Феликс Дан. Схватка за Рим
страница №6
... Полюби она кого бы то ни было другого, я бывыкупался в его крови. Тотила — единственный человек в мире, которому я
обязан, — и как обязан!
И он замолчал, опустив голову, погрузившись воспоминания.
— Валерий! — вдруг воскликнул он, вставая. — Никому в мире не
уступил бы я, но Тотила!.. Я прощаю ей, что она отказывает мне, она выбрала
Тотилу. А теперь прощай. Я уезжаю... в Персию... в Индию... не знаю, куда...
И он быстро вышел из комнаты, отправился к лодке и уехал. Валерий со
вздохом пошел искать дочь и встретил по дороге Тотилу. Горячо принялся
Тотила уговаривать старика немедленно покинуть виллу и ехать в Неаполь:
Велизарий возвратился от берегов Африки и плывет вдоль Сицилии. Каждый день
можно ожидать его высадки там или даже в самой Италии. А король, несмотря на
его настойчивые требования, не присылает кораблей. На днях Тотила сам едет в
Сицилию, чтобы все узнать, и тогда они останутся здесь совсем беззащитными.
Но старый воин считал постыдным бежать от греков и настоял на своем: раньше
трех дней он не может кончить своих дел, а сейчас он их не бросит. Едва
удалось Тотиле добиться того, что он позволил прислать на виллу двадцать
готских солдат для защиты.
ГЛАВА VII
Нa третий день к вечеру Валерий закончил, наконец, все свои дела и
решил на следующее утро ехать в Неаполь. Спокойно сидел он за ужином с
дочерью и Юлием, как вдруг в комнату вбежал запыленный, окровавленный
молодой гот.
— Бегите! Скорее! Они сейчас будут здесь! — закричал он.
— Кто?
— Велизарий, дьяволы, греки. Вчера Торисмут послал меня на разведку в
Региум. Я почти доехал до города, когда будто молния ударила меня в голову и
я упал с лошади. Очнулся я уже в Региуме, среди врагов. Там я узнал все:
Сицилия вся сдалась без боя Велизарию. Он уже высадился здесь, в Региуме,
жители также встретили его с торжеством. Он тотчас отправляется в Неаполь,
передовой отряд его — какие-то желтокожие безобразные люди на маленьких
косматых лошадках — должен занять проход у твоей виллы.
— Это гунны Велизария! — воскликнул Валерий.
— Они велели мне проводить их к проходу. Я отвел их далеко к западу, в
болота и, когда стемнело, убежал от них... Они стреляли вдогонку — одна
стрела попала в меня... Я не могу больше...
И он упал.
— Он погиб! — сказал Валерий. — Их стрелы всегда отравлены! Скорее,
Юлий, ты должен проводить Валерию в Неаполь. Я иду к проходу и, насколько
возможно, удержу врага, чтобы дать вам возможность выиграть время.
Напрасно молила Валерия, чтобы он позволил ей остаться с ним.
— Ты должна повиноваться! — решительно ответил ей отец. — Я хозяин в
доме и сын этой страны. Я хочу спросить гуннов Велизария, что им надо в моем
отечестве. Нет, нет, Юлий, вы должны ехать. Прощайте!
Через несколько минут Валерия в сопровождении Юлия и нескольких готов,
которых прислал Тотила, мчалась в Неаполь, а старик, взяв своих рабов,
отправился к проходу. Но рабы, пользуясь темнотой, разбежались дорогой, и
старик один пришел на место. Здесь он застал остальных готов. Проход был
очень узок: два человека, стоя рядом, своими щитами вполне закрывали его,
так что проход можно было защищать даже очень небольшим числом людей. Двоих
воинов Валерий поставил у входа со стороны Неаполя, двоих — у выхода из
него, а остальных — внутри прохода.
— Держитесь твердо, — предостерег их Валерий. — Ни в коем случае
никто не должен выходить. Двое передних — держите щиты крепко один подле
другого и выставьте вперед копья. Мы, средние, будем стрелять, задние будут
подавать стрелы и внимательно следить за обстановкой.
Едва успел он распорядиться, как послышался стук копыт.
— Стой! — закричал Валерий. — Кто вы, и что вам нужно?
— То же самое и я хочу спросить у вас, — ответил грубый голос.
— Я — римский гражданин и защищаю свое отечество против грабителей.
Тот из всадников, который был вперед, зорко осмотрел дорогу при свете
факела. Видя, что нет никакой возможности обойти проход, он сказал более
мягким голосом:
— Друг мой, в таком случае мы — союзники, потому что мы также римляне
и хотим освободить Италию от ее грабителей. Итак, посторонись, дай нам
пройти.
— Кто же ты и кто послал тебя? — спросил Валерий, стараясь выиграть
время.
— Я — Иоанн, враги Юстиниана называют меня Кровожадным. Я веду легкую
конницу Велизария. Вся страна от Региума до этого места сдалась нам без боя:
ты первый задерживаешь нас. Мы были бы уже далеко, если бы собака-гот не
завел нас в болото, откуда мы едва выбрались, — одна лошадь утонула. Не
задерживай нас. Я оставлю тебе жизнь и имущество, дам еще большую награду,
если ты согласишься проводить нас. Отойди же, пропусти.
И он пришпорил лошадь.
— Назад, разбойник! Пока жив Гней Валерий, ни один из вас не войдет в
проход! — ответил Валерий. — Друзья, стреляйте!
— Хорошо же! — вскричал Иоанн, отступая назад. — Эй, гунны,
стреляйте!
Раздался крик: один из готов, стоявших впереди, упал. Быстро встал
Валерий на его место, держа перед собой щит. Прошло еще несколько минут — и
другой гот был сражен. Наконец, стрела вонзилась в грудь Валерия. Он
зашатался, стоявшие позади тотчас подхватили его и унесли в глубину прохода,
а его место молча занял новый воин. Вдруг раздался крик сторожей,
поставленных позади:
— Корабль! Корабль! Они высадились и зайдут нам с тыла! Беги,
господин, мы тебя унесем отсюда.
— Нет, — ответил Валерий, приподнимаясь, — я хочу умереть здесь.
Прислони мой меч к стене и...
Но тут раздался громкий звук готского военного рога, и вслед затем
тридцать вооруженных готов с Тотилой во главе появились в проходе. Взгляд
Тотилы прежде всего обратился на Валерия.
— Слишком поздно! — с горечью воскликнул он. — Но прежде всего
месть! За мной, готы!
И он с яростью бросился из прохода. Отчаянная борьба началась на узкой
дороге между скалами и морем — лошади, люди скатывались в море. Наконец,
начальник гуннов Иоанн упал, оглушенный ударом, и гунны в смятении бросились
бежать. Тотила тотчас возвратился к Валерию. Он лежал с закрытыми глазами.
— Валерий, отец! — закричал Тотила. — Не уходи от нас! Скажи хоть
слово на прощанье!
Умирающий медленно приоткрыл глаза.
— Где они?
— Разбиты и бежали.
— А, победа! — вздохнул Валерий. — Я умру с победой, и Валерия, мое
дитя, спасена!
— Да, отец, она спасена. Я явился сюда из самой глубины морской, чтобы
предупредить Неаполь и спасти вас. Корабль, на котором я плыл, был пробит
врагом и потонул. Я в полном вооружении бросился в море, спасся и высадился
на берег между твоим домом и Неаполем, недалеко от дороги. Там я встретил
Валерию и узнал об опасности. Я отправил ее в Неаполь, а сам с тридцатью
воинами поторопился сюда, но мог только отомстить за тебя.
89И он опустил голову на грудь умирающего.
— Не сожалей обо мне, я умираю победителем. И тебе, сын мой, тебе
обязан я этим. — Старик с любовью провел слабеющей рукой по шелковистым
волосам Тотилы. — Ты спас и Валерию. И тебе, да, тебе поручаю я спасение
Италии. Ты — герой, достойный спасти даже эту страну. Ты можешь это, ты
сделаешь это — и твоей наградой будет мое любимое дитя.
— Валерий, отец!
— Пусть она будет твоей! Но клянись, — и, собрав последние силы,
старик выпрямился и взглянул прямо в глаза Тотиле, — клянись мне душой
Валерии, что она не прежде будет твоей, чем Италия будет свободна, и ни одна
пядь священной земли ее не будет занята византийцами.
— Клянусь! — с воодушевлением вскричал Тотила. — Клянусь душой
Валерии!
— Благодарю, благодарю, сын мой. Теперь я могу умереть спокойно.
Передай ей мое благословение и скажи, что я поручил ее тебе, — ее и Италию.
Он склонил голову на свой щит, скрестил руки на груди — и умер. Долго
смотрел на него Тотила. Но вот взошло солнце, ярко осветило и море, и скалы.
Тотила пробудился от задумчивости.
— Клянусь душой Валерии, — тихо, с глубоким чувством повторил он,
подняв руку. И в этой клятве нашел он силу и утешение, распорядился
перенести труп Валерия на судно, чтобы отвезти его в семейный склеп в
Неаполь.
ГЛАВА VIII
Между тем, Теодагад понемногу оправился от своего поражения при
объявлении войны. "Пусть приходит Велизарий, — думал он. — Я изо всех сил
буду стараться, чтобы он не встретил в Италии никакого сопротивления.
Юстиниан, конечно, узнает это и наверное выполнит если не весь договор, то
большую часть его".
Он так и действовал: выслал все войска из южной и средней Италии на
самые далекие окраины. Вот почему Велизарий не встретил никакого
сопротивления. Особенно ободрился он с тех пор, как к нему возвратилась
Готелинда: Она была гораздо умнее и сильнее его и всегда поддерживала в
трудную минуту.
После убийства Амаласунты Готелинда, спасаясь от ярости народа,
скрылась в крепости Феретри. Но вскоре к ней явился Витихис и убедил ее
возвратиться в Равенну. Дело ее, заявил он, будет разбираться в народном
собрании, и до его решения он ручается за ее безопасность. Готелинда знала,
что на ручательство Витихиса положиться можно, и возвратилась во дворец. Она
была очень рада тому, что дело будет рассматриваться именно в народном
собрании. "Никто, кроме меня, не видел, как она умерла. А без доказательств
меня не могут осудить", — думала она. Уверенность ее в хорошем исходе
усиливалась еще более оттого, что все влиятельные сторонники Амалов и враги
ее были удалены с войсками на далекие окраины, между тем как друзья ее все
должны были явиться на собрание.
Приближался назначенный день, и король с супругой отправились в Рим,
близ которого на открытом поле, называемом Регетой, обыкновенно проходило
народное собрание.
Утром, в день их приезда, в комнату короля неожиданно вошел Цетег.
— Ради Бога, Цетег, — в испуге закричал Теодагад, — какое несчастие
приносишь ты?
— Я пришел сообщить тебе то, что сам только что узнал: Велизарий
высадился.
— Наконец-то! — с радостью вскричала Готелинда.
— Не торжествуй, — заметил ей префект. — Теперь ты погибла.
— Погибла? Напротив, спасена! — вскричала радостно королева.
— Ошибаешься: Велизарий издал манифест, в котором объявил, что пришел
наказать убийцу Амаласунты, и назначил большую награду тому, кто доставит
вас ему живыми или мертвыми.
— О, ужас! — закричала Готелинда. Теодагад тоже побледнел.
— Притом готы скоро узнают, чья измена дала врагам возможность без
сопротивления овладеть страной, и я, как префект Рима, получил приказ
захватить вас и передать Велизарию. Но что мне в том, будете ли вы жить или
умрете, — я согласен дать вам возможность бежать с одним условием: ты
выдашь мне, Теодагад, твой договор с Сильверием. Молчи!.. Не лги, я знаю,
что вы сговорились.
— Бери его, теперь он все равно не имеет силы. Получив документ,
префект вышел.
— Что теперь делать? — спросила Готелинда, говоря скорее сама с
собой, чем с мужем.
— Как что делать? Скорее бежать! Единственное спасение — в бегстве!
— Куда же ты хочешь бежать?
— Прежде всего в Равенну, чтобы захватить там казну. А оттуда, я
думаю, лучше всего к франкам. Жаль, приходится бросить спрятанные здесь
сокровища. Много, много миллионов золотых! Но что делать, жизнь важнее
денег!
— Как? — спросила Готелинда. — У тебя здесь спрятаны сокровища? Где
же?
— О, в надежном месте: в катакомбах. Мне и самому понадобилось бы
несколько часов, чтобы их найти. Вот почему я и бросаю их.
И он вышел из комнаты. Готелинда же осталась: она увидела возможность
борьбы, сопротивления.
"Деньги — власть, — думала она, — а только во власти — жизнь". И
решила остаться и овладеть спрятанным золотом.
Оживленную картину осветило на следующее утро солнце, поднявшееся над
Регетой. Много тысяч готских воинов стеклось сюда со всех концов своего
обширного государства на тинг — народное собрание.
Эти собрания издревле были любимыми праздниками народа. В языческие
времена на них совершались большие жертвоприношения за весь народ, здесь же
устраивались рынки, военные игры. Вместе с тем, тут решались важнейшие дела:
избирали и низлагали королей, решали вопросы о войне и мире, об отношениях к
соседям, здесь же судили и важнейших преступников.
На этот раз собрание было особенно многочисленно, ведь должны были
решаться очень важные вопросы: о войне с Византией и об убийстве Амаласунты.
Уже с зарей вся площадь была в движении, и с каждым часом толпа
увеличивалась, по всем дорогам сюда стекались готы — пешком, верхом, в
телегах, повозках. Здесь встречались друзья и братья по оружию, не
видевшиеся долгие годы.
Странное, пестрое зрелище представляла эта толпа. Рядом со знатным
готом в шелковой одежде, который жил в богатых городах Италии, в роскошных
дворцах, и перенял утонченные нравы высшего круга римлян, стоял громадного
роста грубый гот-крестьянин, хижина которого приютилась где-нибудь среди
дубовых лесов далекого Марга или среди сосен быстрого Эна, где он зачастую
боролся с волком, шкура которого покрывала его широкие плечи. Дальше стояли
группы суровых воинов, закаленных в битвах на далеких северных границах с
дикими свевами, и тут же рядом миролюбивые пастухи из Дакии, которые, не
имея ни хижин, ни полей, кочевали по лугам как и тысячи лет назад их предки,
явившиеся сюда из Азии. Тут же стоял богатый гот, который научился в Риме
или Равенне искусству вести торговлю и теперь получал много тысяч прибыли, и
рядом — бедный пастух, который пас тощих коз на тощих лугах шумной Изарки и
устроил себе хижину рядом с берлогой медведя.
Но как ни различна была судьба этих тысяч, отцы которых по призыву
Теодориха спустились в Италию с запада, — все же они еще чувствовали себя
братьями, сынами одного народа: все говорили на одном языке, у всех светлые
глаза, золотистые локоны, у всех кипело одно чувство в груди: "Как
победители стоим мы на этой земле, которую отцы наши завоевали у вельхов и
которую мы будем защищать до последнего мгновения".
Точно пчелы в громадном улье, сновали и шумели эти тысячи людей,
отыскивая знакомых, приветствуя их, заводя новые знакомства. Но вот с холма
посреди долины раздались величественные протяжные звуки рога — и мгновенно
все стихли и обратили взоры на холм, с которого спускалась торжественная
процессия: пятьдесят стариков в широких белых мантиях, с венками на головах,
с белыми посохами и старинными каменными топорами в руках. Это были сайоны,
стражи тинга, которые должны были, с торжественными обрядами, открывать и
оберегать тинг.
Спустившись в долину, они приветствовали народ троекратным долгим
звуком рога, народ ответил им, шумно потрясая оружием. После этого сайоны
приступили к делу: они разделились на две группы и, держа красные шерстяные
шнуры, двинулись со старинными песнями и заговорами одни — направо, другие
— налево, обводя шнуром всю долину. Через каждые двадцать шагов они
останавливались и втыкали в землю копье, к которому прикреплялся шнур. В
двух местах — прямо против входа и с южной стороны — в землю были воткнуты
особенно длинные копья, в рост человека: это были ворота, которые вели в
тинг. У этих ворот поместились на страже сайоны с поднятыми топорами, чтобы
не пропустить в собрание несвободных, чужеземцев и женщин.
Когда эта работа была окончена, два самых старых сайона стали в воротах
и закричали громким голосом, обращаясь к народу:
— Место приготовлено по старому обычаю готов. Теперь, с Божьей помощью
начинайте правый суд!
Несколько минут после этого царила глубокая тишина, затем среди народ
послышался сначала тихий, потом все более громкий гул удивления, сменившим
взрывом негодования. Собрание должен был открывать представитель короля,
тинг-граф, а его не было. Все громче вызывали его, искали, но его нигде не
было, при этом заметили, что среди собравшихся не было никого из
многочисленных родственников и друзей короля, между тем, еще недавно их
встречали на улицах Рима.
Шум среди народа возрастал. Казалось, ничто не остановит его. Вдруг из
середины огороженного места раздался громкий звук, древний боевой клич
германцев. Все взоры обратились туда и увидели высокую фигуру старика
Гильдебранда, глаза которого сверкали огнем. Крики радости приветствовали
его.
92-- Добрые, храбрые готы. Вы видите, что в собрании нет графа,
представителя короны. Если король думает этим остановить собрание — он
ошибается: я помню еще старые времена и заявляй) вам, что народ может
находить правду и справедливость и без короля и его графа. Вы все выросли
уже при новых обычаях, но вот стоит старый Гадусвинт, всего двумя годами
моложе меня, он подтвердит вам: вся власть должна быть в руках народа,
потому что народ готов свободен!
— Да, мы свободны! — подтвердил тысячеголосый хор.
— Так выберем же сами себе тинг-графа, если король не присылает
своего! — сказал Гадусвинт. — Право и справедливость существовали раньше
королей и графов. А кто лучше знает все старые обычаи и права, чем
Гильдебранд, сын Гильдунга? Пусть же он и будет тинг-графом.
— Хорошо, — ответил Гильдебранд, — я повинуюсь вашему выбору и
считаю себя таким же законным тинг-графом, как если бы меня назначил сам
король. Приблизьтесь, сайоны, помогите мне открыть суд.
Двенадцать сайонов тотчас подошли. Под громадным дубом, который
возвышался среди площади, лежал развалившийся идол Пика, бога лесов. Сайоны
очистили место, положили четырехугольную плиту, так что образовался как бы
стул для судьи. Сидя на этом алтаре древнего бога лесов и стад, тинг-граф
должен был решать дела. Приготовив место, сайоны набросили на плечи
Гильдебранда широкую голубую мантию с белым воротником и дали ему в руку
большой, загнутый кверху посох, после этого повесили слева от него на ветвях
дуба большой стальной щит и, разделившись на две группы, стали справа и
слева от него.
Старик ударил палкой в щит, сел и, обратившись лицом к востоку, начал:
— Требую тишины и мира, требую правды и запрещаю неправду, всякую
брань, ссоры и все, что может нарушить мир тинга. И теперь спрашиваю вас:
эти ли год, и день, и час, это ли место, чтобы творить свободный суд
готского народа?
Стоявшие впереди готы выступили вперед и ответили хором:
— Да. Это здесь — под высоким небом, под шумящим дубом, и теперь,
когда солнце светит на эту мечом добытую готами землю, настоящее место и
время для свободного суда готов.
— Так начнем же. Мы здесь собрались, чтобы разобрать два дела:
Готелинды, которая обвиняется в убийстве, и короля Теодагада, который
обвиняется в позорной трусости и нерешительности в это крайне опасное время.
Я спрашиваю...
Но тут его слова были прерваны громким звуком рога, который раздавался
все ближе.
С удивлением оглянулись готы и увидели группы всадников, быстро
направлявшихся к месту собрания. Гильдебранд всмотрелся и закричал:
— На развевающихся знаменах — изображение весов, значит, это граф
Витихис! Да, вот он впереди, а рядом с ним сильный Гильдебад! Но ведь они
должны были находиться теперь далеко, по дороге в Галлию. Что могло
заставить их возвратиться?
Между тем, всадники подъехали, и Витихис с Гильдебадом среди громких
приветствий пробрались сквозь толпу к Гильдебранду.
— Как! — едва переводя дыхание от быстрой езды, вскричал Гильдебад.
— Вы здесь спокойно сидите, между тем как Велизарий уже высадился?
— Мы знаем это, — спокойно ответил Гильдебранд, — и хотим обсудить с
королем, как нам его прогнать.
— С королем! — с горькой усмешкой повторил Гильдебад.
— Его здесь нет, — оглянувшись, сказал Витихис, — это подтверждает
наше подозрение. Мы возвратились из похода, потому что имеем все основания
для серьезных подозрений. Но об этом после. Продолжайте.
И он стал в ряду других, по левую руку судьи. Когда тишина
восстановилась, Гильдебранд начал:
— Готелинда, наша королева, обвиняется в убийстве Амаласунты, дочери
Теодориха. Я спрашиваю: имеем ли мы право судить это дело?
Старик Гадусвинт выступил вперед, опираясь на длинную палку, и сказал:
— Это место суда окружено красным шнуром в знак того, что народному
суду принадлежит право судить кровавые преступления. Да, мы имеем право
решать это дело.
— В глубине сердца, — продолжал Гильдебранд, — мы все обвиняем
Готелинду. Но кто из нас может здесь, перед лицом суда, уличить ее в этом
убийстве?
— Я — раздался звонкий голос, — и красивый молодой гот в блестящем
вооружении выступил вперед.
В толпе пронесся говор: "Это граф Арагад, брат герцога Гунтариса!.. Он
любит Матасунту, дочь Амаласунты!.. Он женится на ней!.. Он выступает
мстителем за ее мать!"
— Я граф Арагад, — громко произнес молодой гот, — из рода
Вельзунгов. Я не родственник убитой, но ближайший родственник ее — Теодагад
— не исполнил своего долга кровавой мести за нее, так как он сам был
участником ее убийства. Поэтому я, свободный, ничем не запятнанный гот,
благородного рода, друг несчастной княгини, являюсь обвинителем вместо ее
дочери Матасунты. Я обвиняю в убийстве, в пролитии крови!
С этими словами высокий, красивый гот вынул свой меч и, при громких
криках одобрения со стороны народа, протянул его к стулу судьи.
— Какие доказательства имеешь ты? Скажи...
— Стой, тинг-граф! — раздался вдруг серьезный голос Витихиса. — Ты
так стар, Гильдебранд, так прекрасно знаешь обычаи, права, а позволяешь
толпе увлекать себя? Неужели я должен напоминать тебе первое требование
справедливости? Обвинитель здесь, но где же обвиняемая?
— Женщина не может присутствовать в народном собрании, — спокойно
ответил Гильдебранд.
— Это я знаю. Но где же Теодагад, ее муж, который должен защищать ее?
— Он не явился.
— Приглашали ли его?
— Да, приглашали, — ответил Гильдебранд. — Сайоны, выступите вперед!
Два сайона подошли и своими посохами коснулись стула судьи.
— Нет, — сказал Витихис. — Никто не должен говорить, что народ готов
осудил женщину, не выслушав ее защитника. Хотя все ее ненавидят, но она так
же имеет право на справедливость, на защиту закона. Я сам буду ее
защитником, если нет никого другого.
И он спокойно выступил вперед, стал против Арагада и коснулся его своим
мечом.
— Так ты отрицаешь преступление? — с удивлением спросил судья.
— Нет, я говорю только, что оно не доказано, — ответил Витихис.
— Докажи его! — обратился судья к Арагаду.
— Доказать? — нетерпеливо, но немного смутившись, вскричал Арагад. --
К чему тут доказательства! Я и ты, и все, находящиеся здесь, знают, что
Готелинда давно ненавидела княгиню. Жертва ее исчезает из Равенны,
одновременно исчезает и убийца. Потом жертва снова появляется в доме
Готелинды — уже мертвой. А убийца бежит в крепость. Что же еще нужно
доказывать?
— И только на этих основаниях ты обвиняешь королеву в убийстве? --
сказал Витихис. — Горе, горе народу, в котором ненависть берет верх над
справедливостью! Справедливость, готы, есть свет и воздух. Я сам ненавижу и
эту женщину, и ее мужа. Но именно потому, что я ненавижу, я должен вдвое
строже наблюдать за собой.
Так просты и благородны были слова его, что сердца всех готов
склонились на его сторону.
— Где твои доказательства, Арагад? — спросил Гильдебранд.
— Доказательства! — с нетерпением вскричал тот. — У меня нет других
доказательств, кроме глубокой веры.
— В таком случае... — начал Гильдебранд.
Но в эту минуту один из сайонов, охранявших ворота, подошел и сказал:
— У входа стоят римляне. Они просят, чтобы их выслушали. Они говорят,
что знают обстоятельства смерти княгини.
— Я требую, чтобы их выслушали, как свидетелей! — громко сказал
Арагад.
Гильдебранд сделал знак привести свидетелей. Толпа расступилась, и
сайон ввел трех людей. Один из них, согбенный старик, был в монашеской
одежде, двое — в одежде рабов. Все с удивлением смотрели на старика, фигура
которого, несмотря на всю простоту, даже бедность его одежды, отличалась
замечательным достоинством. Арагад пристально взглянул в его лицо и быстро
отступил с удивлением.
— Кто этот человек, — спросил судья, — которого ты ставишь
свидетелем? Какой-нибудь неизвестный иноземец?
— Нет, — ответил Арагад, — его имя все хорошо знают и уважают: Это
— Марк Кассиодор.
Выражение удивления пронеслось по всему собранию.
— Да, я так назывался раньше, теперь же я только брат Марк. Я пришел
сюда не за тем, чтобы мстить за убийство: "Мне отмщение, Я воздам", --
сказал Господь. Нет. Я пришел только исполнить последнее поручение
несчастной дочери моего великого короля. Незадолго до бегства из Равенны она
написала мне вот это письмо, и я должен прочесть его народу готов, как ее
завещание.
И он вынул письмо и прочел: "Прими глубокую благодарность истерзанной
души за твое участие. Сознание неутраченной дружбы подкрепило меня больше
даже, чем надежда на свободу. Да, я тотчас поеду на Бользенское озеро, тем
более, что дорога оттуда идет на Рим, на Регету, где я хочу покаяться перед
моими готами в моих ошибках. Я готова умереть, если это нужно, но не от
коварной руки врага, а по судебному приговору моего народа, который я,
ослепленная, привела к гибели. Я заслужила смерть не только потому, что
пролила кровь трех герцогов, — пусть все знают, что это сделала я, — но
еще больше за то безумие, с которым я отдала свой народ в руки Византии.
Если мне удастся добраться до Регеты, я сама предупрежу, из всех сил буду
предостерегать их против Византии. Византия лжива, как ад, и никакой мир
немыслим между ней и нами. Кроме того, я должна предостеречь народ и против
внутреннего врага: король Теодагад затевает измену, он продал Италию и
корону готов Петру, послу Византии, — он сделал то, в чем я отказала
грекам. Будьте осторожны и единодушны. Я желала бы своей смертью загладить
зло, которое сделала при жизни".
95В глубоком молчании выслушал народ это письмо, которое теперь
являлось как бы голосом с того света. Торжественная тишина длилась долго
после того, как умолк дрожащий голос Кассиодора. Наконец, старый Гильдебранд
встал и произнес:
— Она была виновна, но она раскаялась. Дочь Теодориха, народ готов
прощает тебе твою вину и благодарит за верность.
— Да простит ей и Бог. Аминь! — сказал Кассиодор. — Я никогда не
приглашал ее на Бользенское озеро, да и не мог, потому что за две недели до
того продал все свое имение Готелинде.
— Так, значит, она, злоупотребив твоим именем, завлекла туда княгиню!
— вскричал Арагад. — Что, граф Витихис, неужели ты и это будешь отрицать?
— Нет, — спокойно ответил Витихис. — Но, — продолжал он, обращаясь
к Кассиодору, — есть ли у тебя доказательства того, что княгиня не случайно
утонула, а была умерщвлена Готелиндой?
— Сир, — обратился Кассиодор к одному из рабов, сопровождавших его.
— Говори, что ты видел. Я ручаюсь за его правдивость. Раб выступил вперед,
поклонился и начал:
— Я двадцать лет заведовал шлюзами озера и всеми трубами бань на вилле
Бользенского озера. Никто, кроме меня, не знал тайны, как открывать и
закрывать трубы. Когда королева Готелинда купила это имение, она удалила
оттуда всех слуг Кассиодора, только я один остался. Однажды рано утром
прибыла на виллу Амаласунта, вскоре после нее явилась и королева. Она тотчас
позвала меня, объявила, что хочет идти в бани, потребовала ключ от всех
шлюзов озера и всех труб бань и велела объяснить ей весь план устройства их.
Я повиновался, отдал ей ключи и план, но настойчиво предупреждал, чтобы она
не открывала всех шлюзов и труб, потому что это может стоить ей жизни. Она с
гневом выслала меня вон, и я слышал, как она велела служанке наполнить котел
не теплой, а горячей водой. Я ушел, но очень беспокоился и держался вблизи
бань. Через несколько времени я услышал сильный шум и понял, что, вопреки
моему предостережению, королева открыла все шлюзы. В то же время я услышал,
как пар с шипением и свистом поднимался по трубам, и при этом мне
показалось, будто изнутри бань раздался глухой крик о помощи. Я бросился ко
входу, чтобы спасти королеву, как вдруг в удивлении увидел, что она,
совершено одетая, стоит в самом центре бань — на голове Медузы. Она
нажимала пружины труб и сердито говорила с кем-то, кто звал на помощь из
бань. В ужасе, смутно подозревая, что там происходит, я незаметно ушел.
— Как, трус! — прокричал Витихис. — Ты подозревал, что там
происходило, и ушел?
— Я только раб, господин, не герой, и если бы злая королева заметила
меня, я не был бы здесь, чтобы обвинить ее. Вслед затем разнеслась весть,
что княгиня Амаласунта утонула в банях.
— Ну, что же, граф Витихис, — с торжеством сказал Арагад, — будешь
ты ее защищать?
— Нет, — спокойно ответил тот. — Нет, я не защищаю убийц. Мой долг
окончен.
И он перешел на правую сторону, где становились обвинители.
— Вам, свободные готы, принадлежит право судить и произнести приговор.
Я могу только подтвердить то, что вы решите, — сказал Гильдебранд. — Итак,
я спрашиваю вас, что думаете вы о том обвинении, которое граф Арагад
Вельзунг высказал против королевы Готелинды? Скажите: виновна ли она в
убийстве?
— Виновна! Виновна! — закричали тысячи голосов.
— Она виновна, — вставая, объявил Гильдебранд. — Обвинитель, какого
наказания требуешь ты за эту вину? Арагад поднял меч вверх и ответил:
— Я требую крови. Она должна умереть.
— Она должна умереть! — закричали тысячи голосов, прежде чем
Гильдебранд успел предложить вопрос народу.
— Она умрет! — подтвердил Гильдебранд. — Она будет обезглавлена
топором. Сайоны, вы должны найти ее.
— Подожди, — вмешался тут великан Гильдебад. — Едва ли можно будет
исполнить наш приговор, пока она — жена короля Теодагада, поэтому я требую,
чтобы собрание немедленно рассмотрело обвинение, предъявляемое нами против
короля Теодагада, который так трусливо правит народом героев. Я обвиняю его
не только в трусости и неспособности, но и в умышленной измене государству.
Он выслал все войска, оружие, лошадей и корабли — за Альпы, оставил таким
образом весь юг государства беззащитным, вследствие чего греки без
сопротивления захватили Сицилию и высадились в Италии. Мой бедный брат
Тотила один с горстью воинов выступил против врагов. Вместо того чтобы
послать ему помощь, король отправил еще и последние силы — Витихиса, меня и
Тейю — на север. Мы неохотно повиновались, потому что подозревали, что
Велизарий высадится. Медленно двигались мы, с часу на час ожидая приказания
возвратиться. Вельхи, видя, что мы идем на север, насмешливо улыбались,
среди народа ходили темные слухи, что Сицилия — в руках греков. Наконец, мы
пришли к берегу, и там меня ждало вот это письмо от брата моего Тотилы:
"Узнай, брат мой, что король совсем забыл о готах и обо мне. Велизарий
овладел Сицилией. Теперь он уже высадился в Италии и торопится к Неаполю.
Весь народ встречает его с торжеством. Четыре письма послал я уже Теодагаду,
требую помощи. Напрасно — ни помощи, ни ответа. Неаполь в величайшей
опасности. Спасите его и государство".
Крик негодования и боли пронесся среди готов.
— Я хотел тотчас повернуть все наше войско, но граф Витихис, мой
начальник, не позволил. Он велел войску остановиться, а сам со мной и
несколькими всадниками бросился сюда, чтобы предупредить вас. Мести! Мести
требую я изменнику Теодагаду! Не по глупости, а по измене оставил он страну
беззащитной! Сорвите с головы его корону готов, которую он позорит. Долой
его! Смерть ему!
— Долой его! Смерть ему! — как могучее эхо, прогремел народ. Только
один человек остался спокоен среди разбушевавшейся толпы — граф Витихис. Он
вскочил на камень под дубом и обратился к народу.
— Готы! Товарищи! Выслушайте меня! Горе нам, если справедливость,
которой мы всегда так гордились, уступит место силе и ненависти. Теодагад
слаб и неспособен быть королем — он не должен сам управлять государством:
дайте ему опекуна, как неспособному, даже низложите его. Это будет
справедливо. Но требовать его смерти, крови — мы не имеем права. Где
доказательство его измены? Он мог не получить писем Тотилы. Берегитесь
несправедливости: она губит народы и государства.
И столько благородства было в его высокой, освещенной солнцем фигуре,
что тысячи любовались этим человеком, так далеко превосходившим других своей
справедливостью. Наступила торжественная тишина. Вдруг раздался топот
скачущей лошади. Все с удивлением обернулись и увидели всадника, который
вскачь несся прямо к ним.
ГЛАВА IX
Через несколько минут он подъехал. Все узнали Тейю. Он спрыгнул с
лошади и с криком: "Измена! Измена!" стал подле Витихиса.
— Что случилось? — спросил Витихис. — Говори!
— Готы! — начал Тейя. — Нам изменил наш же король. Шесть дней назад
мне было приказано вести флот в Истрию. Я убеждал короля и просил его
послать меня к Неаполю. Он отказал, и я должен был повиноваться, хотя
заподозрил измену. Когда мы были в море, разразилась сильная буря и нагнала
на нас много мелких судов с запада. Среди них был "Меркурий" — почтовое
судно Теодагада, я узнал его, потому что раньше оно принадлежало моему отцу.
Заметив меня, судно, видимо, старалось скрыться. Я нагнал его, и вот письмо
Теодагада, которое оно везло Велизарию. Слушайте!
"Ты должен быть доволен мной, великий полководец: все войска готов в
настоящую минуту стоят севернее Рима, и ты можешь безопасно высаживаться.
Четыре письма Тотилы я порвал, а гонцов засадил в темницу. В благодарность
за все это я надеюсь, что ты в точности исполнишь наш договор и выплатишь
всю условленную сумму".
Рев ярости раздался со стороны толпы.
— Я тотчас возвратился, — продолжал Тейя, — скакал без передышки три
дня и три ночи и прибыл сюда.
Тут старый Гильдебранд встал на стул судьи. Он схватил в левую руку
маленькую мраморную статую императора, которая стояла подле него, и, подняв
ее высоко, вскричал:
— Продать! Изменить своему народу из-за денег! Долой его! Долой! И он
ударил каменным топором по статуе — та разлетелась в куски. Этот удар
послужил первым громовым ударом, за которым разразилась страшная гроза.
— Долой! Долой его! — повторяли тысячи голосов, потрясая оружием. Тут
Гильдебранд снова торжественно воскликнул:
— Знайте, Господь на небе и люди на земле, и ты, всевидящее солнце, и
ты, быстрый ветер! Знайте все, что народ готов, свободный, издревле славный
и рожденный для оружия, низложил своего бывшего короля Теодагада, потому что
он изменил своему народу и государству. Мы отнимаем у тебя, Теодагад,
золотую корону, государство готов и жизнь. И делаем мы это не беззаконно, а
по праву, потому, что мы всегда были свободны и скорее лишимся короля, чем
свободы. Ты должен быть отныне изгнанником, лишенным чести, прав и
покровительства закона. Твое имущество мы отдаем народу готов, а плоть и
кровь твою — черным воронам. И кто бы ни встретил тебя — в доме или на
улице, или во дворе, — тот должен безнаказанно убить тебя. И готы будут еще
благодарны ему. Так ли, народ готов?
— Да будет так! — подтвердил народ, потрясая мечами.
Как только шум стих, на возвышение взошел старый Гадусвинт.
— Мы освободились от негодяя-короля. Он найдет своего мстителя. Теперь
же, верные готы, мы должны выбрать себе нового короля, потому что, пока
будут жить готы, среди них всегда найдется человек, который будет образцом
могущества, блеска и счастья готов, — и будет их королем. Род Амалунгов
взошел, подобно солнцу, полный славы. Долго сияла его блестящая звезда --
Теодорих. С Теодагадом род этот постыдно угас. Но ты свободен, народ готов!
Выбери себе достойного короля, который поведет тебя к славе и победам.
Приступим же к избранию короля!
— К избранию короля! — на этот раз радостно закричал народ. Туг снова
поднялся Витихис. Он снял шлем с головы и поднял правую руку к небу.
— Боже, живущий среди звезд, — сказал он. — Ты видишь, что только
священное право необходимости вынуждает нас низложить короля, только из
уважения к короне мы отнимаем ее от Теодагада. Но кого же мы выберем вместо
него? Среди нас много достойных короны, и легко может случиться, что одни
предпочтут одного, другие — другого. Но, ради Бога, готы, не затевайте
споров и ссор в это опасное время, когда враг находится на нашей земле!
Поэтому, прежде чем начать выборы, поклянемся: кто получит хотя бы одним
голосом больше других, того мы все признаем беспрекословно. Я первый даю эту
клятву, клянитесь и вы.
— Клянемся! — закричали готы.
— Но помните, храбрые готы, — начал старый Гадусвинт, — что король
должен быть не только воином, но и блюстителем права, справедливости,
защитником мира. Король должен быть всегда спокоен, ясен, как синее небо, он
должен быть силен, но еще больше сдержан: никогда не должен он забываться --
ни в любви, ни в ненависти, как это часто делаем мы, народы. Он должен быть
не только приветлив к другу, но справедлив даже к ненавистному врагу. В чьей
груди живет ясный мир рядом со смелостью и благородным спокойствием, тот
человек, хоть он последний крестьянин, создан быть королем. Не так ли?
Громкое одобрение было ему ответом, старик между тем продолжал:
— Добрые готы! Мне кажется, среди нас есть такой человек. Я не назову
его — назовите его сами. Я пришел сюда с далеких гор нашей северной
границы, где дикий Турбид с пеной разбивается о скалы. Там живу я уже
много-много лет, свободный и одинокий. Мало знаю я о делах людей, даже о
делах своего народа, разве когда заедет заблудившийся Торговец или путник.
Но даже и до этих пустынных высот достигла военная слава одного из наших
героев, который никогда не поднимал своего меча в неправой битве и никогда
еще не опускал его, не победив врага. Его имя слышал я каждый раз, когда
спрашивал: кто будет защищать нас, когда умрет Теодорих? Его имя слышал я
при всякой победе, которую мы одерживали, при каждом деле во время мира. Я
никогда не видел его, но мне очень хотелось увидеть. И сегодня я видел и
слышал его. Я видел его глаза, кроткие и ясные, как солнце. Я слышал, как он
требовал справедливости к ненавистному врагу. Когда всех нас увлекла
ненависть, я слышал, как он один оставался спокоен и справедлив. И я сказал
себе: этот человек создан быть королем, он силен в битве и справедлив в
мире, он тверд, как сталь, и чист, как золото. Готы, этот человек должен
быть королем. Назовите мне его!
— Граф Витихис! Да, Витихис! Да здравствует король Витихис! --
закричали готы.
Витихис, внимательно слушал речь старика и до самого конца не
подозревал, к кому относятся все эти похвалы. Когда было названо его имя, он
испугался, и прежде всего у него промелькнула мысль: "Нет, этого не должно
быть!" Быстро оттолкнул он Гильдебранда и Тейю, которые радостно пожимали
ему руки, вспрыгнул на судейский стул и вскричал, с мольбой простирая руки:
— Нет, друзья мои! Нет, не меня! Я простой воин, а не король. Быть
может, я хорошее орудие, но не мастер. Выберите кого-нибудь другого, более
достойного!
Но в ответ на его мольбу снова, точно гром, раздался крик: "Да
здравствует король Витихис!" И тогда старый Гильдебранд подошел к нему, взял
его за руку и громко сказал:
— Оставь, Витихис. Кто первый поклялся беспрекословно признать короля,
который будет избран большинством хотя бы в один голос? А тебя — видишь --
избрали все единогласно!
Но Витихис покачал головой и сжал рукой лоб. Тогда старик подошел
совсем близко к нему и шепнул на ухо:
— Как, неужели я должен напомнить тебе ту ночь, когда мы заключили наш
союз и ты клялся: "Все для блага моего народа!" Я знаю твою чистую душу,
понимаю, что корона для тебя — более бремя, чем украшение. Я подозреваю,
что она принесет большие страдания, и вот потому-то я требую, чтобы ты
принял ее.
Витихис снова сжал голову руками. Между тем готы принесли огромный щит
и устремились к нему с возгласом: "Да здравствует король Витихис!"
— Я требую, чтобы ты исполнил свою клятву, — шептал между тем
Гильдебранд. — Хочешь ты ее сдержать или нет?
— Хорошо, я сдержу! — ответил наконец Витихис и решительно поднялся.
— Ты избрал меня, мой народ, — обратился он к готам. — Хорошо, я
буду твоим королем.
В воздухе засверкали мечи, и снова раздался крик: "Да здравствует
король Витихис!"
Тут Гильдебранд нарвал с дуба молодых ветвей, быстро сплел из них венок
и сказал: "Король, я не могу поднести тебе пурпуровую мантию, которую носили
Амалы, и их золотой скипетр. Возьми вместо них эту мантию и этот посох
судьи, в знак того, что мы избрали тебя королем из-за твоей справедливости.
Я не могу возложить на твою голову золотую корону готов, так позволь
увенчать тебя этой свежей листвой дуба, который ты напоминаешь своей
крепостью и верностью. А теперь, готы, на щит его!
Гадусвинт, Тейя и Гильдебранд взяли широкий старинный щит сайонов,
посадили на него короля в венке, с палкой и в мантии, подняли высоко над
головами и закричали:
— Смотрите, готы, на короля, которого вы сами выбрали, и клянитесь ему
в верности.
И готы, подняв руки к небу, поклялись быть верными ему до гроба. После
этого Витихис спрыгнул со щита, взошел на тинг-стул и поклялся в свою
очередь быть справедливым, добрым королем и посвятить свою жизнь и счастье
народу готов. Затем он снял с дерева тинг-щит и, подняв его, объявил: --
Тинг кончен. Я распускаю собрание.
Сайоны тотчас выдернули копья и спрятали шнур. Витихис с друзьями пошел
к палатке. Вдруг какой-то человек протиснулся к Тейе и подал ему
запечатанный пакет.
— Что это? — с удивлением спросил Тейя.
— Один римлянин велел мне передать его тебе. Здесь важные документы,
— ответил тот и тотчас исчез.
Тейя распечатал пакет и вскользь просмотрел пергаменты. Вдруг яркая
краска залила всегда бледное лицо его, и он упавшим голосом обратился к
Витихису:
— Мой король! Король Витихис! Прошу милости!
— Что с тобой, Тейя? Ради Бога! Что ты хочешь?
— Отпуска на шесть... хоть на три дня.
— Отпуск в такое время, Тейя?
— Слушай, — начал быстро Тейя. — Часто вы спрашивали меня, почему я
всегда так мрачен и печален? Я никогда не говорил об этом. Теперь я расскажу
вам часть, небольшую часть моей грустной истории — только то, что касается
моих родителей — и вы поймете, почему я должен ехать. Отец мой был храбрый
воин, но простой, незнатный человек. С ранней юности полюбил он Гизу, дочь
своего дяди. Они жили далеко, на восточной окраине государства, где идет
непрерывная борьба с гепидами и дикими разбойниками сарматами, где мало
времени думать о церкви и ее вечно меняющихся законах. Долго не мог мой отец
жениться, потому что, кроме оружия, не имел ничего и не мог заплатить выкупа
дяде за Гизу. Наконец, счастье улыбнулось ему: во время войны с сарматами он
овладел башней, в которой хранились огромные сокровища. В награду за это
Теодорих сделал его графом и вызвал в Италию. Отец взял свои богатства и
Гизу, уже супругу его, и поселился подле Флоренции, где купил себе
прекрасное имение. Года два прожили они совершенно счастливо, как вдруг
какой-то негодяй донес епископу Флоренции, что они родственники. Они были
католики, не ариане, и по церковным законам брак их был недействителен.
Епископ потребовал, чтобы они разошлись. Отец же мой прижал к себе свою жену
и только засмеялся. Тайный доносчик не успокоился, и священники принялись
пугать мою мать муками ада. Но напрасно — она не хотела расставаться с
мужем. А мой отец, встретив однажды на своем дворе одного из священников,
приветствовал его так, что тот больше не показывался. Вслед за тем епископ
объявил свое последнее решение: так как они не слушают увещаний церкви, то
имущество их поступает в собственность церкви, а их разлучат силой. Отец в
ужасе поспешил к Теодориху, чтобы вымолить отмену приговора. Но король не
решался вступить в борьбу с церковью. Когда отец возвратился из Равенны
домой с тем, чтобы тотчас бежать с женой, он в ужасе остановился перед
местом, где был его дом: постановление было выполнено, дом его разрушен, а
жена и сын исчезли. Он перевернул всю Италию и, наконец, нашел Гизу в одном
монастыре, сына же его священники отправили в Рим. Отец подготовил все к
бегству, и в полночь Гиза ушла через монастырскую стену. Но утром монахини
заметили ее бегство и послали погоню. Отчаянно сражался мой отец, пока не
пал. Мать снова была заперта в монастырь, где в скором времени сошла с ума и
умерла. А меня нашел в Риме старый Гильдебранд, друг моего деда и отца. С
помощью короля он вырвал меня из рук попов и воспитал вместе со своим
внуком. Вот печальная история моих родителей. До сих пор я не знал имени
того негодяя, который делал доносы епископу. Но из этих документов я узнал
его — это Теодагад, наш бывший сосед. И я прошу отпуска, чтобы отомстить
ему.
— Поезжай, конечно. Но едва ли тебе удастся догнать его, он, верно,
уже уехал.
— О, я вырву его даже из самого ада! Прощай.
КНИГА V
Витихис
ГЛАВА I
Между тем Велизарий быстро, не встречая сопротивления, шел к Неаполю.
Римляне всюду встречали его с торжеством. Скоро он подошел к городу и с трех
сторон осадил его. Неаполь был плохо укреплен и почти не имел запасов, и
хотя начальник крепости граф Улиарис поклялся своей бородой, что не сдаст
города, но он не мог бы долго сдерживать осаду, если бы не помогло
неожиданное обстоятельство: отплытие греческого флота в Византию.
Когда Велизарий высадился в Италии, он велел флоту двинуться к Неаполю
и осадить его со стороны моря, между тем как сам он окружит его со стороны
суши. Тогда город, не имея запасов, конечно, не мог бы продержаться долго.
Но начальник флота в ответ показал ему полученный им из Византии приказ
возвратиться немедленно домой. С большим трудом удалось Велизарию выпросить,
чтобы ему были оставлены четыре судна. Таким образом, со стороны моря город
оставался открыт. Вначале Велизарий утешал себя тем, что осажденные также не
имеют флота, и, следовательно, доступ к морю не принесет им пользы. Но
вскоре ему пришлось иметь дело с противником, которого он позднее научился
бояться. Это был Тотила. Прибыв в Неаполь с трупом Валерия, тот похоронил
его со всеми почестями, успокоил его дочь и затем занялся невероятным делом:
создать себе флот из ничего. Он забрал большие рыбачьи лодки и купеческие
суда, какие находились в гавани, и составил маленькую флотилию из дюжины
судов. Конечно, эта флотилия была слишком мала, она не могла бы выдержать ни
морской бури, ни встречи с военным судном. Но она прекрасно снабжала
осажденный город необходимым, следила за движением неприятеля по берегу и
постоянно беспокоила его неожиданными нападениями: Тотила высаживался с
небольшим отрядом в тылу неприятеля и уничтожал мелкие отряды. Византийцы не
осмеливались отходить от главного лагеря. Но Тотила понимал, что положение
города очень опасно: достаточно было появиться нескольким неприятельским
кораблям — и Неаполь должен будет сдаться. Он упрашивал Валерию удалиться
из города — на своих судах он перевез бы ее в безопасное место, где она
могла бы жить под защитой Юлия. Но она об этом и слышать не хотела.
Позади башни Исаака находился крошечный садик. В древности это был
дворик при храме богини Миневры, которая считалась покровительницей Неаполя,
почему ей и был воздвигнут алтарь у главных ворот города. Но алтарь исчез
уже много столетий назад, осталось только громадное оливковое дерево, под
сенью которого некогда стояла статуя богини. Кругом было много цветов, о
которых заботилась Мирьям. Корни громадного дерева выдавались из-под земли,
и среди них виднелось темное отверстие, которое вело в подземную часть
древнего храма.
Прямо против дерева возвышался большой деревянный крест и перед ним
налой из мраморных плит. Часто сидела у этого креста Мирьям со старухой
Аррией, полуслепой вдовой прежнего привратника. Мать Мирьям умерла очень
рано, Аррия взяла на себя заботы о маленькой сиротке и ухаживала за ней с
материнской нежностью. Зато после, когда старуха ослепла и сама стала
нуждаться в заботах, Мирьям, в свою очередь, с такой же любовью заботилась о
ней. Старуха была очень набожна и часто целыми часами громко молилась у
креста. Мирьям слышала эти молитвы, и кроткое, полное любви учение
Назарянина незаметно проникло в душу девочки.
На третий день осады Неаполя, под вечер, Мирьям и Аррия сидели на
ступеньках налоя.
— Для кого же эти цветы? — спросила старуха. — Ведь молодой гот
сегодня уже был.
— Это для нее, для его невесты, — ответила Мирьям. — Я сегодня в
первый раз видела ее. Она прекрасна. Я подарю ей свои розы.
— Ты говорила с ней?
— Нет, только видела. С тех пор как она приехала в Неаполь, мне
страшно хотелось видеть ее, и я все время бродила около ворот ее дома.
Сегодня в первый раз мне удалось увидеть ее, когда она садилась в носилки.
Она очень красива и знатна. Она кажется мне умной и доброй, но не
счастливой. Я подарю ей свои розы.
Несколько времени обе молчали.
— Мать, — снова начала Мирьям, — что значит: "собрание святых"?
Только ли одни христиане будут жить там вместе? Нет, нет, — продолжала она,
не ожидая ответа, этого не может быть, там будут или все, все добрые, или...
Мать, а в книгах Моисея ничего не говорится о воскресении мертвых. И разве
может быть жизнь без страданий? Без тоски? Без тихих, никогда не умолкающих
желаний? Я не думаю....
