Феликс Дан. Схватка за Рим
страница №2
... вельхам. Верьмне, она слепа... Слепа в такой же степени, быть может, как и моя любовь к
ним.
Король вздохнул и замолчал.
— Зачем ты себя мучишь? — спросил Гильдебранд.
— Нет, я хочу подвести итог. Я знаю, что мое государство, дело всей
моей жизни, полной трудов и славы, может пасть, легко пасть. И падет, быть
может, по моей вине, — вследствие моего великодушия к римлянам. Пусть будет
так. Ничто человеческое не вечно, а обвинение в благородной доброте я готов
принять на себя. Но в одну бессонную ночь, когда я по обыкновению обдумывал
и взвешивал опасности, грозящие моему государству, в душе моей вдруг
восстало воспоминание об иной моей вине: уже не излишняя доброта, не
стремление к славе, это было кровавое насилие. И горе, горе мне, если народ
готов должен погибнуть в наказание за преступление их короля Теодориха!...
Его, его образ восстал передо мною.
Больной говорил с усилием и при последних словах вздрогнул.
— Чей образ? О ком ты думаешь? — прошептал, нагибаясь к нему,
Гильдебранд.
— Одоакр! — шепотом же ответил король.
[*Одоакр — один из германцев, бывших на службе у римского императора.
В г. н.э. он свергнул последнего римского императора и овладел короной Рима.
Впоследствии Теодорих победил его и отнял корону Италии.]
Гильдебранд опустил голову. Наступило тяжелое молчание. Наконец,
Теодорих прервал его:
— Да, старик, моя рука, — ты знаешь это, — поразила могучего героя,
поразила во время пира, когда он был моим гостем. Горячая кровь его брызнула
мне прямо в лицо, и ненависть, бездонная ненависть светилась в его
потухающих глазах. И вот, несколько месяцев назад, ночью передо мной встал
его окровавленный, бледный, гневный образ. Лихорадочно забилось мое сердце,
и ужасный голос сказал мне: "За это кровавое преступление твое царство
падет, и твой народ погибнет".
Снова наступило молчание. На этот раз его прервал Гильдебранд:
— Король, что ты мучишь себя, точно женщина? Разве ты не убил сотни
людей своей рукой, а твой народ много тысяч по твоему приказанию? Разве мы
не выдержали тридцати битв, когда спускались сюда с гор? Разве мы не шли в
потоках крови? Что в сравнении с этим кровь одного человека? Припомни
только, как было дело. Четыре года боролся он с нами. Два раза ты и весь
твой народ были на краю гибели из-за него! Голод, меч и болезни истребляли
твой народ. И наконец, упорная Равенна сдалась: измученный голодом враг
лежал у ног твоих. И вдруг ты получаешь предостережение, что он замышляет
измену, хочет снова начать ужаснейшую борьбу, и не позже, как в следующую же
ночь. Что тебе оставалось делать? Открыто поговорить с ним? Но ведь если он
был виновен, то это не помогло бы. И вот ты смело предупредил его и сделал с
ним вечером то, что он хотел сделать с тобой ночью. Одним этим поступком ты
спас свой народ, предохранил его от новой отчаянной борьбы. И как же
воспользовался ты своей победой? Ты пощадил всех его сторонников и дал
возможность вельхам и готам прожить тридцать лет, как в царствии небесном. А
теперь ты мучишь себя за это? Да ведь два народа всю вечность будут
благодарить тебя за него! Я готов был бы семь раз убить его!
Старик умолк, глаза его блестели, он имел вид разгневанного великана.
Но король покачал головой.
— Нет, старик, нет, все это ничто. Сотни раз повторял я это себе,
говорил гораздо красноречивее, убедительнее, чем ты. И ничто не помогает. Он
был герой, единственный равный мне! И я умертвил его, не имея даже
доказательств его вины. Из недоверчивости, зависти, — да, надо сознаться,
— из страха еще раз сразиться с ним. Это было, и есть, и навсегда останется
преступлением. И никакие уловки не могли успокоить меня. Тяжелая тоска
овладела мною. С той ночи образ . его беспрестанно преследовал меня и во
время пира, и в совете, на охоте, в церкви, на яву и во сне. Тогда Кассиодор
стал приводить ко мне епископов, священников. Но они не могли помочь мне.
Они слушали мою исповедь, видели мое раскаяние, мою веру и прощали мне все
грехи. Но я не находил покоя, и хотя они прощали меня, но я сам не мог
простить себе. Не знаю, быть может, это говорит во мне старый дух моих
языческих предков, но я не могу скрыться за крестом перед тенью убитого
мною: Я не могу поверить, что кровь безгрешного Бога, умершего на кресте,
смоет с меня мое кровавое преступление. Лицо Гильдебранда засветилось
радостью.
— Вот и я — ты ведь знаешь — никогда не мог поверить этим попам.
Скажи, о скажи, ведь ты веришь еще в Одина и Тора? Они помогли тебе? Король
с улыбкой покачал головой.
[*Языческие боги древних германцев. **Валгалла — чертог бога Одина,
где пируют воины, погибшие в сражениях.]
— Нет, мой старый, неисправимый язычник. Твоя Валгалла уже погибла.
Слушай, что помогло мне. Вчера я отослал прочь епископа и глубоко погрузился
сам в себя, я всею душой молился Богу, и мне стало спокойнее. И видишь,
ночью я спал так хорошо и крепко, как много месяцев уже не спал. И когда я
проснулся, во мне уже не было прежней тоски. На душе у меня было легко и
ясно. Я думал: преступление совершено мною, и никакое милосердие, никакое
чудо Господа не может уничтожить его. Хорошо, я должен понести наказание. И
если Он — гневный Бог Моисея, то Он отомстит за Себя и накажет не только
меня, но и дом мой до седьмого колена. И я подчиняюсь, я и мой род, этому
гневу Божию. Если Он даже и погубит всех нас, Он будет справедлив. Но именно
потому, что Он справедлив, Он не может наказывать за мою вину весь
благородный народ готов. Он не может погубить их из-за преступления их
короля. Нет, Он этого не сделает. И если когда-либо народ этот и погибнет,
то я чувствую, что он погибнет не из-за моего поступка. За свое же
преступление я предаю себя и весь свой дом мести Бога. И в душу мою снизошел
мир, и теперь я могу умереть спокойно.
Он умолк. Гильдебранд поцеловал руку, поразившую Одоакра.
— Это было мое прощанье и благодарность тебе за твою пятидесятилетнюю
верность. Теперь остаток моей жизни посвятим нашему народу готов. Помоги мне
подняться — не могу же я умереть, лежа на подушках. Подай мне вооружение. И
не перечь! Я так хочу и могу.
Гильдебранд должен был повиноваться. Король с его помощью встал с
постели, набросил на плечи широкую пурпуровую мантию, опоясался мечом, надел
на голову шлем с короной и, опираясь на длинное копье, стал, прислонясь
спиною к одной из колонн посреди комнаты.
— Теперь позови мою дочь и Кассиодора. И всех, кто там есть.
ГЛАВА VII
Гильдебранд отдернул занавес, отделявший комнату короля от соседней, и
все, бывшие там, — туда явилось еще много готов и римлян — с удивлением
увидели спокойно стоявшего короля. С благоговейным молчанием приблизились
они к больному.
— Дочь моя, — сказал он, — готовы ли уже письма в Византию,
извещающие о моей кончине и о вступлении на престол моего внука?
— Да, отец, вот они, — ответила Амаласунта, протягивая ему три
письма. Король начал читать.
— Императору Юстину. Второе — его племяннику Юстиниану. Конечно, ведь
он скоро будет носить корону. Он и теперь уж управляет всем. Писал Кассиодор
— я вижу уже по прекрасному слогу. Но что это? — и открытый лоб короля
наморщился — "... прося принять мою молодость под вашу императорскую
защиту". Защиту? Это слишком. Горе вам, если вас будет защищать Византия!
Вычеркни эту фразу и поставь вместо нее: "полагаясь на вашу дружбу". Этого
достаточно для внука Теодориха. — И он отдал письмо Кассиодору. — А кому
же это третье? "Феодоре, благородной супруге Юстиниана". Как! Танцовщице из
цирка? Бесстыдной дочери усмирителя львов?
И глаза его засверкали.
— Но она будет скоро императрицей и имеет огромное влияние на своего
супруга, — заметил Кассиодор.
— Нет, дочь Теодориха не может писать женщине, которая попрала женский
стыд. — И он разорвал письмо и бросил клочки на пол.
— Что же, мой храбрый Витихис, будешь ты делать после моей смерти? --
обратился он к одному из бывших тут готов.
— Я буду обучать пехоту в Триденте.
— Никто лучше тебя не сделает этого. А ведь ты до сих пор не высказал
мне своего желания, ведь помнишь, после борьбы с гепидами я обещал тебе
исполнить всякую твою просьбу. Что ж, у тебя и до сих пор нет желания,
которое я мог бы исполнить?
— Да, король, теперь есть.
— Наконец-то! Я очень рад. Говори же, в чем дело.
— Сегодня должен подвергнуться пытке один несчастный тюремный сторож
за то, что не захотел пытать одного обвиненного. Король, освободи этого
человека: пытка постыдна.
— Тюремный сторож свободен, и с этого часа пытка уничтожается в
государстве готов. Кассиодор, позаботься об этом. Храбрый Витихис, дай мне
твою руку. И чтобы все знали, как глубоко уважаю я тебя, я дарю тебе своего
Валладу, этого благородного золотистого коня. Возьми его в память этого часа
вечной разлуки. И если когда-либо ты будешь в опасности, сидя на нем, или он
откажется повиноваться тебе, — тут король нагнулся к графу и очень тихо
сказал, — прошепчи ему на ухо мое имя... А кто будет охранять Неаполь?
Этому дружелюбному, жизнерадостному народу надо дать такого же веселого и
мягкого начальника.
— Начальником гавани Неаполя будет молодой Тотила, — ответил
Кассиодор.
— Тотила! Этот лучезарный мальчик, любимец богов! Ни одно сердце не
устоит против него. Впрочем, сердца этих вельхов! — Король вздохнул и
продолжал. — А кто будет оберегать Рим и сенат?
— Вот этот благородный римлянин, Цетег Цезарий, — ответил Кассиодор,
делая Цетегу знак приблизиться.
— Цетег? — повторил король. — Я его знаю. Взгляни на меня, Цетег.
Неохотно поднял римлянин свои глаза и быстро снова опустил их под
проницательным взором короля. Но, собравшись с силами, он снова поднял их и
хотя с трудом, но внешне спокойно выдержал проникающий в глубину души взгляд
Теодориха.
— Мне было жаль, Цетег, что такой способный человек, как ты, так долго
держался в стороне от дел, от меня. И это было опасно. Но, быть может, еще
опаснее, что ты именно теперь принимаешься за дело.
— Не по своей воле, о король! — ответил Цетег.
— Я ручаюсь за него! — вскричал Кассиодор.
— Молчи, друг. Здесь, на земле, никто не может ручаться за другого.
Едва ли даже и за себя. Но, — продолжал он, обращая снова пристальный
взгляд на Цетега, — но эта гордая голова, эта голова Цезаря — не предаст
Италию в руки Византии. — Затем, быстро схватив руку римлянина, король
продолжал. — Слушай, что я предсказываю тебе. Ни одному римлянину не
удастся овладеть короной Италии. Молчи, не противоречь. Я предостерег
тебя... Что это за шум? — спросил он, быстро обращаясь к дочери, которая в
эту минуту отдавала какое-то приказание римлянину, принесшему ей некое
известие.
— Ничего, король, ничего важного, мой отец, — ответила Амаласунта.
— Как? Тайны предо мною? Ты хочешь властвовать уже при жизни моей? Я
слышу там чужую речь. Откроите дверь!
Занавес, отделявший соседнюю комнату, был отдернут, и все увидели там
несколько человек, маленького роста, в высоких остроконечных шапках, в
странной одежде и с длинными овечьими шубами, наброшенными на плечи.
Очутившись так внезапно перед лицом короля, они в страхе, мгновенно, точно
сраженные молнией, бросились на колени.
— А, послы аваров. Разбойничьи шайки, живущие на восточной границе
нашей. Принесли ли вы свою годовую дань?
— Государь, мы принесли ее на этот раз — меха, шерстяные ткани, мечи,
щиты. Вот они. Но мы надеемся, что на следующий год... Мы хотели
взглянуть...
— Не ослабел ли король от старости? — прервал их Теодорих. — Вы
надеялись, что он уже умер? И что мой наследник не сможет справиться с вами?
Ошибаетесь, шпионы!
И он взял один из мечей, которые послы разложили перед ним, разломил
его в руках и бросил куски к ногам послов.
— Дрянные мечи делают авары, — спокойно сказал он. — А теперь,
Аталарих, наследник мой, подойди сюда. Они не верят, что ты можешь носить
мою корону. Покажи им, как ты владеешь моим копьем.
Юноша быстро подошел. Яркая краска покрыла бледное лицо его. Он взял
тяжелое копье своего деда и с такой силой ударил им о щит, который послы
повесили на одном из деревянных столбов в зале, что оно насквозь прокололо
щит.
С гордостью положил король левую руку на голову внука и сказал послам:
— Ступайте же и сообщите своим, что вы видели здесь. Занавес был снова
задернут, и пораженные авары вышли.
— Теперь дайте мне чашу с вином. Нет, не смешивайте с водою. — И он
оттолкнул греческого врача. — Дайте цельного вина, по обычаю германцев!
Благодарю, старый Гильдебранд, за этот кубок и за всю твою верность. Пью за
благо готов!
И он медленно осушил чашу. Но тут вдруг неожиданно быстро, как молния,
наступило то, что предсказывали врачи: он покачнулся, схватился рукой за
грудь и упал на руки старого Гильдебранда, который медленно опустил его на
пол, положив голову его себе на грудь. С минуту все молчали, притаив
дыхание. Но король не шевелился, и Аталарих с громким плачем бросился на
труп деда.
КНИГА II
Аталарих
ГЛАВА I
Как только Теодорих умер, Цетег, не теряя ни минуты, бросился в Рим.
Весть о кончине короля еще не достигла Великого города. Прежде всего он
созвал всех знатнейших патрициев в сенат, объявил о вступлении на престол
Аталариха и, не дав им времени опомниться, потребовал немедленной клятвы в
верности новому королю и его матери-регентше. Здание сената он распорядился
окружить большим отрядом вооруженных готов, длинные копья их были прекрасно
видны из окон, и сенаторы принесли клятву.
Тогда, приказав страже никого не выпускать из здания, он отправился в
амфитеатр, куда уже были собраны простые граждане Рима. В горячей,
воодушевленной речи начал он убеждать их признать власть Аталариха. Он
перечислил им все благодеяния Теодориха, обещал такое же кроткое правление и
со стороны Аталариха и его правительницы-матери, указал на то, что вся
Италия и даже знатные римляне уже присягнули ему, и наконец, что первой
правительственной мерой Амаласунты является указ о даровой раздаче хлеба и
вина всему бедному населению Рима. В заключение он объявил о семидневных
состязаниях в цирке за его счет: играми он желает отпразновать вступление
Аталариха на престол и свое назначение префектом Рима. Тысячи голосов в
восторге прокричали имена Аталариха и Амаласунты, но еще громче — имя
нового префекта. После этого народ разошелся вполне довольный, патриции были
выпущены из сената, и Рим подчинился готам. Цетег возвратился домой и сел
писать сообщение Амаласунте. Но едва он начал, как услышал торопливые шаги.
Быстро спрятав в ящик стола начатое письмо, префект встал и пошел навстречу
гостям.
— А, освободители отечества! — улыбаясь, приветствовал он их.
— Бесстыдный изменник! — вскричал в ответ Лициний, вынимая меч из
ножен.
— Нет, подожди, пусть оправдывается, если может, — прервал Сцевола
своего горячего друга, удерживая его руку.
— Конечно, пусть оправдывается. Мог ли он отпасть от дела святой
церкви! — подтвердил Сильверий, взгляд которого выражал полное недоумение.
— Мог ли! — вскричал Лициний. — Да разве он не изменил нам, разве не
привел народ к присяге новому королю, разве...
— Разве не запер триста знатнейших патрициев в сенате, точно мышей в
мышеловке? — продолжал в его тоне Цетег.
— Да он смеется над нами! Неужели вы стерпите это? — задыхаясь от
гнева, вскричал Лициний.
Даже Сцевола побледнел.
— Ну, а что бы вы сделали, если бы вам дали возможность действовать?
— спокойно спросил их Цетег.
— Как что? — ответил Лициний. — То, о чем мы, о чем ты же сам
столько раз говорил с нами: как только придет весть о смерти Теодориха,
тотчас перебить всех готов в городе, провозгласить республику...
— Ну, и что дальше?
— Как что? Мы добились бы свободы!
— Вы навеки убили бы всякую надежду на свободу! — крикнул Цетег,
меняя тол. — Вы смотрите и на коленях благодарите меня. Он вынул из стола
документ и подал его удивленным гостям.
— Да, — продолжал он, — читайте. Враг был предупрежден и
подготовился. Не сделай я того, что сделал, — в эту минуту у северных ворот
Рима стоял бы граф Витихис с десятью тысячами готов, завтра утром в устье
Тибра вступил бы Тотила с флотом из Неаполя, а у восточных ворот стоял бы
герцог Тулун с двадцатитысячным войском. Ну, а если бы хоть один волос упал
с головы какого-либо гота, что было бы с Римом?
Все трое молчали пристыженные.
Наконец, Сильверий подошел к нему, раскрыв объятия.
— Ты спас всех нас, ты спас церковь и государство! Я никогда не
сомневался в тебе!
— А я сомневался, — с благородным чистосердечием произнес Лициний. --
Прости, великий римлянин. Но с этой минуты это копье, которое должно было
пронзить тебя сегодня, навеки в твоей власти.
Он и Сцевола вышли из комнаты.
— Префект Рима, — сказал тогда Сильверий, — ты знаешь, я был
честолюбив и стремился захватить в свои руки не только духовную власть, но и
светскую. С этой минуты я отказываюсь от последней. Ты будешь вожаком, я
повинуюсь тебе. Обещай только свободу римской церкви — свободное избрание
папы.
— Конечно, конечно, — ответил Цетег.
Священник вышел с улыбкой на губах, но с тяжестью на сердце.
"Нет, — подумал Цетег, глядя вслед уходящим, — нет, не вам
низвергнуть тирана — вы сами в нем нуждаетесь!"
Этот день был решительным в жизни Цетега, почти против воли он был
поставлен в такое положение, о котором никогда даже не думал, которое иногда
представлялось его уму только в смутных, туманных мечтаниях. Он увидел себя
в эту минуту полным хозяином положения: обе главные партии — готское
правительство и заговорщики катакомб — были в его руках. И в груди его
вдруг со страшной силой проснулась страсть, потребность повелевать, быть
первым, силой своего ума и энергии побеждать все, подчинять всех людей. Этот
давно уже ко всему равнодушный, холодный, как лед, человек почувствовал
вдруг, что и для него еще может в жизни найтись цель, ради которой можно
отдать все силы и даже жизнь, и эта цель — быть императором Западной
империи, императором всего римского мира.
Несколько месяцев назад, когда Сильверий и Рустициана тоже едва не
против его воли привлекли его в заговор, эта мысль, точно мечта, тень,
пронеслась в уме его. Но тогда он только смеялся над ней: он — император и
восстановитель римского мирового государства! А почва Италии дрожит под
ногами сотен тысяч готов, и на престоле в Равенне прочно сидит Теодорих,
самый великий из королей варваров, слава которого наполнила весь мир. И если
бы даже удалось сломить власть готов, то два государства — народ франков и
Византия — тотчас протянут свои жадные руки за богатой добычей, два царства
против одного человека! Он стоял одиноким столпом среди своего народа. Он
хорошо знал и глубоко презирал своих соотечественников, недостойных потомков
великих предков. Как смеялся он над грезами Лициния, Сцеволы и им подобных,
что хотели восстановить времена республики с такими людьми!
Да, он был одинок. Но это-то и привлекало гордого честолюбца, и теперь,
в минуту, когда три заговорщика уходили от него, мечты обратились в твердую
решимость. Скрестив руки, быстро ходил он взад и вперед по комнате, точно
лев в клетке, и говорил сам с собой:
"Да, имея за собой сильный народ, было бы нетрудно выгнать готов и не
допустить франков и греков. Это мог бы сделать и другой. Но выполнить .это
громадное дело одному, совершенно одному, с людьми без ума и воли, которые
больше мешают, чем помогают, — одному обратить этих рабов в римлян, во
властелинов земли, — это цель, ради которой стоит потрудиться. Создать
новый народ, новое время, новый мир, одному, совершенно одному, только силой
своего ума и воли, — этого не совершил еще ни один смертный. Да, Цетег, вот
цель, для которой стоит жить и умереть. Уже одно стремление к такой цели
делает бессмертным, и упасть с такой высоты — прекрасная смерть. Итак, за
дело, с этой минуты — все мысли, все чувства посвящу ему. Благо мне, — я
снова знаю, зачем живу!"
ГЛАВА II
Цетег принялся за дело. Чтобы повелевать Италией, сделаться ее
императором, необходимо привлечь на свою сторону Рим. И префект легко достиг
этого: высшее сословие почитало его, как главу заговорщиков, над
духовенством он властвовал через Сильверия, который был правой рукой папы и
имел полное основание ожидать, что по смерти этого больного старика сам
будет избран его преемником. Низший класс он привлек своей щедростью, часто
раздавая хлеб, устраивая любимые зрелища, но еще больше величественными
предприятиями за счет готского правительства, которые доставляли постоянную
работу многим тысячам населения. Работы эти имели целью укрепить "Вечный
город", возобновить полуразвалившиеся от времени стены его, рвы и все
остальное. Он сам составил прекрасный план этих укреплений и сам лично
следил за тем, чтобы он был выполнен в точности.
Но для борьбы с готами и Византией недостаточно было только укрепить
город, надо было иметь и защитников его — солдат. При Теодорихе римляне не
принимались в войска, а в последнее время, после казни Боэция и Симмаха, им
было запрещено даже иметь оружие. Конечно, Цетег не мог надеяться, что
Амаласунта, вопреки воле своего великого отца и в ущерб готам, разрешит ему
набрать войско из римлян. Но он нашел выход: попросил, чтобы она разрешила
ему набрать самый незначительный отряд — всего в две тысячи человек — из
римлян. Такой отряд, понятно, не мог бы быть опасным для власти готов, но
римляне были бы так глубоко благодарны ей за эту тень доверия к ним, за этот
намек на то, что и они принимают участие в защите Рима. Получив это
разрешение, префект набрал две тысячи воинов, снабдил их прекрасным оружием
и, как только они научились владеть им, отпустил их, а на их место набрал
другие две тысячи, которые также, как только научились владеть оружием, были
заменены новыми. Каждый раз отпускаемые люди получали "на память" полное
вооружение, которое покупалось за счет префекта. Таким образом, хотя налицо
в Риме было всегда только две тысячи воинов из римлян, но префект мог в
любую минуту иметь большое, хорошо вооруженное и обученное войско, которое
притом было вполне предано ему, потому что все знали, что префект за свой
счет покупает им вооружение и удваивает жалование.
В то же время он поддерживал сношения и с Византией: старался
обеспечить себе на случай нужды ее помощь, но вместе с тем заботился о том,
чтобы византийское войско не было настолько сильным, чтобы победить самих
римлян или остаться в Италии против его воли.
С другой стороны, он всеми силами старался ослабить могущество готов:
он уверял правительство в полной безопасности и тем усыплял его
бдительность, поддерживал борьбу партий среди готов. А партий у них было
достаточно, самой сильной была партия могущественных Балтов, во главе
которых стояли три герцога: Тулун, Ибба и Пинта; мало уступали Балтам
Вользунги, во главе которых стоял герцог Гунтарис и граф Арагад; много было
и других, которые неохотно уступали первенство Амалам. Кроме того, многие
были недовольны тем, что престол занят ребенком, за которого правит женщина.
Наконец, была сильная партия недовольных долгим миром, скучавших без войны;
были также готы, недовольные мягким отношением правительства к римлянам. И
только очень небольшое число лучших, самых благородных из готов поддерживало
правительницу в ее стремлении поднять умственный уровень народа до высоты
римлян.
Цетег старался, чтобы Амаласунта осталась во главе государства: при ее
слабом, женском управлении недовольство и дробление на партии должно было
увеличиться, и сила народа вместе с тем, падать. Больше всего боялся он,
чтобы во главе готов не стал какой-либо энергичный, сильный человек, который
сумел бы объединить силы. Вот почему его иногда сильно заботили проявления
самостоятельности Аталариха, и он решил, что, если так пойдет дальше,
придется устранить его с пути.
На Амаласунту он имел теперь безграничное влияние. Эта женщина, богато
одаренная, с громадным честолюбием, хотела показать, что она может управлять
государством не хуже самого способного мужчины. Это желание было в ней
развито до болезненности.
У Теодориха не было сына, и ей часто еще в детстве приходилось слышать
из уст отца и его приближенных сожаление о том, что у короля нет
наследника-сына. Девочку оскорбляло то, что ее не считали способной носить
корону, и горько плакала княжна о том, что она — не мальчик.
Шли годы, она росла, вей при дворе удивлялись ее необыкновенным
способностям, чисто мужскому уму, мужеству, — и это не было лестью.
Амаласунта действительно была одарена необычайно, но жалобы отца о том, что
у него нет сына, все не прекращались и по-прежнему оскорбляли ее. Теперь она
уже не плакала, а поставила себе целью показать, что женщина может заменить
мужчину. Брак ее с герцогом Эвтарихом, одним из Амалов, не был счастлив:
княгиня не любила своего мужа и крайне неохотно подчинялась ему, хотя он был
очень даровитый человек. Он рано умер. Оставшись вдовой, она вздохнула
свободно и, сгорая от честолюбия, решила после смерти отца стать опекуншей
своего сына и правительницей. В ожидании власти эта холодная женщина почти
спокойно перенесла смерть отца.
За управление государством она принялась с величайшим рвением: ей все
хотелось сделать самой, одной, она не выносила ничьего совета, отдалила даже
преданного Кассиодора. Только одного человека слушала она охотно, одному
только доверяла — Цетегу. Он постоянно удивлялся ее мужскому уму и,
кажется, не осмеливался даже подумать о том, чтобы влиять на нее, все его
старания были, по-видимому, направлены только к тому, чтобы в точности
исполнять ее распоряжения, планы. Ей и в голову не приходило, что хитрый
римлянин умел всегда устроить так, что его мысли и желания она считала
своими. Под его влиянием она отдалила от двора знатных готов, друзей ее
отца, и окружила себя греками и римлянами, деньги, назначенные на
приобретение военных кораблей, лошадей и вооружения для войска, она
употребляла на укрепление и украшение Рима, — словом, под его влиянием она
все более отдалялась от своего народа и все глубже ослабляла силу
государства.
ГЛАВА III
Чтобы поддержать свое влияние на королеву, Цетег должен был часто
бывать при дворе, а это вредило его делам в Риме. Поэтому он решил поместить
при дворе кого-нибудь из преданных ему людей, кто бы слепо подчинялся ему,
действовал всегда в его пользу и сообщал все, что случилось при дворе.
Наиболее подходящей в этом случае личностью была Рустициана, вдова Боэция.
Убедить королеву дозволить ей жить при дворе было легко, гораздо труднее
было уговорить Рустициану принять эту милость. Долго все старания Цетега
были напрасны, пока, наконец, ему не помог случай.
До казни своего отца и мужа Рустициана жила при дворе в Равенне. Дочь
ее Камилла провела там вое свое детство. Когда Боэций был казнен, семья его
подверглась преследованию: два сына его, Северий и Аниций, были заключены в
тюрьму и приговорены к казни, но потом Теодорих заменил казнь изгнанием, и
они уехали в Византию, где старались вооружить императора против готов. А
Рустициана с Камиллой бежали в Галлию, где жили у одного из друзей
казненного. Потом они получили позволение вернуться в Италию, но все
имущество их было отобрано в казну. Они поселились вблизи Рима, в доме
бывшего своего вольноотпущенного Корбулона.
Наступило лето. Все состоятельные жители города выехали за город,
Рустициана же должна была оставаться в душном, тесном городском домике, — о
вилле ей и думать было нечего. Но вот однажды Корбулон явился к ней и с
замешательством сказал, что ему удалось купить за малую цену домик в горах.
Конечно, этот крохотный домишко нельзя сравнивать с роскошными виллами,
которыми владела раньше его госпожа. Но все же там нет пыли, и воздух в
горах такой свежий, чистый, а около домика есть несколько деревьев и сад,
где можно посадить цветы. И он думает, что госпоже будет приятнее провести
лето там, чем в душном, пыльном городе. Рустициана и дочь ее были очень
тронуты вниманием этого простого человека и обрадовались возможности
подышать свежим воздухом. В тот же день они собрались и отправились в горы.
Камилла ехала впереди, верхом на муле, Корбулон вел животное за повод. Они
подъехали к горе, на склоне которой стоял домик, — оставалось только
подняться на лесистую вершину, и он будет виден, как на ладони.
Добрый старик заранее представлял себе, как обрадуется дочь его
госпожи, когда он укажет ей домик. Вот они уже и на вершине горы, но... что
это? Корбулон сначала в смущении протер себе глаза, потом рассеянно
оглянулся кругом, точно желая убедиться, что он не заблудился. Но нет, вот
на опушке леса стоит огромная статуя Терминуса, древнего бога границ. А
вправо от него должен быть купленный им домик и две грядки капусты и репы
подле него. А между тем, ни домика, ни капусты нет, вместо них расстилается
чудный парк, с роскошными клумбами чудных цветов, с прекрасными статуями,
фонтанами, беседками. Дом был, но он также мало походил на тот, что купил
Корбулон, как эти чудные клумбы — на его грядки репы и капусты. И откуда
все это взялось?
Камилла же в восторге вскричала:
— О Корбулон, да ведь этот сад устроен совершенно также, как при
дворце в Равенне, только он меньше! Какая прелесть!
И она погнала мула. Подъехав к дому, она быстро обежала аллеи сада,
клумбы, и чем дольше она осматривала его, тем более находила всюду сходства
с громадным садом при дворце в Равенне. В доме она заметила тоже сходство со
старым. Особенно ее комната: те же занавесы, та же мебель, картины,
статуэтки, вазы. Какая прелесть и какое приятное воспоминание!
— О Корбулон, как мог ты построить все это? — спросила она.
Но Корбулон ничего не понимал — одно ясно, что здесь совершено
колдовство!
— Вот идет хромой Каппадокс! Слава Богу, хоть он не околдован! Он все
объяснит нам!.. Эй, Каппадокс, ступай скорее сюда, объясни, что тут было?
Хромой великан приблизился и рассказал:
— Несколько недель назад, когда ты, мой господин, прислал меня сюда,
чтобы приготовить дом для матроны [* Матронами в Риме назывались знатные
дамы.], явился какой-то знатный римлянин с целой толпой рабов и громадными
телегами, нагруженными до верха. Он спросил меня, это ли та вилла, которую
Корбулон купил для вдовы Боэция, и когда я ответил: "Эта", он заявил, что он
— главный смотритель садов в Равенне, что один знатный римлянин, старый
друг Боэция, желает позаботиться о семье казненного и поручил ему устроить и
украсить эту виллу. Но, опасаясь преследования со стороны тирана, друг этот
не хочет открывать своего имени. Затем закипела работа. Он скупил все
ближайшие участки земли, развел сад, вырыл пруд, устроил фонтаны, беседки,
выстроил дом. Я сначала боялся, думая: "А что если за все это придется
расплачиваться моему господину? Несдобровать мне тогда!" И несколько раз
хотел я дать тебе знать, что тут делается. Но римлянин частью лаской, частью
силой не пускал меня отсюда, говорил, что все это должно быть сюрпризом для
матроны. И только три дня назад все работы были окончены, он отпустил
работников и сам уехал, щедро расплатившись за все. А теперь, господин, вот
что я скажу тебе, — добавил раб, — конечно, ты можешь меня наказать или
запереть в тюрьму. Можешь велеть высечь плетьми. Ты все можешь. Потому что
ты ведь господин, а я раб. Но подумай, справедливо ли было бы это? Ты
оставил меня смотреть за парой грядок капусты и репы, а под моей рукой
выросло такое райское убежище.
Слезы благодарности выступили на глазах двух женщин, когда они
выслушали рассказ: "О, есть еще благородные люди на земле! Есть еще друзья у
семьи Боэция!" И горячая молитва за неизвестного друга вырвалась из глубины
их душ.
Целые дни Камилла проводила на воздухе. Часто, не довольствуясь садом,
она в сопровождении Дафнидионы, молоденькой дочери верного Корбулона,
уходила в лес, который тянулся за садом. Однажды девушки зашли дальше
обыкновенного. День был нестерпимо жаркий, и их начала мучить жажда.
Дафнидиона заметила, что из одной скалы вытекал маленький родник. Вода была
холодная и чистая, но вытекала такой тоненькой струйкой, что было трудно
собрать ее столько, чтобы утолить жажду.
— О как жаль прекрасной влаги! — вскричала Камилла. — Вот если бы ты
видела, как прелестно устроен источник в саду Равенны! Струя вытекает из
бронзовой головы Тритона, бога моря, и собирается в широкий бассейн из
темного мрамора. А здесь, как жаль, такой родник пропадает!
Через несколько дней девушки снова отправились в лес и подошли к месту,
где был источник. Вдруг Дафнидиона, громко вскрикнув, остановилась и в ужасе
молча указала рукой на место, где был источник. Камилла взглянула и также
остановилась в изумлении: струя вытекала из бронзовой головы Тритона, и вода
собиралась в широком бассейне из темного мрамора. Суеверная Дафнидиона ни на
минуту не сомневалась, что это дело лесного духа. Закрыв лицо руками, чтобы
не увидеть его, так как это было дурным предзнаменованием, она опрометью
бросилась бежать домой. Но Камилла не верила в существование духов.
"Конечно, кто-нибудь подслушал мои слова, когда мы здесь гуляли последний
раз, — подумала она. — Но в таком случае этот человек должен быть и теперь
где-нибудь поблизости, чтобы увидеть, какое впечатление произведет на нас
его сюрприз". И с этой мыслью она внимательно огляделась: ветви одного из
соседних кустов чуть заметно дрожали, Камилла бросилась туда. В эту минуту
из куста вышел юноша.
— Прятки кончились — в смущении сказал он тихим голосом.
— Аталарих! Король! — вскричала Камилла в страхе, почти без сознания
она опустилась на траву. Молодой король с испугом и восхищением смотрел на
нее, и яркая краска залила его бледное лицо.
— Теперь бы умереть, — прошептал он, — тут, подле нее!
В это мгновение Камилла шевельнула рукой. Это движение привело короля в
чувство. Он зачерпнул воды из мраморного бассейна и смочил виски девушки. Та
открыла глаза, быстро оттолкнула руку короля и с громким криком: "Варвар!
Убийца!" — вскочила, и бросилась бежать.
Аталарих не последовал за ней. "Варвар, убийца!" — со страшной болью
повторил он и закрыл лицо руками.
ГЛАВА IV
Cо страшными рыданиями бросилась Камилла к матери и рассказала ей все:
не было сомнения, что виллу устроил он, сын убийцы ее отца, нетрудно было
понять, и зачем это: он любил ее. Чувства боролись в душе девушки.
Она росла во дворце Теодориха, целые дни проводила вместе с бледным и
красивым маленьким Аталарихом, который был всегда так ласков с ней, так
весело играл и рассказывал такие чудные истории. Дети были очень дружны и
привязаны друг к другу. Проходили годы. Дети стали молодыми людьми, и
детская дружба постепенно и незаметно начала переходить в иное, более
горячее чувство. Но тут разразился удар над Боэцием, его казнили, семью его
лишили имущества и сослали. Все окружавшие ее теперь — мать и друзья --
ненавидели варвара-тирана и всю его семью и говорили только о мести. Под
влиянием этих толков и тоски по отцу Камилла также стала ненавидеть
Теодориха, а вместе и его внука Аталариха.
И вот этот ненавистный враг, потомок проклинаемого ею рода, на котором
лежала кровь ее мученика-отца, — он осмелился признаться ей в любви. Тиран
Италии осмелился надеяться, что дочь Боэция...
Рустициана, узнав, в чем дело, также страшно взволновалась и тотчас
пригласила Цетега.
— Скажи же, что нам делать теперь? — спросила она, рассказав ему все.
— Как спасти мое дитя? Куда везти ее?
— Куда? — ответил Цетег, — В Равенну, ко двору.
— Ты можешь так зло шутить в такую минуту? — вскричала вдова.
— Я вовсе не шучу. Слушай. Ты знаешь, что на королеву я имею
безграничное влияние, она вполне в моей власти. Но с этим мальчишкой — сам
не понимаю почему — я ровно ничего не могу поделать. Изо всех готов он один
если не видит меня насквозь, то подозревает и не доверяет мне. И часто,
очень часто он мешает мне действовать — его слова, конечно, влияют на его
мать, и влияют сильнее, чем мои доводы. И чем дальше, тем сильнее и умнее.
Он и теперь умен не по летам. До сих пор никто из нас не мог справиться с
этим мальчишкой, теперь же, благодаря его любви к Камилле, мы через нее
будем управлять и им.
— Никогда! — вскричала с негодованием Рустициана. — Пока я жива --
никогда!.. Я — при дворе тирана! Моя дочь, дочь Боэция — любовница
Аталариха! Тень ее отца...
— Хочешь отомстить за эту тень? Хочешь уничтожить готов? Да? Ну так не
раздражай же меня и делай, что тебе говорят. Не о себе я хлопочу, не за себя
хочу мстить: мне готы не сделали ничего дурного. Ты же сама вытащила меня из
моего уединения, упросила стать во главе заговора, уничтожить Амалов. А
теперь ты раздумала? Не хочешь? Ну, прощай, я возвращаюсь к своим книгам.
— Подожди, не уходи. Дай мне опомниться, ведь это так ужасно --
пожертвовать Камиллой!
— Кто же тебе говорит, что Камилла будет жертвой! Не она, а сам
Аталарих. Камилла должна не любить, а только властвовать над ним. Или ты
боишься за сердце своей дочери? — прибавил он, пристально взглянув на
вдову.
— Моя дочь! Полюбит его! Да я собственными руками задушила бы ее!
— Хорошо! — задумчиво ответил префект. — Я сам поговорю с ней.
И он прошел в комнату Камиллы. Девушка с детства привыкла находить в
нем защитника и помощника, и теперь, увидя его, быстро встала ему навстречу
и доверчиво заговорила:
— Ты знаешь, наверно, все. И пришел помочь нам?
— Да, я пришел помочь тебе отомстить.
— Отомстить! — вскричала девушка. — Но как же?
До сих пор Камилла плакала, думала о бегстве, но мысль о мести не
приходила ей в голову. Теперь же кровь вскипела в ней: месть, месть за
смерть отца, за оскорбление, нанесенное ей! И глаза ее заблестели.
— Слушай. Ни одной женщине в мире не сказал бы я того, что теперь
скажу тебе. Слушай: в Риме составился сильный заговор против господства
варваров, меч занесен уже, и теперь отечество, тень твоего отца призывает
тебя, чтобы опустить его на голову тирана.
— Меня? Я должна мстить за отца? Говори же скорее, что надо делать.
— Надо принести жертву.
— Все, что хочешь, свою кровь, жизнь! — вскричала девушка.
— Нет, ты должна жить, чтобы наслаждаться победой. Слушай: король
любит тебя. Ты должна ехать в Равенну, ко двору, и погубить(варвара его же
любовью. Мы все не имеем никакой власти над ним. Только ты силой его любви
можешь управлять им. И этой властью ты воспользуешься, чтобы отомстить за
себя и отца и погубить его.
— Его погубить! — странно тихо сказала Камилла, и голос ее задрожал,
а на глазах заблестели слезы.
Префект молча взглянул на нее.
— Извини, — холодно сказал он. — Я не знал, что дочь Боэция любит
тирана. Я ухожу.
— Что? Я люблю его? — с болью вскричала Камилла. — Как ты смеешь
говорить это! Я его ненавижу, ненавижу так, как я никогда даже не
подозревала, что могу ненавидеть.
— Докажи!
— Хорошо. Он умрет. Завтра... Нет, сегодня же мы поедем в Равенну.
"Она его любит, — подумал префект. — Но это не беда — она еще не сознает
этого".
ГЛАВА V
Уже несколько недель Рустициана с дочерью жила при дворе, но Камилла ни
разу еще не видела короля. Он был сильно болен, несколько недель назад он
ездил охотиться в горы, и однажды приближенные нашли его без чувств у
источника. Его привели в чувство, привезли домой, но он тяжело заболел.
Теперь, говорили, ему лучше, но врачи не позволяли ему выходить из комнаты.
В чувствах Камиллы произошла перемена: ненависть, жажда мести начала
постепенно смягчаться состраданием к больному. Живя при дворе, ей часто
приходилось слышать, с каким терпением он выносил тяжелую болезнь, как
благодарен за малейшую услугу, как благородно кроток. И в сердце ее оживала
прежняя привязанность. Но она старалась заглушить ее воспоминанием о казни
отца. А когда сердце подсказывало ей, что несправедливо взваливать на него
чужую вину — ведь не он, а его дед казнил Боэция — она сама себе
возражала: а почему он не помешал злодейству?
В этой борьбе чувств проходили дни, недели. Однажды Камилла проснулась
на рассвете. В комнате было душно, а на дворе стоял приятный холодок. Она
встала и пошла в сад. Там на берегу стоял полуразрушенный храм Венеры,
мраморные ступени храма спускались почти к самому берегу. Туда и направилась
Камилла. Но, подойдя к лестнице, она увидела там Аталариха, он сидел на
ступени и задумчиво смотрел на море. Встреча была так неожиданна, что
девушка, растерявшись, остановилась. Король, увидя ее, также смутился, но
тотчас овладел собою и, вставая, спокойно заговорил:
— Извини, Камилла, я не мог думать, чтобы ты пришла сюда в это время.
Я сейчас уйду, только не выдавай меня: моя мать и врачи так зорко наблюдают
за мной, что днем мне не уйти от них. А мне так хорошо здесь, у моря. Прощай
же, я знаю, что ты не выдашь меня.
И он начал спускаться вниз.
— Нет, король готов. Останься, я не имею ни права, ни желания мешать
тебе. Я ухожу.
В этот миг над морем взошло солнце, и лучи его растеклись на воде
широкой золотой дорогой, залили развалины храма и статуи на лестнице.
— Камилла! — вскричал король, — взгляни, как прекрасно! Помнишь, как
мы в детстве играли здесь, мечтали и воображали, что эта золотая дорога
солнечных лучей на море ведет к островам блаженных.
— Да, к островам блаженных! — повторила Камилла.
— А знаешь, — продолжал король, — я должен повиниться перед тобой.
Камилла покраснела: вот теперь он заговорит об украшении виллы, об
источнике. Но Аталарих спокойно продолжал:
— Помнишь, как часто спорили мы в детстве о том, чей народ лучше. Ты
превозносила римлян и их героев, я — своих готов. А когда блеск твоих
героев грозил затмить моих, я смеялся и говорил: а все-таки настоящее и
будущее принадлежит готам. Теперь я не скажу так. Ты победила, Камилла.
— А, ты осознал, что твой народ не может сравниться с нами.
— Мы уступаем вам только в одном: в счастье. Мой бедный прекрасный
народ! Мы забрались сюда, в чуждый нам мир, в котором не сможем укрепиться.
Мы подобны чудному цветку с вершины Альп, который занесен бурей вниз, на
пески долины. Он не сможет укорениться там. Так и мы здесь завянем и умрем.
И он с тоской смотрел вдаль, на море.
— Зачем вы пришли сюда? — резко спросила Камилла. — Зачем вы
перебрались через эти крутые горы, которые Господь поставил, как вечную
преграду между вами и нами?
— Зачем? — повторил Аталарих, не глядя на девушку, как бы про себя.
— А зачем мотылек летит на яркое пламя? Оно жжет, но боль не удерживает
мотылька, и он снова и снова возвращается, пока это пламя не спалит его. То
же и с готами. Оглянись кругом: как прекрасно это небо, это чудное море, а
там величественные деревья, и среди них, залитые солнцем, блестят мраморные
колонны! А еще дальше, на горизонте, высокие горы, а на море зеленеют чудные
островки. И надо всем этим мягкий, теплый, ласкающий эфир. Вот те чары,
которые вечно будут привлекать и погубят нас.
Волнение короля передалось и Камилле. Но она не поддалась ему и холодно
ответила:
— Целый народ не может поддаться чарам вопреки рассудку.
— Может! — вскричал король с такой страстностью, что девушка
испугалась. — Говорю тебе, что целый народ, как и отдельный человек, может
поддаться безумной любви, сладкой, но гибельной мечте. Может, Камилла, в
сердце есть сила, которая ведет нас сильнее, чем рассудок, и ведет нас к
заведомой гибели. Но ты этого не понимаешь, и дай Бог, чтобы никогда ты не
испытала этого. Никогда! Прощай.
И он быстро повернулся и пошел во дворец. Камилла несколько минут
смотрела ему вслед, а затем, задумавшись, направилась домой.
ГЛАВА VI
Теперь молодые люди виделись ежедневно. Врачи разрешили королю гулять,
и каждый вечер он несколько часов проводил в обширном саду, сюда же выходила
и Рустициана с дочерью. Вдова большей частью оставалась с Амаласунтой, а
молодые люди, разговаривая, уходили вперед. Амаласунта видела, что сын ее
все сильнее привязывается к Камилле, но она не препятствовала этому,
напротив, была даже рада ее влиянию. Аталарих теперь стал гораздо спокойнее
и мягче с ней, чем был раньше.
Камилла чувствовала, как ее злоба и ненависть к королю ослабевали с
каждым днем, с каждым днем она яснее понимала благородство его души, его
глубокий ум и поэтическое чувство. С большим усилием заставляла она себя
смотреть на него, как на убийцу ее отца, и все громче говорило в ней
сомнение: справедливо ли ненавидеть Аталариха только за то, что он не
помешал казни, которую вряд ли мог бы отвратить. Давно уже ей хотелось
откровенно поговорить с ним, высказать ему все, но она считала свою
откровенность изменой своему отцу, отечеству и собственной свободе, и
молчала, но чувствовала, что с каждым днем все сильнее привязывается к нему.
Аталарих — конечно, невозможно было сомневаться в его любви — ни
одним словом, ни одним взглядом не обнаруживал своего чувства.
Даже Рустициана и Цетег, которые зорко наблюдали за ним, были поражены
его холодностью. Цетег выходил из себя. Рустициана была спокойна.
— Подожди, — говорила она Цетегу, — подожди еще несколько дней, и он
будет в наших руках.
— Да, пора бы действовать. Этот мальчишка принимает все более
повелительный тон. Он не доверяет уже ни мне, ни Кассиодору, ни даже своей
слабой матери. Он вступил в сношение с опасными людьми: со старым
Гильдебрандом, Витихисом и их друзьями. Он настоял, чтобы государственный
совет собирался не иначе, как в его присутствии. И на этих совещаниях он
нарушает все наши планы, но с этим надо кончать.
— Говорю тебе, потерпи всего несколько дней, — успокаивала его
Рустициана.
— Да на что ты надеешься? Уж не думаешь ли ты поднести ему приворотное
зелье? — улыбаясь, спросил он.
— Да, именно это я и думаю сделать и только жду новолуния — иначе оно
не подействует.
Цетег с удивлением взглянул на нее.
— Как, вдова Боэция верит такому вздору! — вскричал он наконец.
— Смейся, сколько хочешь, но сам увидишь его действие.
— Но как же ты дашь ему налиток? Безумная, ведь тебя могут обвинить в
отравлении!
— Не бойся. Никто ничего не узнает. Врачи велели ему выпивать каждый
вечер после прогулки стакан вина, к которому подмешивают какие-то капли.
Этот стакан ставят обыкновенно вечером на столе в старом храме Венеры. Этот
стакан нам и понадобится.
— А Камилла знает об этом?
— Храни Бог! Не проговорись и ты — она предупредит его.
В эту минуту в комнату вбежала Камилла и со слезами бросилась к матери.
— Что случилось? — спросил Цетег.
— Ах, он никогда не любил меня! — вскричала Камилла. — Он относится
ко мне с каким-то состраданием, снисходительностью; Часто замечала я в его
глазах тоску, боль, точно я чем-то оскорбила его, точно он благородно
прощает мне что-то, приносит жертву.
— Мальчики всегда воображают, что они приносят жертву, когда любят.
— Аталарих вовсе не мальчик! — вскричала Камилла, и глаза ее
загорелись. — Над ним нельзя смеяться!
— А? — с удивлением спросила Рустициана. — Так ты уже не презираешь
короля?
— Ненавижу всей душою, — ответила девушка. — И он должен умереть, но
смеяться над ним нельзя.
Через несколько дней весь двор был поражен новым шагом молодого короля:
он сам созвал государственный совет — право, которым раньше пользовалась
Амаласунта. Когда все собрались, король начал:
— Моя царственная мать, храбрые готы и благородные римляне! Нашему
государству грозят опасности, устранить которые могу только я, король.
Никогда еще не говорил он так, и все в удивлении молчали. Наконец,
Кассиодор начал:
— Твоя мудрая мать и преданнейший слуга Кассиодор...
— Мой преданнейший слуга Кассиодор молчит, пока его король и
повелитель не обратится за советом, — прервал его Аталарих. — Мы очень
недовольны тем, что делали до сих пор советники нашей царственной матери, и
считаем необходимым немедленно исправить их ошибки. До сих пор мы были
слишком молоды и больны, теперь мы уже чувствуем себя вполне способным
приняться за дело и сообщаем вам, что с настоящего дня регентство
отменяется, и мы принимаем бразды правления в собственные руки.
Все молчали: все побоялись грозы, только что прогремевшей над
Кассиодором. Наконец, Амаласунта, пораженная волей сына, заметила:
— Сын мой, но ведь годы совершеннолетия, по законам императора...
— Законами императора, мать, пусть руководствуются римляне. Мы же --
готы и живем по готскому праву: германские юноши становятся
совершеннолетними с той минуты, когда народное собрание признает их
способными носить оружие. Вот почему мы решили пригласить всех
военачальников, графов и всех свободных мужей нашего народа изо всех
провинций государства' на военные игры в Равенну через две недели.
— Через две недели! — заметил Кассиодор. — Но в такой короткий срок
невозможно разослать приглашения.
— Это уже сделано. Мой старый оруженосец Гильдебранд и граф Витихис
позаботились обо всем.
— Кто же подписал указы? — спросила Амаласунта, едва придя в себя.
— Я сам, дорогая мать. Надо же показать приглашенным, что я могу
действов...
