не
подумай, что я хочу увильнуть от ответа на твой вопрос. Обо все этом я знаю
от своей матери, а она — от мисс Мэри-Бет. Это было в двадцать первом году.
Мисс Карлотта только что окончила юридическую школу имени Лойолы. Все ее
поздравляли и хвалили: умница, будет юристом и все такое. А мисс Мэри-Бет
сказала моей матери: "Избрана не Карлотта, а Стелла. Стелла обладает даром и
после моей смерти получит все". Моя мать, понятное дело, полюбопытствовала,
что это за дар. Мисс Мэри-Бет ответила: "Она видела того человека. Та из
нас, которая способна видеть того человека, когда бывает одна, наследует
все".
Отец Мэттингли почувствовал, как у него по спине побежали мурашки.
Прошло уже одиннадцать лет с того дня, как он услышал так внезапно
оборвавшуюся исповедь Дейрдре, но он не забыл ни слова из рассказа девочки.
Они называют его "тот человек"...
Отец Лафферти гневно смотрел на Дейва.
— "Видеть того человека?" — холодно спросил он. — Ради всего
святого, что означает эта чепуха?
— Мне кажется, отец, что благочестивый ирландец вроде вас не нуждается
в объяснениях. Разве не известно, что ведьмы величают дьявола человеком? Кто
не знает, что именно так они называют его, когда он приходит посреди ночи
подбивать их на разные злые дела, о которых и говорить-то противно? — Дейв
снова издал хриплый, нездоровый смешок, потом достал из кармана грязный
платок и высморкался. — Женщины семейства Мэйфейр — ведьмы, и не мне вам
об этом говорить, отец. Они были ведьмами и остаются таковыми. Ведьмовство
— их наследственный дар. Помните старого мистера Джулиена? Я-то его хорошо
помню. Он был в курсе всего — так мне говорила мать. И вы знаете, что это
правда, святой отец.
— Что ж, это действительно наследие, — сердито проговорил отец
Лафферти. — Это наследие невежества, завистничества и душевной болезни! Вы
когда-нибудь слышали о подобных вещах, Дейв Коллинз? Слышали о ненависти
между сестрами, о зависти или безжалостном честолюбии?
Не дожидаясь ответа, старый священник встал и пошел прочь, пробираясь
меж группами празднующих.
Отец Мэттингли был ошеломлен вспышкой гнева отца Лафферти. Уж лучше бы
просто посмеялся, как сам Дейв Коллинз.
А Дейв Коллинз к этому времени прикончил и бутылку Рэла.
— Рэд, не повторить ли еще парочку? — спросил он, переводя взгляд то
на Рэда, то на отца Мэттингли.
Рэд равнодушно взирал на пустые бутылки. Потом медленно извлек из
кармана смятую долларовую бумажку.
В тот вечер, перед сном, отцу Мэттингли вспомнились книги, которые он
читал в семинарии... Высокий человек, смуглый человек, обходительный
человек, инкуб, который появляется по ночам, великан, главенствующий на
шабаше! Священник вспомнил пожелтевшие картинки в одной из книг мастерски
нарисованные, но ужасные по своему содержанию.
— Ведьмы, — прошептал отец Мэттингли, погружаясь в сон.
"Отец, она говорит, что он — истинный дьявол. Что даже смотреть на
него — это грех".
Он проснулся еще до рассвета, и в ушах его по-прежнему отчетливо звучал
сердитый голос отца Лафферти: "...завистничество... душевная болезнь..."
Может, это и есть правда, скрытая между строк? Священнику казалось, что в
узор головоломки вставлен недостающий кусок. Теперь он почти наяву видел всю
картину. Дом, управляемый железной рукой, дом, в котором прекрасные, полные
духовных устремлений женщины встречали свой трагический конец. И все же
что-то по-прежнему не давало священнику покоя... "Они все его видят,
отец..." Цветы под ногами... крупные белые гладиолусы и тонкие ветви
папоротника. Отец Мэттингли словно воочию видел, как давит их ботинком.
Дейрдре Мэйфейр отказалась от своей дочери. Она родила ее в новой
благотворительной больнице седьмого ноября. В тот же день Дейрдре поцеловала
дитя и передала дочку в руки отца Лафферти. Тот совершил обряд крещения
новорожденной и вручил ее заботам родственницы из Калифорнии, собиравшейся
удочерить ребенка.
Но Дейрдре поставила одно непременное условие: ее девочка должна носить
фамилию Мэйфейр и никогда, ни при каких обстоятельствах эта фамилия не может
быть изменена. В противном случае, заявила Дейрдре, она не подпишет
необходимые бумаги. На том же настаивал и ее старый дядя Кортланд. Даже отцу
Лафферти не удалось уговорить ее переменить решение. Дейрдре требовала,
чтобы это условие было при ней зафиксировано в свидетельстве о крещении. А
несчастный старый Кортланд Мэйфейр — замечательный джентльмен — был к
этому времени уже мертв. То страшное падение с лестницы стоило ему жизни.
Отец Мэттингли не помнил, когда он впервые услышал это слово --
"неизлечимая". Дейрдре впала в буйство еще до выписки из больницы.
Рассказывали, что она беспрерывно разговаривала вслух, хотя рядом никого не
было, и все время повторяла одну и ту же фразу "Ты это сделал, ты убил его!"
Медсестры боялись заходить к ней в палату. Однажды Дейрдре прямо в
больничном халате отправилась в часовню и там посреди службы начала смеяться
и что-то громко выкрикивать. Обращаясь к пустоте, она обвиняла неведомо кого
в убийстве своего возлюбленного, говорила, что ее лишили ребенка и бросили
одну среди "врагов". Попытки монахинь утихомирить Дейрдре вызвали у
несчастной новый приступ буйного помешательства — она буквально взбесилась.
Пришлось вызвать санитаров, которые и забрали ее, кричавшую и отбивавшуюся.
Весною отец Лафферти умер. К тому времени Дейрдре поместили в какую-то
закрытую лечебницу. Куда именно — никто не знал. Рите Лониган очень
хотелось написать Дейрдре, и она попросила своего свекра Рэда узнать адрес.
Однако мисс Карл сказала, что в этом нет необходимости — никаких писем.
Только молитвы за Дейрдре...
И потекли годы...
Отец Мэттингли покинул приход. Он трудился в иностранных миссиях.
Работал в Нью-Йорке. Вдали от Нового Орлеана он постепенно перестал
вспоминать обо всем, что было связано с этим городом. Лишь одно воспоминание
не желало оставлять его мысли и неизменно вызывало чувство стыда: Дейрдре
Мэйфейр... Несчастная девочка, которой он не помог... Его заблудшая
Дейрдре...
Уже в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, когда отец Мэттингли
ненадолго приехал навестить свой старый приход, он отправился на Первую
улицу и за знакомой оградой увидел худощавую бледную молодую женщину,
сидевшую в кресле-качалке на боковой террасе, обтянутой ржавой сеткой от
насекомых. Эта женщина в белом халате походила на привидение, но священник,
увидев рассыпанные по плечам черные локоны, сразу же узнал в ней Дейрдре. А
когда отец Мэттингли открыл заржавленные ворота и подошел по дорожке из
плитняка к террасе, он увидел, что и выражение лица у нее осталось прежним.
Да, то была Дейрдре, та самая девочка, которую однажды, почти тридцать лет
тому назад, он привел в этот дом.
Полускрытая провисшей на тонких деревянных рамах сеткой, Дейрдре сидела
совершенно неподвижно и никак не отреагировала ни на появление отца
Мэттингли, ни на его голос, шепотом позвавший ее: — Дейрдре.
Шею ее украшал кулон с великолепным изумрудом, а на пальце блестело
кольцо с рубином. Те самые драгоценные камни, о которых слышал священник?
Как не вязались они с бесформенным халатом.
Встреча с мисс Милли и мисс Нэнси была короткой. Отец Мэттингли
чувствовал себя неловко... Да, Карл, разумеется, в своем офисе, работает.
Да, на террасе действительно сидит Дейрдре. Теперь она живет дома, но
разговаривать с ней бесполезно.
— Она совершенно лишилась разума, — с горькой улыбкой объяснила мисс
Нэнси. — Вначале электрошок выбил из нее память, потом и все остальное.
Теперь Дейрдре в таком состоянии, что, случись пожар, она, несомненно,
сгорит вместе с террасой. Бедняжка то и дело ломает руки, пытается что-то
сказать, но не может...
— Прекрати, Нэнси, — прошептала мисс Милли, слегка качнув головой и
скривив рот, словно обсуждение таких подробностей было дурным вкусом.
Она сильно состарилась и превратилась в такую же утонченную седовласую
леди, какой когда-то была мисс Белл. Та давно уже умерла.
— Хотите еще кофе, святой отец? — словно стремясь сгладить
неловкость, вызванную последним замечанием, спросила мисс Милли.
И все же, несмотря ни на что, женщина, сидевшая в кресле-качалке,
оставалась красивой. Шоковая терапия не сделала седыми ее волосы. И глаза
Дейрдре оставались все такими же синими, хотя сейчас их взгляд был
совершенно пустым. Словно церковная статуя. "Отец, помогите мне". На изумруд
упал свет, и камень вспыхнул, как маленькая звездочка.
В последующие годы отец Мэттингли редко приезжал на юг, но каждый раз
неизменно навещал дом на Первой улице, хотя явственно ощущал, что ему отнюдь
не рады. Извинения мисс Нэнси становились все более короткими, и тон их --
все более резким. Иногда на его звонок вообще никто не выходил. Если мисс
Карл была дома, визит ограничивался торопливым обменом несколькими фразами
посреди пыльного зала и атмосфера была весьма натянутой. Ему больше не
предлагали выпить кофе в беседке. Отец Мэттингли обратил внимание на толстый
слой пыли, покрывавший великолепные люстры. Неужели они даже свет зажигать
перестали?
Конечно, женщины постепенно старели. В 1979 году умерла Милли. Похороны
были внушительными, и на них съехались родственники со всей страны.
А в прошлом году не стало и Нэнси. Сообщение о ее кончине, полученное
от Джерри Лонигана, застало отца Мэттингли в Батон-Руж, и он успел на
похороны.
Мисс Карл было за восемьдесят — совсем старуха: костлявая, сухая как
щепка, с крючковатым носом, седыми волосами, в очках с толстыми стеклами,
из-за которых глаза ее казались непомерно большими; распухшие лодыжки
выпирают из черных туфель со шнуровкой. Во время прощальной церемонии на
кладбище она была вынуждена сидеть.
Сам дом неотвратимо разрушался. Когда отец Мэттингли проезжал мимо него
на машине, его глазам предстало весьма безотрадное зрелище.
Дейрдре тоже изменилась — от ее хрупкой, тепличной красоты не осталось
и следа. Усиленные попытки сиделок заставить ее ходить оставались тщетными:
Дейрдре спотыкалась на каждом шагу, а вывернутые в запястьях, как у больных
артритом, руки висели точно плети. Сиделки жаловались, что голова у Дейрдре
постоянно падает набок, а рот всегда открыт.
Картина даже издали выглядела печальной. А драгоценные украшения на
Дейрдре делали ее поистине зловещей. Бриллиантовые серьги в ушах живой
статуи. А изумруд величиной с ноготь большого пальца, висевший у нее на шее?
Отец Мэттингли, который превыше всего верил в святость человеческой жизни,
вдруг подумал, что смерть была бы для Дейрдре благословением.
На следующий день после похорон Нэнси, проходя мимо старого дома,
священник столкнулся с незнакомым англичанином, стоявшим у дальнего конца
ограды.
Этот представительный человек сообщил, что его зовут Эрон Лайтнер, и
без обиняков поинтересовался:
— Вам что-нибудь известно об этой несчастной женщине? Вот уже более
десяти лет я вижу ее на этой террасе. Знаете, меня беспокоит ее судьба.
— Меня тоже, — признался отец Мэттингли. — Говорят, ей уже ничем
нельзя помочь.
— Какая странная семья, — сочувственно произнес англичанин. — Сейчас
так жарко. Как вы полагаете, ощущает ли она зной? На первый взгляд кажется,
что ей не должно быть жарко, поскольку под потолком террасы установлен
вентилятор. Однако он, похоже, сломан.
Отец Мэттингли сразу же проникся симпатией к англичанину. Напористый,
уверенный в себе и в то же время весьма вежливый человек. И как хорошо одет:
прекрасный полотняный костюм-тройка Даже тросточка в руках. Облик Лайтнера
заставил отца Мэттингли вспомнить элегантных джентльменов, прогуливавшихся
когда-то по Сент-Чарльз-авеню или отдыхавших на передних террасах, наблюдая
из-под полей соломенных шляп за прохожими... Да, то была другая эпоха.
Стоя под раскидистыми ветвями дуба, отец Мэттингли негромко беседовал с
англичанином и при этом не переставал удивляться тому, как непринужденно и
легко себя с ним чувствует. Похоже, все, о чем рассказывал священник:
шоковая терапия, лечебницы, новорожденная дочь Дейрдре, увезенная в
Калифорнию, — было хорошо знакомо мистеру Лайтнеру. Однако отец Мэттингли
ни в коем случае не собирался упоминать о сплетнях Дейва Коллинза
относительно Стеллы или "того человека". Повторять подобную чепуху было бы
крайне глупо. К тому же услышанное в тот июльский вечер слишком уж тесно
соприкасалось с тайнами, которые Дейрдре поведала ему на исповеди.
За разговорами священник не заметил, как они с Лайтнером оказались
возле ресторана "Дворец командора". Англичанин пригласил отца Мэттингли на
ленч. Для священника это было большим удовольствием. Он уже не помнил, когда
обедал в дорогих новоорлеанских ресторанах вроде этого, со скатертями на
столиках и льняными салфетками. Англичанин заказал превосходное вино.
Во время ленча он искренне признался, что интересуется историей
семейств, подобных Мэйфейрам.
— В свое время у них была плантация на Гаити, давно, когда остров еще
назывался Сан-Доминго. Думаю, что та плантация называлась на французский
манер — Мауе Faire. Еще до восстания рабов на Гаити предки нынешних
Мэйфейров нажили себе состояние на кофе и сахаре.
— Неужели вам известно столь далекое прошлое этого семейства? --
удивленно спросил священник.
— Да, конечно. Об этом написано в книгах по истории, — пояснил
Лайтнер. — Плантацией управляла сильная и властная женщина — Мари-Клодетт
Мэйфейр Ландри, пошедшая по стопам своей матери Анжелики Мэйфейр, Но к тому
времени на Гаити сменилось уже четыре поколения Мэйфейров. Первой на острове
появилась Шарлотта, она приплыла из Франции еще в 1689 году. Ее дети --
близнецы Петер и Жанна Луиза прожили по восемьдесят одному году.
— Неужели? Я и понятия не имел, что это такое старинное семейство.
— Я привожу вам лишь те факты, которые подтверждены документально, --
слегка пожав плечами, откликнулся англичанин. — Самое интересное, что даже
черные бунтари не осмелились сжечь плантацию. Мари-Клодетт удалось
эмигрировать вместе со всей семьей и громадным состоянием. На берегу
Миссисипи, ниже Нового Орлеана, они создали новое поместье — Ля Виктуар на
Ривербенде. Думаю, они называли его просто Ривербенд.
— Там родилась мисс Мэри-Бет.
— Да! Правильно. Так, дайте-ка мне вспомнить. Кажется, это было в 1871
году. В конце концов река все-таки смыла их дом, а он был подлинным
шедевром, с колоннами по всему периметру. В первых путеводителях по Луизиане
были помещены его фотографии.
— Хотел бы я их увидеть, — признался священник.
— Как вы знаете, дом на Первой улице они построили еще до Гражданской
войны, — продолжал Лайтнер. — Фактически его построила Кэтрин Мэйфейр, а
позже в нем жили ее братья Джулиен и Реми. Затем в этом доме обосновалась
Мэри-Бет. Надо отметить, Мэри-Бет не любила сельскую жизнь. Если не
ошибаюсь, именно Кэтрин вышла замуж за ирландского архитектора по фамилии
Монехан, который впоследствии совсем еще молодым умер от желтой лихорадки.
Вы знаете, наверное, что он построил здания нескольких банков в центре
города. После его смерти Кэтрин не захотела оставаться на Первой улице --
слишком тяжело переживала утрату.
— Кажется, я тоже слышал, давно правда, что тот дом спроектировал
Монехан, — сказал священник, которому совсем не хотелось перебивать
Лайтнера. — Я также слышал, что мисс Мэри-Бет...
— Да, не кто иная, как Мэри-Бет Мэйфейр вышла замуж за судью
Макинтайра, хотя тогда он был всего-навсего начинающим адвокатом Их дочь
Карлотта Мэйфейр ныне является главой этого дома. Кажется, так...
Отец Мэттингли слушал как завороженный. И причиной тому был не только
его давний и болезненный интерес к Мэйфейрам. Его покорило обаяние Лайтнера
и мелодичное звучание английской речи. Тема вполне невинная: только история
— и никаких сплетен. Давно уже отцу Мэттингли не доводилось общаться с
таким воспитанным человеком. О чем бы ни рассказывал англичанин, манера его
изложения отличалась объективностью и тактом.
И, сам того не желая, священник поведал Лайтнеру историю о маленькой
девочке на школьном дворе и о неведомо откуда появившихся там цветах. Словно
в утешение и оправдание самому себе отец Мэттингли мысленно приводил довод,
что в его рассказе нет ничего из услышанного когда-то на исповеди. И все же
его мучило чувство стыда за собственную болтливость — и это после всего
лишь нескольких глотков вина! Углубившись в воспоминания о той
необыкновенной исповеди, священник потерял нить разговора. Внезапно мысли
его перескочили на невероятный рассказ Дейва Коллинза о странностях
семейства Мэйфейр, вызвавший столь гневную реакцию отца Лафферти. Вспомнился
ему вдруг и тот факт, что отец Лафферти присутствовал при удочерении ребенка
Дейрдре.
Интересно, предпринял ли отец Лафферти что-нибудь в связи со всей этой
болтовней Дейва Коллинза? Сам он так и не смог что-либо сделать.
Англичанин вполне терпеливо отнесся к паузе в рассказе священника. И
неожиданно отца Мэттингли охватило ощущение, что этот человек прослушивает
его мысли. Но ведь это совершенно невозможно! В противном случае о какой
тайне исповеди вообще может идти речь?! И что тогда делать священникам?
Каким длинным казался тот день. Каким приятным, легким. В конце концов
отец Мэттингли все же поделился с англичанином сведениями, полученными от
Дейва Коллинза, и даже вспомнил о книжных иллюстрациях с изображениями
"смуглого человека" и шабаша ведьм.
Англичанин слушал священника весьма заинтересованно и внимательно, ни
разу не прервал его ни единой репликой, а только молча подливал вина или
предлагал сигарету.
— И как прикажете все это понимать? — прошептал наконец отец
Мэттингли.
Лайтнер молчал.
— Коллинз уже умер, а сестра Бриджет-Мэри, похоже, будет жить вечно.
Ей уже под сто лет.
Англичанин улыбнулся.
— Вы имеете в виду ту сестру, с которой встретились тогда на школьном
дворе?
К этому моменту отец Мэттингли уже сильно опьянел от выпитого вина, и
это было весьма заметно. Перед его глазами, сменяя друг друга, мелькали
испуганные девочки, школьный двор и разбросанные по асфальту цветы.
— Сейчас сестра Бриджет-Мэри находится в благотворительной лечебнице,
— пояснил священник. — В прошлый приезд я навещал ее, собираюсь повидать и
в этот раз. Теперь она стала заговариваться. Утверждает, будто не знает, с
кем говорит. Старый Дейв Коллинз умер в баре на Мэгазин-стрит. Подходящее
место. Друзья устроили ему пышные похороны в складчину.
Священник снова замолчал, думая о Дейрдре и ее исповеди. Англичанин
коснулся его руки и прошептал:
— Вас это не должно тревожить.
Отец Мэттингли был ошеломлен. Сама возможность того, что кто-то
способен читать его мысли, показалась ему едва ли не смешной. А ведь именно
об этой способности Анты говорила когда-то сестра Бриджет — Мэри. Будто бы
та могла слышать разговоры, происходящие в другом месте, и читать мысли
людей... Неужели он рассказал англичанину и об этом?
— Да, вы рассказывали. Я хочу поблагодарить вас.
С Лайтнером они распрощались в шесть вечера напротив Лафайеттского
кладбища. Наступило самое прекрасное время: солнце село и все вокруг
постепенно возвращало полученное за день тепло. Но каким унынием веяло от
этого места, от старых беленых стен и громадных магнолий, шелестящих над
мостовой.
— А знаете, все Мэйфейры похоронены здесь, на этом кладбище, — сказал
отец Мэттингли, кивая в сторону чугунных ворот. — Большой фамильный склеп
на центральной дорожке, справа. Вокруг — невысокая витая чугунная ограда.
Мисс Карл постоянно поддерживает в нем безупречный порядок. Там можно
прочесть имена всех, о ком вы мне рассказывали.
Отцу Мэттингли следовало бы самому проводить англичанина до склепа, но
пора было возвращаться в дом приходского священника. Его ждали в Батон-Руж,
а оттуда он направится в Сент-Луис.
Лайтнер протянул ему визитку со своим лондонским адресом:
— Если вы когда-либо услышите об этой семье нечто такое, о чем сочтете
нужным сообщить, пожалуйста, дайте мне знать.
Отец Мэттингли этого, естественно, делать не стал, а карточка вскоре
куда-то исчезла. Однако священник долго еще с теплотой вспоминал об
англичанине, хотя время от времени в его сознание закрадывались сомнения:
кем же все-таки на самом деле был этот учтивый человек? Чего он хотел? Как
было бы прекрасно, обладай все служители церкви такими мягкими,
успокаивающими манерами. Этот англичанин словно все понимал.
Подходя к знакомому углу, отец Мэттингли вспомнил строчки из письма
молодого священника. Дейрдре Мэйфейр угасает на глазах... Теперь она почти
не двигается...
Но тогда хотелось бы знать, каким образом лишенная способности
двигаться женщина могла разбушеваться тринадцатого августа? Как ей удалось
перебить все стекла и перепугать санитаров?
По словам Джерри Лонигана, его шофер видел, как из окон летело и
кружилось в воздухе все подряд: книги, часы, самые разные предметы. А какой
шум она подняла! Выла словно зверь.
Как трудно поверить в возможность чего-либо подобного...
Но доказательства произошедшего прямо перед ним, в нескольких шагах.
Отец Мэттингли подошел к воротам старого дома. Стоя на деревянной
лестнице, прислоненной к стене передней террасы, стекольщик в белом
комбинезоне распределял ножом замазку. Все до единого высокие окна дома
сияли новыми стеклами с наклеенной эмблемой фирмы-изготовителя.
В нескольких ярдах от него, на южной террасе, едва видная за грязной
сеткой, сидела Дейрдре: безвольно склоненная набок голова опирается на
спинку кресла-качалки, кисти рук вывернуты в запястьях... Кулон с изумрудом
на шее вспыхнул на мгновение зеленой звездочкой.
Как же ей все-таки удалось разбить такие окна? Откуда в столь
беспомощном создании взялось вдруг столько сил?
"Что за странные мысли приходят мне в голову!" — подумал священник, и
внезапно его охватила какая-то неясная печаль. Ах, Дейрдре, бедная маленькая
Дейрдре...
Каждый раз при виде ее отцу Мэттингли становилась грустно и горько. И
тем не менее он знал, что не пойдет по дорожке из плитняка, ведущей к входу,
не позвонит у двери лишь затем, чтобы в очередной раз услышать, что мисс
Карл нет дома или что сейчас она не может его принять.
Его теперешний приход сюда был лишь своего рода личным покаянием. Более
сорока лет назад субботним днем он совершил страшную ошибку, последствия
которой непоправимы. Душевное здоровье маленькой девочки оказалось
подорванным навсегда. И никакой визит в этом дом теперь уже ничего изменит.
Отец Мэттингли долго стоял у ограды, слушая, как нож стекольщика
чиркает по стеклам, разравнивая замазку. Странный звук на фоне тихой
тропической природы. Священник чувствовал, как жара раскаляет ему ботинки,
проникает под одежду, и постепенно, позабыв о стекольщике, переключил
внимание на мягкие, ласкающие краски влажного и тенистого мира, что был
вокруг.
Редкостное место. Дейрдре здесь лучше, чем в какой-нибудь стерильной
больничной палате или среди подстриженных газонов, одинаковых и унылых,
словно синтетический ковер. И что заставляло его думать, будто он мог бы
сделать для нее то, что не удалось сделать столь многим врачам? А может, они
и не пытались? Одному Богу это известно.
Неожиданно отец Мэттингли заметил, что на террасе рядом с несчастной
безумной женщиной сидит какой-то незнакомец: высокий, темноволосый,
безупречно одетый, невзирая на сильную жару, молодой человек весьма приятной
наружности. Должно быть, он только что появился на террасе, во всяком случае
секунду назад его там не было. Наверное, кто-то из родственников приехал
навестить ее из Нью-Йорка или Калифорнии.
Отца Мэттингли приятно удивило поведение молодого человека, то, с какой
нежностью и заботой он склонился к Дейрдре и как будто даже поцеловал ее в
щеку. Да, действительно, поцеловал — даже отсюда, из тени тротуара, это
было отчетливо видно. Священник был тронут до глубины души. Представшая его
глазам картина взволновала его и в то же время заставила испытать чувство
необъяснимой грусти.
Стекольщик закончил свою работу, сложил лестницу и, миновав ступени
главного входа и террасу, пошел в дальний конец сада.
Визит священника тоже подошел к концу. Он совершил покаяние. Теперь
можно возвращаться на раскаленную мостовую Констанс-стрит, а потом в
прохладу дома приходского священника. Отец Мэттингли медленно повернулся и
пошел по направлению к перекрестку.
Лишь один раз он обернулся и бросил короткий взгляд на старый дом. На
террасе была только Дейрдре. Но молодой человек, конечно же, скоро вернется.
Священника до глубины сердца потряс тот нежный поцелуй. Как приятно видеть,
что даже сейчас кто-то продолжает любить эту заблудшую душу, которую он,
отец Мэттингли, так и не сумел спасти.
4
Кажется, сегодня вечером она должна была что-то сделать... Вроде бы
кому-то позвонить, причем по важному делу. Но после пятнадцати часов
дежурства, двенадцать из которых она провела в операционной, ей было не
вспомнить.
Пока она еще не была Роуан Мэйфейр с ее личными заботами и печалями.
Пока она была лишь доктором Мэйфейр, опустошенной, словно вымытая
лабораторная пробирка. С дымящейся сигаретой во рту, засунув руки в карманы
грязного белого халата и взгромоздив ноги на соседний стул, она сидела в
кафетерии для врачей и слушала обычный разговор нейрохирургов, оживленно
обсуждавших все волнующие моменты прошедшего дня.
Негромкие взрывы смеха, гул множества одновременно звучавших голосов,
запах спирта, шелест накрахмаленных халатов, сладковатый аромат сигарет --
все так привычно. Приятно посидеть здесь, ни о чем не думая, просто глядя на
блики света на грязном пластике стола, на таких же грязных линолеумных
плитках пола и не менее грязных бежевых стенах. Приятно оттянуть тот момент,
когда вновь включится разум, вернется память и мысли забурлят в голове,
принося с собой ощущение тяжести и отупелости.
По правде говоря, день сегодня прошел почти, идеально — вот почему у
нее так гудят ноги. Ей пришлось, одну за другой, сделать три неотложные
операции, начиная с человека, которого привезли в шесть утра с огнестрельной
раной, и кончая жертвой дорожной аварии, попавшей ей на стол четыре часа
назад. Если каждый день будет похож на этот, ее жизнь и впрямь сделается на
редкость замечательной.
В том состоянии расслабленности, в каком она сейчас пребывала, доктор
Роуан Мэйфейр это сознавала. После десяти лет, отданных учебе в медицинском
колледже, а затем интернатуре и стажировке, она стала тем, кем всегда хотела
быть: врачом-нейрохирургом. Точнее — лицензированным штатным нейрохирургом
в Центре нейротравматологии громадной университетской клиники, где в течение
всего дежурства ей была обеспечена напряженная работа. Сюда на операционный
стол попадали главным образом жертвы различных происшествий и катастроф.
Надо признаться, она не могла избавиться от чувства гордости и
торжества и буквально упивалась своей первой рабочей неделей, столь
отличавшейся от будней усталого и измотанного старшего стажера, которому
половину операций приходилось выполнять под чьим-то наблюдением.
Даже неизбежная говорильня теперь не казалась столь уж невыносимой:
сначала отчет в операционной, диктовка анализа проведенной операции, затем
продолжительный неформальный разбор ее в кафетерии для медперсонала. Роуан с
симпатией относилась к работавшим рядом с ней врачам. Ей нравились сияющие
лица интернов Петерса и Блека. Ребята появились здесь недавно и смотрели на
Роуан едва ли не как на волшебницу. Ей нравился доктор Симмонс, старший
стажер, постоянно нашептывавший ей страстным голосом, что она лучший врач на
хирургическом отделении и что эту ...
