Энн Райс. Час ведьмовства
страница №2
... развеять все подозрениястарика на его счет.
Когда осень сменилась зимой, доктору стала сниться Дейрдре — здоровая,
жизнерадостная: вот она стремительно идет по городской улице, и ветер
развевает ее волосы. Всякий раз, просыпаясь после подобного сна, доктор
гадал, жива ли еще несчастная женщина. Вполне могло случиться, что она
умерла.
Наступила весна. Доктор уже целый год прожил в Новом Орлеане. Ощутив
однажды нестерпимую потребность вновь увидеть тот дом, он доехал в старом
такси до Джексон-авеню и оттуда, как всегда прежде, пошел пешком.
Ничего не изменилось: террасы все так же скрывались за пышно цветущими
колючими бугенвиллеями, в запущенном саду мелькали маленькие белокрылые
бабочки, сквозь черную металлическую решетку пробивались оранжевые цветки
лантаны.
И Дейрдре все так же сидела в кресле-качалке на боковой террасе,
затянутой ржавой сеткой от насекомых.
Доктор испытал нестерпимую душевную боль. Пожалуй, такого беспокойства
он еще не чувствовала своей жизни. Хоть кто-нибудь должен как-то помочь этой
женщине!
Потом доктор бесцельно бродил по городу и в конце концов очутился на
незнакомой грязной и людной улице. На глаза ему попался захудалый кабачок.
Внутри заведения царили приятная прохлада — спасибо кондиционерам! — и
относительная тишина. Лишь несколько стариков негромко беседовали за стойкой
бара. Доктор взял пиво и отправился в самый дальний угол зала.
То состояние, в котором по-прежнему пребывала Дейрдре Мэйфейр, вызывало
в его душе мучительную боль. А тайна мужчины-призрака лишь усугубляла
терзания. Доктор вспомнил о живущей в Калифорнии дочери Дейрдре. Набраться
смелости и позвонить ей? Поговорить как врач с врачом... Но он даже не знает
ее имени!
— К тому же у тебя нет права вмешиваться, — шепотом убеждал он себя,
с удовольствием потягивая холодное пиво и время от времени вслух произнося
странное имя: — Лэшер...
Что это за имя — Лэшер? Дочь Дейрдре непременно примет его за
сумасшедшего! Доктор сделал еще один большой глоток.
Ему вдруг показалось, что в зале стало чересчур жарко, словно кто-то
открыл дверь и впустил раскаленный ветер пустыни. Даже старики, восседавшие
за стойкой со своим пивом, заметили это. Доктор видел, как один из них вдруг
вытер лицо грязным носовым платком, а потом вернулся к прерванному спору.
Поднося к губам кружку, доктор увидел прямо перед собой все того же
таинственного человека — он сидел за столиком у входной двери.
То же восковое лицо, карие глаза. Та же безупречная одежда из необычной
ткани, настолько гладкой, что в полумраке кабачка казалось, будто она слегка
светится.
Старики за стойкой продолжали беседовать как ни в чем не бывало, а
доктор ощутил нарастающий внутри неподдельный ужас, знакомый ему с того
вечера в полутемной спальне Дейрдре Мэйфейр.
Мужчина сидел не шелохнувшись и пристально смотрел на доктора. Их
разделяло менее двадцати футов. Яркий дневной свет, проникавший сквозь окно,
освещал сбоку его лицо и четко очерчивал линию плеча.
Он здесь! Рот доктора наполнился слюной, к горлу подступила тошнота.
Казалось, он вот-вот потеряет сознание. Люди подумают, что он перепил.
Одному Богу известно, что случится в следующий момент... Доктор изо всех сил
старался удержать в руке кружку. Только не дать панике завладеть им, как это
случилось в спальне Дейрдре!
Но произошло другое: мужчина задрожал, словно изображение на экране, и
исчез прямо на глазах у доктора. По залу пронесся холодный ветер.
Бармен обернулся и схватил грязную салфетку, не давая ей улететь.
Где-то громко хлопнула дверь. Казалось, разговор за стойкой сделался громче.
В висках у доктора застучало.
— Схожу с ума! — прошептал он.
Никакая сила на земле не уговорит его еще раз пройти мимо дома Дейрдре
Мэйфейр.
Возвращаясь домой вечером следующего дня, доктор он снова увидел
странного незнакомца. Это произошло возле кладбища в районе Кэнел-бульвара.
Мужчина стоял под фонарем, в желтом свете которого фигура совершенно
отчетливо выделялась на фоне белой как мел кладбищенской стены.
Видение было мимолетным, но доктор знал, что не ошибся. Его охватила
непреодолимая дрожь. На какое-то время он словно забыл, как управлять
машиной, а потом ринулся вперед, нарушая все правила и не думая о
последствиях, как будто брюнет гнался за ним. Лишь оказавшись в собственной
квартире, доктор почувствовал себя в безопасности.
Еще через день, в пятницу, он увидел этого человека при ярком дневном
свете на Джексон-сквер — тот неподвижно стоял на траве. Проходившая мимо
женщина обернулась и бросила мимолетный взгляд на стройного брюнета. Да, он,
несомненно, был там, как, впрочем, до этого и в других местах! Доктор
бросился бежать по улицам Французского квартала. У подъезда какой-то
гостиницы он прыгнул в такси и приказал водителю ехать как можно быстрее. Не
важно куда, только бы выбраться отсюда!
В последующие дни страх доктора сменился ужасом. Он не мог ни есть, ни
спать. Не в силах был на чем-либо сосредоточиться. В крайне подавленном
состоянии он бродил из угла в угол. Встречаясь со старым психиатром, доктор
неизменно взирал на него с немой яростью.
Да разве мог он вести себя иначе с этим монстром, которого и близко
нельзя было подпускать к несчастной женщине? Хватит уколов и шприцов!
Довольно лекарств, получаемых из рук этого чудовища!
"Неужели вы не видите, что я перестал быть вашим врагом?"
Доктор сознавал: просить кого-либо о помощи или понимании рискованно
для его репутации и даже для всей его будущей карьеры. Психиатр столь же
безумный, как и его пациенты?.. Доктор был в отчаянии. Нужно бежать от этого
призрака. Кто знает, когда тот может явиться снова? А что, если он способен
проникнуть даже в его квартиру?
В понедельник утром у доктора окончательно сдали нервы. Входя с
трясущимися руками в кабинет старого психиатра, он не раздумывал над тем,
что скажет. Все! Он больше не в состоянии выдерживать такое напряжение.
Вскоре он поймал себя на том, что несет старику какую-то чушь насчет
тропической жары, головных болей, бессонных ночей и необходимости побыстрее
оформить его увольнение.
В тот же день он уехал из Нового Орлеана.
Только очутившись в Портленде и чувствуя себя в полной безопасности за
стенами отцовского кабинета, доктор наконец нашел в себе силы рассказать всю
историю от начала до конца.
— Его лицо никогда не выражало угрозу, — объяснял он отцу. — Скорее,
оно было каким-то странным, совершенно без морщин. И ласковым... Как образ
Христа, висевший на стене в ее комнате. Он просто внимательно смотрел на
меня. Но этот призрак стремился помешать мне делать ей уколы! И он пытался
меня напугать.
Отец терпеливо выслушал доктора, но не спешил с ответом. Наконец он
стал неторопливо рассказывать о странных событиях, свидетелем которых ему
довелось быть за годы работы в психиатрических клиниках. Бывали случаи,
когда врачи словно заражались неврозами и психозами от своих пациентов. Один
его знакомый врач, лечивший кататоников, сам впал в кататоническое
состояние.
— Самое главное для тебя сейчас, Ларри, это хороший отдых, — сказал
отец. — Он избавит тебя от всех последствий пережитого потрясения. И больше
никому не рассказывай об этом.
Прошло несколько лет. Доктор успешно работал в своем родном городе в
штате Мэн. Постепенно у него создалась собственная обширная частная
практика.
Что касается того призрака, он остался в Новом Орлеане, вместе с
воспоминаниями о Дейрдре Мэйфейр, неподвижно сидящей в своем кресле.
И все же доктору не давал покоя страх, что рано или поздно он вновь
столкнется с таинственным существом. Ведь если такая встреча произошла
однажды, она может повториться при совершенно иных обстоятельствах. Время,
проведенное в сыром и мрачном Новом Орлеане, не прошло даром: тот ужас,
который пришлось пережить доктору, навсегда изменил его восприятие мира.
И вот теперь, стоя у окна в полутемном номере нью-йоркского отеля,
доктор чувствовал, как минувшие события снова завладевают им. И он прибегнул
к уже старому, тысячи раз испытанному способу: стал анализировать эту
странную историю, пытаясь отыскать и постичь ее глубинный смысл.
Действительно ли это привидение охотилось за ним в Новом Орлеане, или
же он неправильно истолковал действия молчаливого призрака?
Возможно, тот мужчина вовсе и не стремился его напугать. А что, если он
всего лишь просил доктора позаботиться о несчастной женщине? Вполне вероятно
и такое объяснение: появление призрака было результатом странной и
необъяснимой проекции отчаянных мыслей самой Дейрдре, разум которой,
лишенный каких-либо иных способов общения, посылал окружающим неясные
образы.
Но и эта идея не приносила успокоения. Слишком жутко вообразить, чтобы
беспомощная женщина просила его о чем-то через посредничество... призрака,
который к тому же по каким-то неведомым причинам не мог разговаривать, а
лишь на несколько мгновений возникал перед доктором.
Но кто способен постичь истинный смысл этой странной головоломки? Кто
отважится подтвердить правоту доктора?
Может, этот англичанин, Эрон Лайтнер, коллекционирующий истории о
привидениях, который дал ему визитную карточку со словом "Таламаска"? Он
говорил, что хочет помочь тому спасенному утопленнику из Калифорнии. Доктор
вспомнил его слова: "Возможно, этот человек не знает, что подобное
происходило и с другими. Быть может, мне необходимо рассказать ему, что и
другие люди возвращались с порога смерти, обладая аналогичными
способностями".
Да, действительно. Вполне вероятно, что, узнав о встречах других людей
с призраками, он испытает облегчение.
Но увидеть призрака — это еще не самое худшее. Нечто гораздо более
ужасное, чем страх, заставляло доктора вновь и вновь возвращаться на террасу
с проржавевшими сетками, к неподвижной фигуре женщины в кресле-качалке. Этим
нечто было чувство вины — непростительной вины в том, что он не предпринял
более энергичных усилий, не сделал всего, что было в его силах, чтобы помочь
Дейрдре, — он даже не позвонил на Западное побережье ее дочери.
Над городом вставал новый день. Доктор долго наблюдал, как меняется
небо, как тускнеет свет реклам на грязных стенах окрестных домов. Наконец он
направился к гардеробу и достал из кармана пиджака визитку англичанина:
"ТАЛАМАСКА.
Мы бдим.
И мы всегда рядом".
Доктор поднял телефонную трубку.
К удивлению самого доктора, его рассказ длился уже целый час — он
старался воскресить в памяти малейшие детали минувших событий. Он не
возражал против включенного маленького магнитофона, подмигивавшего красным
глазком, — в конце концов, он не называл ни конкретных имен, ни номеров
домов, ни даже дат. Речь шла просто об одном из старых домов в Новом
Орлеане. Доктор все говорил и говорил... И только завершив свое
повествование, он сообразил, что за все это время не притронулся к завтраку,
однако успел опустошить несметное число чашек кофе.
Лайтнер оказался превосходным слушателем. Он ни разу не прервал
рассказчика и лишь слегка кивал, словно подбадривая. Однако, закончив свой
рассказ и наблюдая, как Лайтнер убирает в портфель магнитофон, доктор не
испытал облегчения — напротив, он чувствовал себя весьма глупо и даже не
удосужился попросить копию записи.
Первым молчание нарушил Лайтнер.
— Я должен вам кое-что объяснить, — начал он, кладя поверх чека
несколько купюр. — Надеюсь, мои слова в какой-то мере помогут вам излечить
свой разум.
— Что именно?
— Помните, я говорил вам, что собираю свидетельства о встречах с
привидениями? — спросил Лайтнер.
— Да.
— Так вот, я знаю тот старый дом в Новом Орлеане. Я видел его. У меня
есть записи свидетельств многих людей, видевших мужчину, о котором вы
говорили.
Доктор буквально онемел от удивления, услышав, с какой убежденностью
произнес эти слова Лайтнер — столь авторитетно и уверенно, что в их
правдивости не оставалось никаких сомнений. Доктор внимательно всмотрелся в
Лайтнера, словно видел его впервые: англичанин был старше, чем показалось
при первой встрече, — возможно, лет шестидесяти пяти или даже семидесяти,
— но выражение его лица было столь любезным и благожелательным, что
невольно располагало к ответному доверию.
— Многих?.. — прошептал доктор. — Вы уверены?
— Я слышал рассказы других людей, и некоторые из них имеют весьма
много общего с вашим. Я пытаюсь убедить вас в том, что произошедшая история
отнюдь не плод вашего воображения. А следовательно, у вас нет причин для
беспокойства. Кстати, помочь Дейрдре Мэйфейр невозможно — Карлотта Мэйфейр
не позволит. А потому лучше всего начисто выбросить эту историю из головы и
никогда больше о ней не вспоминать.
Доктор почувствовал вдруг невероятное облегчение, словно побывал на
исповеди и получил от священника полное отпущение грехов. Однако ощущение
длилось недолго — понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы до него в
полной мере дошел смысл сказанного Лайтнером.
— Вы знаете этих людей! — в полнейшем замешательстве прошептал
доктор, и краска бросилась ему в лицо. Ведь женщина, о которой он рассказал
Лайтнеру была его пациенткой!
— Нет. Но я знаю о них. И, будьте уверены, сохраню полную
конфиденциальность в отношении вашего рассказа. Как вы помните, при записи
мы не упоминали никаких имен. И даже свои имена не назвали.
— Тем не менее я настоятельно прошу вас отдать мне пленку, --
возбужденно проговорил доктор. — Я нарушил конфиденциальность. Мне и в
голову не могло прийти, что вы с ними знакомы.
С совершенно невозмутимым видом Лайтнер тут же вытащил кассету и отдал
ее доктору.
— Разумеется, это ваше право, — сказал он. — Я понимаю.
Доктор пробормотал слова благодарности, но его замешательство лишь
усилилось. Однако и чувство облегчения не исчезло окончательно. Итак, другие
люди тоже видели этого призрака. И англичанину об этом известно — он не
лжет. Выходит, доктор не сошел с ума и никогда не терял рассудка. Внезапно
его охватила грусть, он испытывал горечь по отношению к своему
новоорлеанскому начальству, к Карлотте Мэйфейр, к горластой мисс Нэнси...
— Важно, чтобы все случившееся отныне перестало вас тревожить, --
негромко заметил Лайтнер.
— Да, конечно, — отозвался доктор. — Ужасно все это... та женщина...
лекарства... — Все, хватит об этом! Доктор вдруг замер и уставился на
кассету, потом медленно перевел взгляд на пустую кофейную чашку. — А эта
женщина, она по-прежнему...
— Да, все такая же. Я был там в прошлом году. Ваш главный недруг, мисс
Нэнси, умерла. Мисс Милли покинула этот мир еще раньше. А со слов местных
жителей и из отчета мне известно, что состояние Дейрдре не изменилось.
Доктор вздохнул:
— Да, вы действительно все о них знаете... все имена...
— Поэтому очень прошу поверить мне: другие тоже видели этого призрака,
— сказал Лайтнер. — И вы не должны страдать от безосновательного
беспокойства о состоянии своего разума — никакого помешательства не было.
Доктор вновь медленно, изучающе оглядел Лайтнера. Англичанин застегнул
портфель, проверил авиабилет, убедился, что все в порядке, и опустил его в
карман пиджака.
— Мне пора на самолет, но прежде позвольте мне дать вам совет, --
сказал Лайтнер. — Никому не рассказывайте о том, что произошло, — вам не
поверят. Понять и принять такого рода свидетельства может лишь тот, кто сам
видел подобное. Как ни трагично, но это неопровержимый факт.
— Да, вы правы, — ответил доктор. Ему страстно хотелось задать
англичанину еще один вопрос, но он не мог решиться. — Вы... — только и
произнес доктор и тут же умолк.
— Да, я его видел, — сказал Лайтнер. — Зрелище воистину пугающее,
как вы и описывали.
Он встал, готовясь выходить.
— Кто он? Дух? Призрак?
— Честное слово, я не знаю. Все истории очень похожи. Там все остается
без изменений, все повторяется, год за годом... А теперь я должен идти.
Позвольте мне еще раз выразить свою благодарность, а если у вас возникнет
желание снова побеседовать со мной, вы знаете, куда обратиться. У вас есть
моя визитная карточка.
Лайтнер протянул руку.
— До свидания.
— Подождите. А дочь, что стало с нею? Я имею в виду ту женщину с
Западного побережья. Тогда она была интерном.
— Ну, теперь она хирург, — ответил Лайтнер, бросая взгляд на часы. --
Нейрохирург, кажется. Недавно сдала экзамены. Дипломированный специалист --
по-моему, это так называется? Однако в то время я не был знаком с нею. Я
лишь иногда слышал о ней. Наши пути пересеклись лишь однажды.
Англичанин замолчал, и на лице его промелькнуло некое подобие почти
официальной улыбки.
— Всего хорошего, доктор, и еще раз спасибо.
После ухода Лайтнера доктор долго сидел в задумчивости, ничуть, однако,
не раскаиваясь в своем решении рассказать обо всем. Нельзя отрицать, что
беседа с этим необычным человеком из Таламаски принесла ему невероятное
облегчение. Фактически неожиданную встречу с англичанином можно воспринимать
как подарок, как милость судьбы, позволившую снять с души самое тяжкое бремя
из всех когда-либо выпавших на его долю. Лайтнер знал и понимал ход событий
в этой истории. Лайтнер знал и дочь Дейрдре.
Наверное, англичанин сообщит молодому нейрохирургу все, что той следует
знать, если уже не сообщил...
Да, с него сняли ношу, ее больше нет. А ощущает ли ее Лайтнер, его не
волнует.
И вдруг доктору пришла в голову мысль, не посещавшая его вот уже много
лет, — одна весьма любопытная деталь. Ему никогда не доводилось очутиться в
Садовом квартале и в том доме во время ливня. А наверное, здорово было бы
наблюдать, как хлещет за массивными окнами дождь, слушать, как тяжело стучат
капли по крышам террас. Скверно, что он упустил такую возможность. Тогда он
часто думал об этом, но никогда не попадал в дом Мэйфейров во время дождя. А
дожди в Новом Орлеане были так прекрасны.
Ну что ж, воспоминания наконец-то покидают его навсегда. Доктор снова
поймал себя на том, что воспринимает заверения Лайтнера как непререкаемую
истину, провозглашенную в стенах церкви, так, словно они действительно
обладали некой религиозной силой. Все, хватит! Пора выбросить все это из
головы!
Доктор подозвал официантку. Он вдруг осознал, что голоден, и решил, что
хороший завтрак ему отнюдь не повредит. Достав из кармана визитку Лайтнера,
он рассеянно пробежал глазами по списку телефонных номеров — тех номеров,
по которым он может позвонить в случае необходимости, но по которым никогда
не позвонит, — а затем разорвал карточку на мелкие кусочки, сложил их в
пепельницу и поджег спичкой.
2
Девять часов вечера. В комнате темно, если не считать голубоватого
сияния телевизионного экрана. На экране — мисс Хэвишем из его любимого
романа "Большие надежды". Разумеется, это она, женщина-призрак в подвенечном
платье.
Сквозь широкие, ничем не прикрытые окна видны огни центральной части
Сан-Франциско. Целые мириады огоньков перемигиваются сквозь пелену легкого
тумана. А чуть ниже виднеются островерхие крыши выстроившихся вдоль
противоположной стороны Либерти-стрит невысоких домов, построенных в стиле
эпохи королевы Анны. Как он раньше любил эту улицу! Его красивый дом, судя
по всему задуманный проектировщиками как особняк, величественно возвышался
над всеми остальными строениями квартала. Шум и суета района Кастро его
словно не касались.
Он восстановил этот дом собственными руками и знал здесь каждый гвоздь,
каждую балку и карниз. Он сам крыл крышу черепицей, работая на солнце без
рубашки, и даже сам заливал бетонный тротуар.
Теперь он чувствовал себя в безопасности только здесь и вот уже четыре
недели никуда не выходил из этой комнаты, разве что в примыкавшую к ней
небольшую ванную.
Он часами лежал в постели, уставившись на призрачный черно-белый
телеэкран. Рукам было нестерпимо жарко в черных кожаных перчатках, которые
он не мог и не хотел снимать. Кассеты с записью любимых фильмов, на которые
когда-то ходил вместе с матерью, — а их у него было великое множество --
помогали воочию увидеть мечту. Это были "фильмы о домах", поскольку они
рассказывали не только об удивительных судьбах прекрасных людей — его
любимых героев и героинь, — но и позволяли лицезреть прекрасные здания. В
"Ребекке" был Мандерли. В "Больших надеждах" — гибнущий в запустении
особняк мисс Хэвишем. "Газовый свет" дарил возможность побывать в уютном
городском доме, стоящем на лондонской, площади. В "Красных туфельках"
грациозная танцовщица отправляется в дом на самом берегу моря, чтобы именно
там узнать о том, что вскоре станет прима-балериной труппы.
Да, фильмы о домах, фильмы о детских мечтах, о людях, столь же
величественных, как и те здания... Глядя на экран, он беспрестанно пил пиво,
время от времени погружаясь в сон и вновь просыпаясь. Руки, закованные в
перчатки, саднило. Он не отвечал на телефонные звонки и не выходил к
посетителям. Этим занималась его тетя — Вивиан.
Она часто заходила к нему в комнату. Приносила новую порцию пива и еду.
Ел он редко, а в ответ на привычную уже просьбу тети: "Майкл, поешь,
прошу тебя", — лишь улыбался:
— Потом, тетя Вив.
Он ни с кем не виделся, за исключением доктора Морриса. Однако доктор
Моррис не в силах был ему помочь. Равно как и друзья Майкла. Теперь им даже
разговаривать с ним не хотелось — они устали выслушивать монологи Майкла о
том, как он в течение часа находился за порогом смерти, а затем вернулся к
жизни. Сам же Майкл не испытывал ни малейшего желания общаться с сотнями
жаждущих увидеть демонстрацию его паранормальных способностей.
Эти способности уже невероятно утомили его. Странно, что никто этого не
понимает. Самый заурядный балаганный трюк: снять перчатки, дотронуться до
какого-то предмета и увидеть нечто банальное и малоинтересное, а затем с
важным видом произнести что-нибудь вроде: "Этот карандаш вы получили вчера
от вашей сослуживицы по имени Герта". Или, например: "Сегодня утром вы
надели этот медальон, хотя на самом деле хотели надеть жемчужное ожерелье,
но не могли его отыскать".
Чисто физическое действие — он словно живая антенна. Возможно, тысячи
лет назад все люди обладали такими способностями.
Неужели так трудно постичь, в чем состоит подлинная трагедия? Да в том,
что он не может вспомнить то, что видел, когда утонул! Сколько раз он
пытался рассказать об этом тете:
— Тетя Вив, там, наверху, я действительно видел людей. Мы были мертвы,
все! У меня был выбор: возвращаться обратно или нет. Меня послали сюда с
какой-то целью.
Тетя Вивиан, бледная копия его покойной матери, лишь кивала головой:
— Я понимаю, дорогой. Возможно, со временем ты вспомнишь.
Со временем...
Его друзья высказывались куда более резко:
— Майкл, это бред сумасшедшего. Да, случается, что люди тонут и их
возвращают к жизни. О какой еще особой цели ты говоришь?
— Майкл, да по тебе психушка плачет! Тереза лишь причитала сквозь
слезы:
— Майкл, ну какой смысл мне оставаться здесь? Ты стал другим
человеком.
Да. Другим человеком. Прежний Майкл утонул. Он снова и снова пытался
вспомнить детали своего спасения: ту женщину, которая вытащила его из воды и
привела в чувство. Если бы он мог поговорить с нею еще раз, если бы только
доктор Моррис разыскал ее... Майклу хотелось услышать из ее собственных уст,
что тогда он ничего не сказал. Ему хотелось снять перчатки и взять женщину
за руку — кто знает, вдруг он таким образом сумеет вспомнить...
Доктор Моррис настаивал на дальнейшем обследовании, но Майкл решительно
отказывался:
— Оставьте меня в покое! Только разыщите эту женщину — уверен, вы
можете ее найти. Вы же говорили, что она вам звонила и сказала, как ее
зовут.
Хватит с него больничных палат, сканирования мозга,
электроэнцефалограмм, уколов и пилюль.
Пиво — совсем другое дело. Майкл понимал в нем толк. И иногда пиво
здорово помогало ему вспомнить...
...Там был целый мир. И великое множество людей. Но все виделось словно
сквозь легкую дымку. И там была она... но кто? Она сказала... А потом все
исчезло...
"Я это сделаю! Даже если это вновь будет стоить мне жизни, я все равно
сделаю!"
Неужели он действительно так говорил? Но разве можно выдумать подобное
— выдумать мир, столь сильно отличающийся от его настоящего мира, плотного
и реального? И откуда эти странные, мимолетные образы, будто он находится
далеко отсюда, будто он вернулся домой, в город своего детства?
Он не знал. Теперь он вообще практически ничего не знал.
Он помнил, что его зовут Майкл Карри, что ему сорок восемь лет, что его
состояние насчитывает пару миллионов долларов и он владеет собственностью
примерно на такую же сумму, и это весьма кстати, поскольку его строительная
компания прекратила свое существование. Майкл был более не в силах управлять
ею. Его лучшие плотники и маляры ушли работать в другие компании. Он потерял
важный заказ, который в свое время так много для него значил, — на
реставрацию старого отеля на Юнион-стрит.
Майкл знал: если бы он снял перчатки и начал касаться окружающих
предметов — стен, пола, жестянки с пивом, раскрытых страниц "Давида
Копперфильда", поток бесполезной информации немедленно свел бы его с ума.
Если, конечно, он уже не лишился разума.
Майкл знал: до того, как утонуть, он был счастлив. Не сказать чтобы
полностью, но счастлив. И жить ему было хорошо.
Утром того дня, когда все это случилось, Майкл проснулся поздно. Он
нуждался в отдыхе, а начинавшийся день вполне подходил для этого. Его люди
прекрасно работали самостоятельно, и сегодня их можно не проверять. Было
первое мая. Майкл вдруг вспомнил эпизод далекого детства: долгую поездку на
машине из Нового Орлеана во Флориду вдоль побережья. Должно быть, то были
пасхальные каникулы. Сказать наверняка он не мог, а те, кто мог бы --
родители, дед, бабушка, — уже умерли.
Он отчетливо запомнил прозрачную зеленую воду и белый пляж — день был
очень теплым, а песок под ногами походил на сахарный.
Майкл вспомнил, как на закате они отправились поплавать в волнах. Ни
одного холодного дуновения ветра. И хотя большое оранжевое солнце все еще
висело в западной части неба, прямо над головой сияла полная луна.
"Смотри, Майкл, как чудесно!" — воскликнула мама, указывая на
представшее их глазам зрелище. Даже отец, который вообще не обращал внимания
на подобные вещи, негромко заметил, что это красивое место.
Воспоминания вызывали в душе боль. Холод был единственной особенностью
Сан-Франциско, которую Майкл ненавидел всей душой. Впоследствии он так и не
мог объяснить, почему воспоминание о южном тепле побудило его отправиться в
тот день в Оушен-Бич — по мнению многих, самое холодное место на всем
побережье залива Сан-Франциско. уж он-то знал, как отвратительно плещется
вода под белесым угрюмым небом. Знал, как пробирает до костей ледяной ветер,
от которого не спасет никакая одежда.
Тем не менее в этот бесцветный, унылый день желание побыть наедине с
воспоминаниями о южном море, о том, как когда-то он ехал в старом "паккарде"
с поднятым верхом, подставив лицо нежному, ласкающему южному ветру,
заставило Майкла отправиться в Оушен-Бич.
Выезжая из города, Майкл не стал включать в машине радио и потому не
слышал предупреждения о высоком приливе. А если бы и слышал? Он и без того
знал, что Оушен-Бич — место опасное. Каждый год волны там уносили в пучину
и местных жителей, и туристов.
Возможно, мысль об опасности и мелькнула у него в голове, когда он шел
к прибрежным скалам, над которыми возвышался ресторан "Клифф-Хаус". Что ж,
там всегда скользко, и потому следует быть очень осторожным. Однако Майкл не
боялся упасть. Его не пугало ни море, ни что-либо другое. Он снова думал о
юге, о летних вечерах в Новом Орлеане, когда цветет жасмин. Он снова
вспоминал запах цветов ялапы, которая росла в бабушкином дворе, и ее другое,
более привычное, название: "четыре часа".
Должно быть, от удара волны он потерял сознание, поскольку совершенно
не помнил, как его смыло. Он лишь ясно помнил, как поднимается в
пространство и с высоты видит собственное тело, качающееся на приливной
волне, как указывают на него и размахивают руками люди, как кто-то бросается
в ресторан за помощью. Да, Майкл отчетливо сознавал, что делают все эти
люди. Он не то чтобы наблюдал за ними откуда-то с высоты — он словно знал о
них все. И до чего же радостно и безопасно было ему находиться там, в
вышине! Впрочем, слово "безопасно" даже приблизительно не определяет его
ощущения в тот момент. Майкл чувствовал себя свободным — настолько
свободным, что не мог понять, отчего те люди на берегу так суетятся, почему
их столь заботит его тело, ставшее игрушкой волн.
Последовавшее затем продолжение скорее всего относилось ко времени,
когда Майкл уже умер и оказался в окружении других умерших... Сколько
удивительного довелось ему увидеть! И он вдруг обрел понимание — понимание
всего, как самых простых, так и самых сложных вещей. Он понимал, зачем ему
нужно вернуться назад. Он понимал, что такое портал и в чем смысл
обещания... А потом он, невесомый, вдруг вновь оказался в своем теле,
лежавшем на палубе яхты, в теле утопленника, которое в течение часа
оставалось мертвым. Он ощутил все оттенки боли и вернулся в мир живых,
оглядываясь по сторонам, знающий все и готовый делать именно то, ради чего
его послали обратно. Какими невероятными знаниями он обладал!
В первые несколько мгновений Майкл безуспешно пытался рассказать, где
побывал и что видел, поведать о своем долгом странствии. Да, конечно, он
пытался это сделать! Однако сейчас он помнил лишь неимоверную боль в груди,
во всем теле, а также неясную фигуру склонившейся над ним женщины --
хрупкой, с тонким бледным лицом; ее волосы скрывала темная шапочка, а серые
глаза на один только миг вспыхнули перед ним, точно два огня. Тихим голосом
она попросила его лежать спокойно и пообещала, что о нем позаботятся.
Невозможно представить, чтобы эта миниатюрная незнакомка вытащила его
из залива и откачала воду из легких. Но в тот момент Майкл не понимал, что
именно она его спасительница.
Потом какие-то мужчины уложили его переполненное болью тело на носилки
и пристегнули ремнями. Ветер хлестал в лицо. Майклу было трудно держать
глаза открытыми. Немного погодя он почувствовал, как носилки подняли.
Что происходило дальше, он не помнил. Неужели опять потерял сознание?
Быть может, именно тот момент стал рубежом полного забвения? Кажется, никто
не мог с уверенностью сказать, что случилось — или не случилось — за этот
короткий отрезок времени. Все говорили, что Майкла спешно доставили на
берег, где его уже ждали машина "скорой помощи" и репортеры.
Он помнил щелчки и вспышки фотоаппаратов, многократное повторение
своего имени. Он помнил саму машину и то, как кто-то пытался всадить иглу
ему в вену. Кажется, до него донесся голос тети Вивиан. Он просил их
прекратить все это и пытался сесть. Нет, он не позволит снова привязать себя
к носилкам!
— Успокойтесь, мистер Карри, прошу вас, успокойтесь... Кто-нибудь,
помогите мне справиться с этим парнем!
И все-таки они вновь пристегнули его ремнями к носилкам. И при этом
обращались с ним словно с преступником. Майкл отчаянно сопротивлялся, но все
его попытки не привели к успеху. Он почувствовал, как ему сделали какой-то
укол в руку. И на него надвинулась тьма...
Он вновь увидел перед собой тех, с кем недавно встретился наверху. Они
что-то говорили ему...
— Я понимаю, — ответил им Майкл. — Я не позволю этому случиться. Я
поеду домой. Я знаю, где это. Я помню...
Когда он пришел в себя, все вокруг было залито ярким светом...
Больничная палата Майкл бросил взгляд на медицинскую аппаратуру. Возле
кровати сидел его лучший друг Джимми Варне. Майкл попытался заговорить с
Джимми, но кровать окружили врачи и медсестры.
Они без конца ощупывали его тело, руки, ноги, задавали вопросы. Но
Майкл был не в состоянии сосредоточиться и дать им вразумительные ответы.
Перед его глазами проносились самые разные видения: мелькали лица медсестер
и санитарок, больничные коридоры. Что все это значит? Майкл знал, что врача
зовут Рэнди Моррис и что перед уходом из дома он поцеловал свою жену Дини. А
Майклу-то что до этого? Образы и сведения буквально сыпались в его голову.
Невыносимо! Он словно пребывал на границе сна и яви, в каком-то беспокойном,
лихорадочном состоянии.
Майкл вздрогнул, силясь выбросить все это из головы.
— Послушайте, я ведь стараюсь, — сказал он. В конце концов, он ведь
прекрасно понимал, зачем его ощупывают: после всего, что с ним произошло,
врачи хотят убедиться в отсутствии нарушений функционирования головного
мозга.
— Не волнуйтесь, я в отличной форме. Мне нужно выбраться отсюда,
уложить вещи и как можно скорее вернуться домой...
Заказ билетов на самолет, закрытие компании... Портал, обещание и его
цель, исключительно важная...
Но в чем она состояла? Почему ему было так необходимо вернуться домой?
Хлынул новый поток образов: санитарки, убирающие в его палате... кто-то
вытирает хромированную спинку кровати, пока он спит... Хватит! Нужно
вернуться к самому главному, к цели, которая...
И тут до него наконец дошло: он никак не может вспомнить, в чем состоит
эта цель! Он не помнил того, что видел, когда был мертв! Он вообще ничего не
помнил оттуда: ни людей, ни мест, ни того, что ему говорили... Невероятно!
Ведь все казалось предельно понятным. И там на него рассчитывали. Там ему
говорили: "Майкл, ты же знаешь, что вовсе не обязан возвращаться, — ты
можешь отказаться". Но он заявил, что непременно вернется и сделает... Что?
Озарение обязательно придет — подобно вспышке... как сон, который был забыт
и вдруг вспомнился целиком!
Майкл сел, вытащил одну из иголок, вставленных в его руку, и попросил
ручку и бумагу.
— Вам следует лежать спокойно, — ответила сиделка.
— Успеется. Прежде мне нужно кое-что записать. Однако записывать было
нечего! Он помнил, как стоял на скале, думая о давно прошедшем лете во
Флориде, о теплом море... И вдруг... он лежит на носилках, мокрый,
окоченевший, и боль во всем теле.
Все исчезло.
Майкл закрыл глаза, пытаясь не обращать внимания на странное тепло в
ладонях и на усилия сиделки вновь уложить его на подушку. Кто-то просил
Джимми покинуть палату... Тот не хотел уходить... Почему он видит все эти
странные и ненужные картины: снова мелькают лица санитарок, лицо мужа этой
сиделки, имена. Зачем ему их имена?
— Перестаньте вбивать мне в голову разную чушь, — потребовал Майкл.
Важно было лишь то, что произошло там, над океаном!
Неожиданно у него в руках оказалась ручка.
— Если вы будете вести себя очень тихо...
Едва он коснулся ручки, опять всплыл образ: сиделка достает эту ручку
из ящика стола на посту дежурного в коридоре. Майкл коснулся бумаги:
какой-то мужчина кладет блокнот в металлический шкафчик.
А тумбочка у кровати? Появилось лицо женщины, которая недавно вытирала
ее тряпкой; на тряпке полно микробов, принесенных из другой палаты. Потом
мимолетный образ какого-то мужчины, возящегося с приемником.
А сама кровать? Последней, кто на ней лежал, была миссис Уна Патрик,
умершая вчера в одиннадцать часов утра, раньше, чем он решил отправиться в
Оушен-Бич. Нет! Выбросить все это из головы! И вновь мимолетная картина: ее
тело в больничном морге.
— Я больше так не могу!
— Что случилось, Майкл? — спросил доктор Моррис — Расскажите мне.
В коридоре Джимми о чем-то спорил. Майкл услышал голос Стейси. Стейси и
Джимми были его лучшими друзьями.
Майкла била дрожь.
— Да, конечно, — шепотом ответил он доктору. — Я расскажу вам, но
только в том случае, если вы не будете мять и ощупывать меня.
Майкл в отчаянии поднес руки к голове и провел пальцами по волосам. К
счастью, он ничего не ощутил. Он снова погружался в сон. "Хорошо, — думал
он, — это произойдет так же, как и раньше: она окажется здесь и тогда я
пойму". Но даже в состоянии дремы Майкл отчетливо сознавал, что не знает,
кто она.
Но ему необходимо вернуться домой. Да, домой, после всех этих долгих
лет, в течение которых "домой" успело превратиться в некую фантазию.
— Вернуться туда, где я родился, — шептал Майкл, До чего трудно ему
сейчас говорить. Непреодолимо клонит в сон... — Если вы будете и дальше
пичкать меня лекарствами, клянусь, я вас убью.
Не кто иной, как его друг Джимми, принес ему на следующий день эти
кожаные перчатки. Майкл сомневался, что они помогут, но решил попробовать.
Его возбужденное состояние граничило с помешательством. Он без умолку
говорил, обращаясь ко всем подряд.
Когда журналисты звонили ему прямо в палату, он торопливо описывал им
"происходящее". Когда же они прорвались к нему в палату, Майкла было не
остановить. Он говорил без остановки, снова и снова подробно излагая свою
историю, и при этом снова и снова повторял:
— Я не могу вспомнить!
Ему давали различные предметы и просили коснуться их. Майкл прикасался
и рассказывал, что видит:
— Это не имеет никакого смысла.
Потом камеры выключили, и одновременно смолкли мириады электронных
звуков. Больничная администрация выпроводила журналистов. Майкл боялся
дотронуться даже до вилки или ножа Он перестал есть. Персонал больницы валом
валил в его палату, чтобы сунуть ему в руки тот или иной предмет.
Принимая душ, Майкл коснулся стены и опять увидел ту недавно умершую
женщину. Она провела в палате три недели. Майкл слышал, как она убеждала
невестку: "Я не хочу идти в душ. Неужели ты не понимаешь, что я больна?"
Но невестка все-таки заставила ее встать под душ... Вон из душевой
кабины, и поскорее! Изможденный, Майкл повалился на кровать и засунул руки
под подушку.
Когда он впервые натянул плотные кожаные перчатки, перед глазами
вспыхнуло несколько картин. Тогда он медленно потер руки одну о другую,
надеясь, что образы потускнеют. Какое-то время видения еще проносились перед
глазами, но уже не были четкими. В мозгу звенело от многочисленных имен.
Затем наступила тишина.
Майкл медленно потянулся к подносу с ужином и осторожно взял нож.
Что-то на миг возникло, но образ был бледный, немой, а вскоре и вовсе исчез.
Майкл поднес ко рту стакан, выпил молока. Только легкое мерцание перед
глазами. Прекрасно! Значит, фокус с перчатками удался! Задача лишь в том,
чтобы все движения были по возможности быстрыми.
И еще в том, чтобы поскорее убраться отсюда! Однако врачи не отпускали
его.
— Хватит с меня сканирования мозга, — настойчиво твердил Майкл. --
Мой мозг в превосходном состоянии. Это руки сводят меня с ума.
Все, кто его окружал, старались ему помочь: и доктор Моррис, и главный
врач, и друзья, и тетя Вивиан, которая часами сидела возле его постели. По
настоянию Майкла, доктор Моррис связался с бригадой "скорой помощи",
береговой охраной, службой по чрезвычайным ситуациям, а также с той
женщиной, которая возвращала Майкла к жизни, пока люди из береговой охраны
искали ее яхту. Словом, со всеми, кто мог помнить, говорил ли Майкл тогда
что-либо важное. Одного-единственного слова достаточно, чтобы взломать замки
его памяти.
Но оказалось, что никаких слов Майкл не произносил. Владелица яхты
сообщила: открыв глаза, он что-то пробормотал, но она не расслышала. По
мнению женщины, слово начиналось на букву "л". Возможно, чье-то имя. Вскоре
его забрала береговая охрана. В машине "скорой помощи" он стал буянить, и
ему пришлось сделать успокоительный укол.
Майкл все равно хотел поговорить со всеми этими людьми, особенно с
женщиной, приводившей его в чувство. Об этом он сказал тележурналистам,
пришедшим брать у него интервью.
Каждый вечер Джимми и Стейси засиживались в его палате допоздна. Каждое
утро приходила тетя Вивиан. Наконец пришла и Тереза, робкая, испуганная.
Она, видите ли, не выносит больничную обстановку и не может находиться среди
больных людей!
Майкл рассмеялся. Это же надо договориться до такого! Затем, поддавшись
импульсу, он не удержался — стянул перчатки и схватил Терезу за руку.
"Боюсь... не люблю тебя, ты теперь стал центром внимания... послать бы
все это подальше... не верю, что ты там утонул, это смешно... я хочу отсюда
уйти... прежде чем туда ехать, ты должен был мне позвонить..."
— Поезжай-ка домой, голубушка, — сказал ей Майкл.
Однажды во время тихого часа одна из сиделок сунула ему в руку
авторучку в серебряном корпусе. Майкл только что очнулся от крепкого сна.
Перчатки лежали на тумбочке.
— Назовите мне ее имя, — попросила сиделка.
— Я не знаю ее имени. Я вижу письменный стол.
— Постарайтесь.
— Красивый письменный стол из красного дерева, столешница обтянута
зеленым сукном.
— Но как зовут женщину, которая пользовалась этой ручкой?
— Эллисон.
— Правильно. А где она находится?
— Не знаю.
— Попробуйте еще раз.
— Говорю вам, я не знаю. Женщина дала вам эту ручку, вы положили ее в
сумочку, а сегодня утром достали. Это всего лишь образы, картинки. Я не
знаю, где эта женщина. Вы сидите в кафе и что-то рисуете этой ручкой на
бумажной салфетке. Вы думаете о том, чтобы показать ручку мне.
— Она умерла, не так ли?
— Говорю вам, я не знаю. Не вижу. Эллисон — это все, что я могу
сказать. Она писала этой ручкой список продуктов. Ради Бога, неужели вы
хотите, чтобы я перечислил вам, что туда входило?
— Вы должны видеть больше.
— А я не вижу!
Майкл натянул перчатки. Теперь ничто не заставит его снять их снова.
На другой день Майкл покинул больницу.
Три следующие недели были сплошным мучением, Майклу позвонили двое
служащих береговой охраны, а также один из водителей "скорой помощи", но
никто из них не смог ему помочь. Что касается его спасительницы, то женщина
не желала, чтобы где-либо упоминали ее имя. Доктор Моррис обещал выполнить
ее просьбу. Между тем береговая охрана сообщила прессе, что они не успели
записать ни название судна, ни его регистрационный номер. Один из
журналистов утверждал, что это прогулочная океанская яхта. Если так, сейчас
она вполне может находиться в другом полушарии.
К этому времени Майкл понял, что рассказал свою историю уже слишком
большому числу людей, Каждый популярный журнал в стране стремился напечатать
на своих страницах интервью с ним. Куда бы Майкл ни пошел, он повсюду
сталкивался с газетчиками или просто любопытными, норовившими сунуть ему в
руки бумажник или фотографию. Телефон звонил беспрерывно. У входной двери
громоздились груды писем. Хотя Майкл все это время "собирал чемоданы", он
никак не мог решиться на отъезд — вместо этого целыми днями пил ледяное
пиво, а когда оно недостаточно замораживало мысли, брался за бурбон.
Друзья Майкла старались не оставлять его в беде. Они по очереди
пытались успокоить его и отвлечь от выпивки, но все их усилия оказывались
безрезультатными. Стейси даже читала Майклу вслух, поскольку он не мог
читать сам... Майкл понимал, что уже довел всех до ручки.
А дело было в том, что мозг его лихорадочно работал, пытаясь все
расставить по полочкам. Если он не может вспомнить, то должен хотя бы
разобраться во всем, что связано с этим ужасным, потрясшим его до глубины
души происшествием. Но Майкл сознавал, что его мысли постоянно крутятся
вокруг "жизни и смерти", возвращаются к тому, что случилось "там". Он
размышлял о разрушении барьеров между жизнью и смертью как в популярном, так
и в серьезном искусстве. Неужели этою никто не замечает? Фильмы и книги
всегда рассказывают людям о происходящем. Чтобы понять, достаточно лишь
внимательно читать и смотреть. Сам он понял это еще до того, как все
случилось. Взять, например, фильм Бергмана "Фанни и Александр". Там мертвые
запросто приходят, гуляют и разговаривают с живыми. То же происходит в
"Чертополохе". И в драме "Шепоты и крик", где разговаривают восставшие
мертвецы. Есть даже какая-то комедия с подобным сюжетом. Да и вообще, в
фильмах легкого жанра такое случается весьма и весьма часто. Взять хотя бы
"Женщину в белом", где мертвая девочка появляется в спальне маленького
мальчика. А в "Джулии" с Миа Фэрроу героиню преследует мертвый ребенок,
гоняясь за ней по всему Лондону.
— Майкл, ты просто чокнутый, — говорили ему друзья.
— А вы разве не видите, что речь об этом идет не только в фильмах
ужасов? Это происходит во всем нашем искусстве. Кто-нибудь из вас читал
"Белый отель"? Так вот, повествование там продолжается и после смерти
героини, события происходят уже в загробном мире... Говорю вам, что-то
должно случиться. Барьер рушится. Я сам говорил с мертвыми и потом вернулся.
На каком-то подсознательном уровне мы все понимаем, что барьер трещит.
— Майкл, тебе нужно успокоиться. Эта история с твоими руками...
— Да оставьте вы в покое мои руки!
Но, что греха таить, Майкл действительно чокнутый. И таковым намерен
оставаться. Ему нравится быть чокнутым. Майкл позвонил и заказал очередную
упаковку пива. Тете Вив не придется ни за чем выходить. К тому же у него
припрятан неплохой запас "Гленливет Скотч" и еще больший запас "Джека
Дэниелса". Так что он может не просыхать до самой смерти. Никаких проблем.
По телефону Майкл ликвидировал в конце концов и свою компанию. Когда он
попытался вновь заняться делом, его сотрудники без обиняков велели ему
отправлялся домой. Они не смогли работать под его нескончаемую болтовню.
Майкл перескакивал с темы на тему. Вдобавок там же болтался репортер,
упрашивавший Майкла продемонстрировать свои способности ради какой-то
женщины из округа Сонома... Существовала еще одна особенность, которая тоже
мучила его и о которой он не мог никому рассказать. Майкл ощущал
эмоциональное воздействие людей независимо от того, касался он их или нет.
Нечто похожее на спонтанную телепатию. Не нужно было даже снимать
перчатки, Майкл получал не информацию — просто сильное эмоциональное
впечатление, говорившее о симпатии, антипатии, правде или лжи. Иногда он так
глубоко погружался в этот поток, что видел лишь движение губ человека — а
слов не слышал вообще.
Столь тесная близость — если это подходящее название для такого рода
явления — угнетала его до глубины души.
Майкл отказался от всех контрактов, в один день передав их другим
фирмам, проследил за тем, чтобы все его сотрудники получили другую работу, и
закрыл свой небольшой магазин на Кастро-стрит, торговавший предметами
викторианской эпохи для оформления интерьеров.
Теперь можно было оставаться дома, лежать в комнате с задернутыми
шторами и пить. Тетя Вив готовила в кухне, что-то напевая, но есть Майклу не
хотелось.
Пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей, он время от времени брал в руки
"Давида Копперфильда". В самые худшие моменты своей жизни Майкл всегда
отправлялся в какой-нибудь дальний уголок земного шара и читал "Давида
Копперфильда". Этот роман был легче и по стилю, и по содержанию, чем
"Большие надежды" — самое любимое его произведение. Но сейчас Майкл понимал
прочитанное лишь потому, что знал роман практически наизусть.
Тереза отправилась на юг Калифорнии, навестить брата, Майкл знал, что
это ложь. Он не подходил к телефону, просто прослушал ее сообщение на
автоответчике. Что ж, прекрасно. Всего наилучшего.
Когда из Нью-Йорка позвонила Элизабет, его прежняя подруга, он говорил
с ней, пока не вырубился. На следующее утро она позвонила снова и заявила,
что он должен обратиться к психиатру, пригрозив, что бросит работу и
немедленно прилетит, если он откажется пойти к врачу. Майкл согласился.
Солгал, чтобы она отстала. Никуда он не пойдет.
Ему не хотелось ни с кем откровенничать — объяснять, насколько
обострены сейчас все его чувства, а тем более рассказывать о руках.
Единственное, о чем ему хотелось говорить, так это о видениях. Но разговоры
о падающем занавесе, разделяющем живых и мертвых, никого не интересовали.
Как только тетя Вив отправлялась в постель, Майкл приступал к изучению
обретенной им силы прикосновения. Неторопливо прикасаясь к тому или иному
предмету, он уже мог рассказать о нем многое. А если Майкла интересовал
конкретный вопрос, то есть он придавал своей силе направленность, полученная
информация была поистине исчерпывающей. Но возникающие при этом ощущения,
все эти внезапно вспыхивающие в мозгу образы вызывали лишь раздражение. Если
и существовала причина, по которой ему была дарована такая восприимчивость,
эта причина позабылась вместе с видением и осознанием цели, обусловившей его
возвращение в жизнь.
Стейси принесла ему книги о людях, которые, как и он, однажды тоже
умерли, но потом вернулись к жизни. В больнице доктор Моррис рассказывал
Майклу о трудах на эту тему — классических исследованиях "опыта на грани
смерти", проводимых Муди, Ролингсом, Сэйбомом и Рингом. Преодолевая пьяное
оцепенение, возбуждение, полную неспособность надолго сосредоточиться на
чем-либо, Майкл заставил себя прочитать некоторые из работ.
Да, все очень знакомо! Все правда! Да, он тоже поднимался высоко над
телом, и это не было сном. Только он не видел прекрасного света, его не
встречали дорогие сердцу люди, отошедшие в мир иной. Он не был допущен в рай
небесный, полный цветов и удивительных красок. С Майклом происходило нечто
совершенно иное. Его перехватили на полпути и заставили осознать, что ему
предначертано выполнить некую весьма трудную, но чрезвычайно важную задачу и
что от результата его миссии зависит очень многое.
Рай... Единст...
