Феликс Дан. Схватка за Рим
страница №11
...— О, — вскричал Велизарий, — какой ужасный выбор!
— Велизарий, — вкрадчиво сказал Цетег. — Ты часто видел во мне
врага. И я отчасти, действительно, твой противник. Но кто же может сражаться
рядом с Велизарием и не удивляться его геройству?.. Велизарий, поверь, когда
это возможно, я — друг тебе, докажу эту дружбу добрым советом. Слушай же!
Юстиниан оскорбил тебя своим недоверием: недавно ты получил от него письмо,
в котором он снова высказывает свои подозрения, что ты стремишься захватить
западную империю в свои руки. Так ведь?
— Ах, да, — с горечью ответил Велизарий. — Видит Бог, как глубоко
оскорбил он меня этим незаслуженным недоверием.
— Так теперь тебе представляется великолепный случай отомстить ему.
Вступи в Равенну, прими присягу итальянцев и готов, возложи на свою голову
двойную корону Италии. Юстиниан и его гордый Нарзес задрожат в своей
Византии, когда узнают об этом, но будут бессильны против тебя. Ты же, имея
все это в своих руках, сложи эту власть к ногам своего господина и скажи:
"Смотри, Юстиниан, Велизарий предпочитает быть твоим слугой, чем властелином
западной империи". Никогда еще верность не была доказана так достославно!
— Цетег, ты прав! — бросаясь к нему, вскричал Велизарий. — О,
Юстиниан, ты должен будешь сгореть со стыда!
На другой день Прокопий повез Витихису ответ Велизария: тот соглашался
на предложение короля готов. В тот же день Витихис созвал совет, на который,
кроме знатных, были приглашены многие из наиболее уважаемых простых готов,
сообщил им о предстоящей перемене и убедил их согласиться. В тот же день в
город присланы были Велизарием большие запасы хлеба, мяса и вина.
Много дней после пожара пролежала Матасунта в бреду. В минуту ненависти
она бросилась с факелом в житницы и подожгла деревянное здание. Но в ту
самую минуту, когда она совершила преступление, она почувствовала первый
толчок землетрясения и решила, что сама земля возмутилась ее злодейством.
Когда она возвратилась в свою комнату и из своих окон увидела столбы
пламени, поднимавшиеся к небу, услышала тысячеголосый вопль народа, ей
показалось, что это пламя пожирает ее сердце, а тысячи голосов проклинают
ее. Она потеряла сознание.
Когда она пришла в себя и вспомнила все, ее ненависть к королю
совершенно угасла, и вместо нее проснулось глубокое раскаяние и страх
взглянуть ему в глаза: она знала, что уничтожение житницы вынудило короля к
сдаче города.
Она ни разу не видела короля с той ночи, заставив Аспу поклясться, что
та ни под каким видом не впустит его к ней. Каждый день она принимала многих
бедняков и собственноручно раздавала им большую часть пищи, присылаемой для
нее и ее двора.
Однажды в числе этих голодных бедняков пришла женщина в темном плаще и
умоляла позволить поговорить с ней наедине.
— Дело идет о спасении короля, — говорила она. — Его короне, быть
может, даже его жизни грозит измена.
Матасунта провела ее в свою комнату.
— Говори, — сказала она.
— Дочь Амалунгов, — начала женщина. — Я знаю, что ты вышла за короля
не по любви, а ради блага государства. Но все же ты — его королева, и
потому тебе ближе всего предостеречь его об измене. Слушай!
И она подошла ближе к королеве.
— Какое странное сходство! — прошептала она, пристально взглянув на
королеву.
— Измена! Еще измена? — сказала, побледнев, Матасунта. — От кого же?
Со стороны Византии? Префекта?
— Нет, — медленно ответила женщина. — Это невероятно, но это так.
Слушай: король и весь народ считает, что житницы сожжены молнией. Но я.
лучше знаю, и он должен знать. Предупреди его. Я видела в ту ночь, что
кто-то ходил в здании с факелом, и после того оттуда выбежала какая-то
женщина. Ты дрожишь? Бледнеешь? Да, женщина. Не уходи! Выслушай до конца. Ее
имя? Я его не знаю. Но она упала подле меня и хотя убежала, но потеряла вот
этот браслет со змеей из смарагдов.
Женщина подошла к самому столу, у которого сидела Матасунта, и показала
ей браслет. Королева громко вскрикнула и закрыла лицо руками. При этом
движении широкий рукав на левой руке ее отвернулся, и на обнаженной руке
блеснул такой же браслет со змеей из смарагдов.
— О, всемогущий Боже! — вскричала женщина. — Это была ты! Ты сама!
Его королева! Жена ему изменила! Будь проклята! Он должен узнать это!
Матасунта со страшным криком упала на пол. Аспа поспешила в комнату, но
нашла королеву одну: женщина в темном плаще исчезла.
ГЛАВА XVIII
На следующий день жители Равенны изумились, увидев, что главные
начальники неприятельского войска вошли во дворец короля. Они обсуждали там
подробности сдачи города. Велизарий, опасаясь, что готы возмутятся, когда
узнают обман, требовал, чтобы войска готов по частям были выведены из
Равенны и разосланы по всей Италии. Витихис, со своей стороны, опасался, что
в разоренной стране не хватит запасов для прокорма войск и жителей Равенны,
и потому согласился на это требование и начал высылать войска небольшими
отрядами в разные местности.
Готы знали, что Велизарий вступит в город, но им сообщили, что они
сохранят свободу и останутся хозяевами в стране, и они радовались, что война
окончилась.
Наконец, почти все войска готов были уже удалены, и Велизарий решил
вступить в город. Утром дня, назначенного для вступления, Цетег вошел в его
комнату, но застал там только Прокопия.
— Все готово? — спросил Цетег.
— Все, — ответил Прокопий. — Но Велизарий опасается, что готы
решатся на крайности, когда обман откроется.
— Нет, — спокойно ответил Цетег, — все негодование их обрушится на
Витихиса. Не нас, а его обвинят они в измене, когда мы покажем им этот
документ, подписанный самим королем, — о сдаче города Велизарию, не как
королю готов, возмутившемуся против Юстиниана, а просто как полководцу
Юстиниана.
— Да, это было бы отлично. Но Витихис никогда не подпишет этого.
— Подпишет, — мрачно ответил префект. — Или добровольно, сегодня же,
в суете, не читая... Или... после, по принуждению.
В эту минуту в палатку вошел Велизарий в сопровождении своей супруги.
— Торопись, Велизарий. Равенна ждет своего победителя. Вступление...
— Не говори о вступлении, — мрачно прервал его Велизарий. — Меня
мучит совесть, я отказываюсь от бесчестного дела.
— Велизарий! Какой демон внушил тебе эту мысль? — спросил Прокопий.
— Я, — гордо ответила Антонина, выступая вперед. — Он только сегодня
рассказал мне весь этот бесчестный план, и я со слезами...
— Ну уж, конечно, твои слезы всегда явятся в нужную минуту! — с
досадой вскричал Цетег.
— Да, я со слезами умоляла его отказаться от этого дела. Я не хочу
видеть своего героя запятнанным такой черной изменой.
— Да, — решительно подтверждал Велизарий. — Я не хочу обмана. Лучше
умереть побежденным, чем побеждать такими низкими способами.
— Нет, Велизарий, — спокойно сказал Цетег. — Я знал, что ты будешь
колебаться, и потому неделю назад послал гонца к Юстиниану с письмом, в
котором сообщил ему, что ты имеешь возможность без боя получить корону готов
и Италии. Теперь у тебя нет выбора. Попробуй отказаться и пожертвовать своим
войском и Италией ради слез своей жены: Юстиниан не простит тебе этого. Но
вот звучат трубы. Скорее же!
И префект бросился из палатки. Антонина, пораженная, смотрела ему
вслед.
— Прокопий, правда ли, что Юстиниан все знает? — спросила она.
— Да, у Велизария нет другого исхода, как получить корону готов и
отречься от нее.
— Да, — со вздохом сказал Велизарий. — Он прав: у меня нет выбора.
Между тем, Витихис, ожидая вступления Велизария в город, велел принести
корону, шлем, пурпуровую мантию, меч и щит Теодориха.
— В первый и последний раз надену я их, чтобы передать герою,
достойному носить их, — сказал он Гунтарису.
В эту минуту в комнату вошел Цетег. Лицо Витихиса, более веселое в этот
день, чем обыкновенно, омрачилось при виде префекта.
— Ты здесь, префект? — сказал он. — Ну что же, ты должен быть
доволен: твой Рим не будет во власти Юстиниана.
— Пока я жив, не будет, — ответил префект. — Теперь я пришел затем,
чтобы ты подписал договор о сдаче города. Вот он. И он протянул ему
документ.
— Но я уже его подписал, — сказал Витихис.
— Это дубликат для Велизария, — ответил префект. Туг в комнату вошел
Гунтарис.
— Король, — сказал он, — ни короны Теодориха, ни его шлема, пурпура,
меча и щита нет. На месте, где все это лежало, мы нашли только вот эту
записку: она писана рукой Гильдебада, у него же хранился и ключ от
сокровищницы.
Витихис взял записку и прочел:
"Корона, шлем и пурпур Теодориха, его щит и меч у меня. Если Велизарий
желает получить их, пусть возьмет".
Тут в комнату вбежал Иоанн.
— Торопись, король Витихис. Велизарий уже у городских ворот.
— Идем же встретить его, — сказал Витихис.
Слуги набросили на него пурпуровую мантию, вместо меча подали ему
скипетр, и он направился к двери.
— Но ты не подписал договор, — остановил его Цетег, подсовывая
документ. Витихис развернул его.
— Он очень длинен, — заметил Витихис, просматривая договор.
— Скорее, король! — торопил Иоанн.
— Теперь некогда уже читать! — с нетерпением вскричал Цетег. — Вот
перо, подписывай скорее.
— Нет, я ничего не подписываю, не прочитав. Идем!
И с улыбкой возвратив документ Цетегу, он, а за ним и остальные, вышел
во двор.
— Подожди, — с бешенством прошептал Цетег, — ты его подпишешь.
У подъезда стояла лошадь короля. Он подошел и занес уже ногу, чтобы
вскочить на нее, но в эту секунду на него бросилось несколько человек из
стражи Велизария, занявшей двор. Витихис закричал: "Измена! Измена!" Но
ворота и дверь во дворец мгновенно были заперты, так что бывшие во дворце
готы не могли помочь своему королю. Прокопий между тем сорвал развевавшееся
готское знамя и вместо него водрузил византийское.
Витихис и все знатнейшие готы — герцог Гунтарис, граф Визанд и другие
— были схвачены и брошены в глубокое подземелье дворца. Велизарий, въехав
во дворец, тотчас созвал начальников города и потребовал, чтобы они принесли
присягу в верности Юстиниану, затем вручил Прокопию золотые ключи от Рима,
Неаполя и Равенны и велел ему немедленно везти их в Византию с известием,
что война кончена.
Прошло несколько дней. В комнату Велизария, запыхавшись, вбежал Иоанн.
— Военачальник! — вскричал он. — Император! Сам император Юстиниан
подъезжает к Равенне! Он сам едет, чтобы поблагодарить тебя за победу. Такой
чести не удостаивался еще ни один смертный!
— Но откуда же ты знаешь, что он едет? — с блестящими глазами спросил
Велизарий.
— На корабле развивается императорский флаг: пурпур и серебро. Ты
знаешь, это значит, что на корабле есть кто-либо из царского дома.
— Скорее же в гавань, — заторопился Велизарий, — чтобы встретить
нашего повелителя.
Иоанн ошибся: приехал не сам Юстиниан, а его племянник Герман, "лилия
на болоте", как называли его при дворе за благородство.
Когда он сошел на берег, Цетег бросил на него внимательный взгляд.
— Бледное лицо стало еще бледнее, — сказал он Лицинию.
— Да, — ответил тот. — Говорят, что императрица отравила его, после
того как не могла увлечь.
Между тем, принц подошел к Велизарию.
— Здравствуй, — холодно сказал он ему, — Следуй за нами во дворец.
Где префект? А, Цетег, я рад снова видеть величайшего мужа Италии. Проводи
меня тотчас ко внучке Теодориха. Я прежде всего хочу приветствовать ее. Она
была пленницей в своем государстве. Она должна быть царицей при дворе
Византии.
Цетег низко поклонился.
— Я знаю, — ответил он, — ты давно уже знаком с княгиней. Ее рука
была предназначена тебе, — ответил он.
Яркая краска разлилась по лицу принца.
— Да, я видел ее несколько лет назад при дворе ее матери, и с тех пор
ее образ всегда у меня перед глазами.
Когда принц отдохнул с дороги, он вышел в тронный зал Теодориха и сел
на троне. Цетег, Велизарий, Иоанн и много других полководцев стояли вокруг.
— От имени моего императора и дяди принимаю во владение этот город
Равенну и всю западную римскую империю, — начал он. — Главнокомандующий
Велизарий, вот письмо императора к тебе. Распечатай его и прочти во
всеуслышание. Так велел Юстиниан.
Велизарий выступил вперед, опустившись на колени, взял письмо,
поцеловал его и распечатал.
"Юстиниан, император римлян, повелитель восточной и западной империи,
победитель персов и сарацин, вандалов и алан, гуннов и болгар, аваров и
славян и, наконец, готов, — Велизарию бывшему главнокомандующему войсками.
Префект Цетег уведомил нас о подробностях взятия Равенны. Его письмо будет
показано тебе, по его просьбе. Но мы не можем разделять прекрасного мнения,
высказанного им о тебе и о средствах, какими ты достиг успеха. Мы лишаем
тебя звания главнокомандующего и приказываем тотчас явиться в Византию для
оправдания, так как, ввиду твоих заслуг, мы не хотим обвинять тебя, не
выслушав. Без цепей, только в оковах собственной нечистой совести,
предстанешь перед нами".
Велизарий зашатался и выронил письмо. Он не мог читать дальше. Его
полководец Бесс поднял письмо и докончил: "Твое место займет Бесс, Равенну я
передаю Иоанну, а наместником нашим в Италии назначаю высокоуважаемого
префекта Рима Цетега".
Когда чтение было окончено, Герман велел выйти всем, кроме Велизария и
Цетега, и когда они остались втроем, он сошел с трона и взял Велизария за
руку.
— Мне очень жаль, что я привез тебе такое известие. Я думал, что его
легче принять от друга, чем от врага. Но я не могу скрыть, что эта последняя
победа твоя лишила тебя чести, приобретенной тобой раньше: никогда я не
ожидал, чтобы герой Велизарий оказался способным на такую ложь. Вот письмо
Цетега к императору. Он просил, чтобы это письмо было показано тебе. Префект
превозносит в нем твои заслуги, и я думаю, что императрица вооружила
Юстиниана против тебя.
Оставшись один, Цетег распечатал письмо, полученное им через своего
гони от императрицы.
"Ты победил, Цетег. Получив твое письмо, я вспомнила о том времени,
когда в твоих письмах говорилось не о государственных делах и войнах, а о
розах и поцелуях... Но я и теперь охотно подчиняюсь твоему желанию и помогу
тебе погубить мужа Антонины. Я шепнула на ухо Юстиниану, что слишком опасен
тот подданный, который может так играть коронами, — то, что Велизарий
теперь проделал в шутку, он в другой раз может сделать серьезно. Этого
оказалось достаточно: ведь Юстиниан страшно подозрителен. Итак, ты победил,
Цетег, — помнишь ли ты вечер, когда я впервые прошептала тебе эти слова! --
но не забывай, кому обязан ты своей победой. Помни, что Феодора позволяет
пользоваться собой, как орудием, только до тех пор, пока сама хочет. Никогда
не забывай этого".
— Конечно, не забуду! — пробормотал Цетег, уничтожая письмо. — Ты
слишком опасная союзница, Феодора. Посмотрим, нельзя ли погубить и тебя.
Подождем: через несколько недель Матасунта будет в Византии.
ГЛАВА XIX
Витихис был заключен в глубокое подземелье под круглой башней дворца. К
этому подземелью вел длинный узкий ход, который замыкался с обоих концов
железными дверьми. Прямо против этого входа находилось жилище тюремщика
Дромона. Жилище было крайне бедно. Две комнатки: одна, меньшая, служила
передней, а другая, большая — жилая. В ней был стол, два стула, соломенная
постель. Окна этой комнаты выходили прямо на круглую башню.
С тех пор, как Витихис был изменнически схвачен и брошен в темницу, в
жилище Дромона поселилась женщина. Целый день проводила она на деревянной
скамье у окна и ни на минуту не отрывала глаз от узкого отверстия в стене
башни, через которое в подземелье Витихиса проникали свет и воздух.
Это была Раутгунда.
Наступила темная ночь. Долго-долго сидела она в одиночестве.
"Благодарю тебя, милосердное небо, — говорила она сама с собой. --
Тяжелые удары твои приводят к благу. Если бы я жила в горах Скоранции у
отца, как хотела, я никогда не узнала бы о его несчастии или узнала бы
слишком поздно. Но тоска неудержимо влекла меня к месту, где умер мой сын,
где был наш дом. Я поселилась в хижине в лесу. А когда стали доходить одно
за другим ужасные известия, когда все бежали, а сарацины сожгли наш дом, мне
было уже невозможно идти к отцу, римляне заняли все дороги и выдавали всех
готов сарацинам. Свободен оставался только один путь в Равенну, и я как
нищая пришла сюда в сопровождении только верного Вахиса и Валлады, любимой
лошади Витихиса. Благодарю за это Бога, я надеюсь спасти короля от всех
врагов его. Благодарю Тебя, Боже!"
В эту минуту в комнату вошел мужчина со свечей. Это был тюремщик.
— Ну что, говори! — вскричала Раутгунда.
— Терпение, терпение, — ответил тот. — Дай сначала поставить свечу.
Он выпил напиток и почувствовал облегчение.
— Что он делает? — быстро спросила Раутгунда.
— Сидит молча спиной к двери, голову опустил на руки. Сколько я ни
заговаривал, он ни разу не ответил мне. Даже не пошевелился. Я думаю, что
тоска и боль повлияли на его рассудок. Сегодня я подал ему вино и сказал:
"Выпей, дорогой господин, его присылает тебе верный друг". Он взглянул на
меня, и такие грустные были его глаза, и лицо его выражало тоску. Он
отхлебнул, кивнул мне головой в знак благодарности, потом вздохнул так
тяжело, что сердце во мне повернулось.
Раутгунда закрыла лицо руками.
— Теперь ты сама поешь чего-нибудь и выпей. Иначе ты потеряешь силы, а
они тебе ведь скоро понадобятся.
— Сил у меня будет довольно.
— Выпей хоть немного вина.
— Нет, оно только для него.
Вошел Вахис. Дромон бросился к нему.
— Ну что? Хорошие вести? — спросил он.
— Хорошие, — ответил Вахис. — Но где вы оба были час назад? Я
стучался, стучался...
— Мы ходили за вином.
— А, вижу: старое фалернское? Ведь оно очень дорого, чем вы заплатили
за него?
— Чем? — повторил старик, — самым чистым золотом в мире. И его голос
дрогнул от волнения.
— Я рассказал ей, что префект велел не выдавать ему вина и что я
отделяю для него понемногу от других порций. Но она не захотела этого. Она
подумала и спросила: "Правда ли, Дромон, что богатые римлянки платят очень
дорого за золотистые волосы готских женщин?" Я в простоте ответил ей: "Да".
Она пошла, отрезала свои чудные косы, мы продали их и купили вина.
Вахис бросился к ногам Раутгунды.
— О госпожа, — вскричал он, растроганный, — верная, добрая госпожа!
— Но говори же, что сказал мой сын? — спросил Дромон.
— Через два дня, ночью, он будет на страже у пролома в стене подле
башни Аэция, — ответил Вахис.
— Хвала всем святым! — с облегчением сказал Дромон. — Мы спасем его.
Я боялся...
— Что? Говори, я все могу знать! — решительно сказала Раутгунда.
— Да, я думаю, что действительно лучше сказать тебе. Ты гораздо умнее
и находчивее нас обоих и лучше придумаешь, как спасти его. Префект замышляет
против него что-то дурное. Он каждый день сам приходит в его подземелье и
долго сидит с королем. Он чего-то требует у него и грозит. Я часто
подслушиваю у двери. Но господин никогда ни слова ему не отвечает. Сегодня
префект вышел от него злее, чем прежде, и спросил меня, в порядке ли орудия
пытки...
Раутгунда побледнела, но не сказала ни слова.
— Не пугайся, госпожа. Несколько дней он еще в безопасности, потому
что эти ужасные орудия, по его же просьбе, уничтожены еще при Теодорихе.
Меня самого приговорили тогда к пытке, и добрый король — тогда он был
просто граф Витихис — просил за меня, и меня освободили. Я обязан ему
жизнью и целостью своих членов. Вот почему я рад теперь положить свою жизнь
за него. Орудия пытки приказали уничтожить, и я сам бросил их в море. Там
они лежат и теперь. Я объяснил это префекту. Конечно, если он захочет, то
найдет способ погубить его. Если только мой сын будет через два дня стоять
на страже у пролома стены, то мы спасем его. В ту ночь я отомкну его цепи,
наброшу на него свой плащ и выведу его во двор. У ворот его спросят пароль,
который я сообщу ему, и стража пропустит его. Он пройдет к пролому, где сын
мой пропустит его, а в нескольких шагах от стены — густой лес. На опушке
Вахис будет ждать его с Валладой. Пусть садится на коня и скачет во всю
прыть. Пусть едет один. Никто из вас, даже ты, Раутгунда, не должен
сопровождать его. Он вернее всего спасется один.
— Что обо мне говорить! — ответила Раутгунда. — Я хочу только, чтобы
он был свободен. Ты даже имени моего не называй ему. Но видеть его еще раз я
должна. Из этого окна, когда он выйдет на свободу, я взгляну на него.
Наступил день, назначенный для побега. Все было готово. Вахис с
Валладой стоял у опушки леса против пролома в городской стене. Раутгунда
сидела одна у окна. Вдруг в комнату вбежал Дромон и с криком отчаяния
бросился к ногам ее.
— Что случилось, Дромон? Он умер? — вскричала Раутгунда.
— Нет, — ответил тот, — не умер, но, Боже, все погибло! Все! Префект
взял у меня ключи от темницы. Он будет хранить их у себя!
— И ты отдал! — вскричала Раутгунда.
— Как мог я не отдать? Ведь я простой слуга!
— Ты должен был броситься и задушить его своими руками! Впрочем,
конечно, что для тебя Витихис!..
— О госпожа, ты жестока и несправедлива ко мне!
— Но он должен быть свободен! Слышишь, должен! — вне себя закричала
Раутгунда. — Вот топор. Идем, мы разобьем дверь!
— Невозможно, госпожа, — ответил старик, — дверь железная. , — Так
вызови этого негодяя. Скажи, что Витихис требует его. А как только он
подойдет к двери, я убью его этим топором.
— А после что? Нет, госпожа, ничего нельзя сделать! Пусти меня, я
пойду, предупрежу Вахиса, чтобы он не ждал напрасно.
— Нет, подожди... Быть может... Ах, — вдруг сказала Раутгунда, — да,
это так, наверно, так! Негодяй хочет прокрасться к нему и умертвить его...
Но горе ему. Я сама буду сторожить эту дверь! Сторожить, как святыню, лучше,
чем жизнь своего ребенка. И горе ему, если он подойдет!
Но Раутгунда ошиблась. Цетег взял ключи не с тем, чтобы тайно убить
Витихиса. Он понес их Матасунте. Хотя Велизарий и думал, что со взятием
Равенны война кончится, но Цетег был непокоен. Он боялся, чтобы весть об
изменническом поступке с Витихисом не возбудила народного гнева. Это было
тем возможнее, что главные, самые опасные предводители их — Тотила, Тейя,
Гильдебад — не попались в западню в Равенне, и вокруг них уже начали
собираться готы. Необходимо было вынудить Витихиса подписать заявление, что
он сдал город безоговорочно и требует, чтобы все вожди подчинились Византии.
Кроме того, префекту было необходимо, чтобы Витихис указал ему, где хранятся
королевские сокровища готов. Ему нужны были деньги для найма иноземных
солдат против Византии, когда наступит время борьбы с ней. Вот почему он
решил не останавливаться ни перед чем и добиться от Витихиса своего.
Страшно изменилась красавица Матасунта после своего поджога. До сих пор
еще не оправилась она от тяжелой душевной болезни, и Аспа со слезами глядела
на нее.
— Прекрасная дочь Амалунгов, — начал Цетег, входя к ней, — разгони
морщины на белом лбу и выслушай меня.
— Что с королем? — быстро спросила Матасунта. — Ты ничего не
говоришь о нем. Ты обещал мне освободить его и позволить уйти за Альпы и не
держишь слова.
— Я обещал, но с двумя условиями. Выполни их, и Витихис будет
свободен. Ты ведь знаешь эти условия. Первое: ты должна согласиться выйти за
Германа. Он завтра хочет ехать в Византию, ты поедешь с ним, как его
невеста.
— Никогда! — сказала Матасунта. — Я сказала уже, что никогда не
выйду за него.
— Будь рассудительна, Матасунта, — убеждал Цетег. — Ты станешь его
женой и скоро будешь его вдовой, тогда Юстиниан, и с ним — весь мир, будет
в твоих руках. Дочь Амалунгов, неужели ты не любишь власти?
— Я люблю только... Нет! Никогда!
— В таком случае я должен заставить тебя.
— Меня? Заставить? Ты?
— Да, я заставлю. Я не могу больше ждать. Сегодня же ты дашь согласи
Герману, кроме того, убедишь Витихиса подписать вот это заявление. Я семь ]
ходил к нему и ничего не добился, ни звука. Только в первый раз он взглянул
меня, но так, что за один этот взгляд его стоило бы лишить жизни. Со мной он
не хочет говорить, мое присутствие только вызывает его упрямство. Иди к нему
ты и убеди его подписать и указать, где хранятся королевские сокровища.
Убеди его, что, только исполнив эти требования, он получит свободу. А иначе,
клянусь...
— Ты не умертвишь его! — с ужасом прервала его Матасунта.
— Умертвлю непременно, — спокойно ответил Цетег. — Сначала я
подвергну его пытке, потом ослеплю, потом умертвлю. Я уже решил. Палач
готов. Вот ключи от темницы. Иди к нему, когда сама найдешь удобным.
Луч радости и надежды осветил лицо Матасунты. Цетег заметил это, но,
спокойно улыбнувшись, вышел.
Наступила ночь. Луна взошла, но набегавшие облака поминутно затеняли
ее. Раутгунда сидела у окна, не сводя глаз с двери в подземелье.
— Позволь мне зажечь огонь, — сказал Дромон.
— Нет, нет, — ответила, не оборачиваясь, Раутгунда. — Не надо огня,
так я лучше вижу.
— Съешь хоть что-нибудь. Ты сегодня не прикасалась к пище.
— Не могу я есть, когда он терпит голод.
— Госпожа, что ты так мучишь себя. Ведь ему нельзя помочь!
— Нет, я должна спасти его, и... Дромон, что это?
Дромон быстро подошел к окну. Высокая белая фигура медленно перешла
двор.
— Это покойник! — в ужасе вскричал Дромон, осеняя себя крестом.
— Нет, покойники не выходят из могил, — ответила Раутгунда,
всматриваясь в темноту. Но набежавшее облако снова скрыло луну, и в темноте
ничего нельзя было рассмотреть. Прошло несколько минут. Луна снова
показалась.
— А, — прошептала Раутгунда, — вот она снова... Боже! Да это
королева! Она идет к двери в подземелье! Она хочет умертвить его!
— Да, это королева, — проговорил Дромон. — Но умертвить его!.. Нет,
она не сделает этого!
— Она может! Но не сделает, пока жива Раутгунда. Идем за ней! Только
тише, тише!
Они вышли во двор и, держась в тени, осторожно пошли к двери в
подземелье. Матасунта между тем отперла эту дверь, спустилась в проход и
ощупью пошла вперед. Скоро она достигла двери темницы, отперла ее и
растворила. Темница была освещена узким лучом лунного света, что проникал
через отверстие вверху. Посреди подземелья на большой каменной глыбе сидел
Витихис, спиной к двери, опустив голову на руки. Он не видел ее.
— Витихис... Король Витихис, — заикаясь, проговорила Матасунта. --
Это я. Слышишь ли ты меня?
Но он не шелохнулся.
— Я пришла спасти тебя... Беги! Свобода!
То же молчание.
— О, скажи же хоть слово! Взгляни на меня!
Она подошла к нему. Ей так хотелось взять его за руку, но она не
осмелилась.
— Витихис, — продолжала она, — он хочет тебя умертвить, пытать! Он
сделает это, если ты не бежишь. Но ты не должен умереть! Ты должен жить, я
спасу тебя. Молю тебя, беги! Время дорого! Беги, ключи от темницы у меня. --
Она схватила его за руку, чтобы сдвинуть его с места. Раздался звук цепей:
он был прикован к камню.
— О, что это? — упав на колени, прошептала Матасунта.
— Камень и железо, — тихо ответил Витихис. — Оставь меня, я обречен.
Но даже если бы эти цепи и не удерживали меня, я все же не пошел бы за
тобой. Назад в мир? Но в нем все ложь, ужасная ложь!
— Ты прав, — сказала Матасунта. — Лучше умереть! Позволь же мне
умереть с тобой и прости меня, потому что я также обманывала тебя.
— Очень может быть, это меня не удивляет.
— Но ты должен простить меня, прежде чем мы умрем. Я тебя
ненавидела... я радовалась твоим неудачам... я... я... О, это так трудно
выговорить! Я не имею силы сознаться. Но я должна получить твое прощенье.
Прости меня, протяни мне руку в знак того, что прощаешь.
Витихис молчал.
— О, молю тебя, прости мне все зло, которое я сделала тебе!
— Уйди... Почему мне не простить?.. Ты — как и все, не лучше и не
хуже.
— Не, я злее других. Но лучше. По крайней мере, несчастнее. Боже, я
хочу только умереть с тобой. Дай же мне руку в знак прощения.
Опустившись на колени, она с мольбой протянула ему обе руки. Сердце
Витихиса было доброе, он был тронут.
— Матасунта, — сказал он поднимая руку, — уходи, я прощаю тебе все.
— О, Витихис! — прошептала она и хотела схватить его руку.
Но в эту минуту ее с силой оттолкнули.
— Поджигательница! Никогда не может он простить тебя! Идем, Витихис,
мой Витихис! Идем со мной, ты свободен!
При первом звуке этого голоса Витихис вскочил, точно пробужденный.
— Раутгунда! Ты никогда не лгала! Ты сама правда. И ты снова со мной!
С криком радости он обнял ее.
— Как он ее любит! — со вздохом прошептала Матасунта. — С ней он
уйдет. Но он должен остаться и умереть со мной.
— Скорее! — крикнул между тем Дромон. — Нельзя медлить.
— Да, да, скорее, — повторила Раутгунда и, вынув ключ, отперла замки
от цепей.
— Идем, Витихис, ты свободен. А вот и оружие, — сказала Раутгунда,
подавая ему большой топор.
Быстро схватил Витихис оружие и сказал:
— Неужели я снова буду свободен?.. Как легко на душе, когда оружие в
руках!
— Я знала это, мой храбрый Витихис. Идем же скорее! Ты свободен.
— О да, с тобой я охотно уйду! — ответил он и направился к двери. Но
Матасунта бросилась к нему и загородила дорогу.
— Витихис, — закричала она, — подожди, одно только слово: только
повтори, что ты меня простил!
— Тебя простить! — вскричала Раутгунда. — Никогда! Витихис, она
погубила государство. Она изменила тебе. Не молния с небес, а она подожгла
житницы.
— О, в таком случае, будь проклята! Прочь, змея! — закричал Витихис
и, оттолкнув ее, бросился к выходу.
— Витихис! — закричала Матасунта. — Подожди, выслушай! Витихис! Ты
должен простить!
И она без чувств упала на землю. Но крик ее разбудил Цетега. Он встал и
быстро подошел к окну.
— Эй, стража! — крикнул он. — К оружию!
Но солдаты сами услышали шум. Шесть человек бросились к входу в
подземелье. Едва последний переступил порог, как Раутгунда, скрывшаяся за
дверью, быстро выскочила, захлопнула дверь и заперла ее.
— Теперь вы не опасны, — прошептала она и бросилась за Витихисом к
воротам. Там остался только один воин. Ударом топора Витихис убил его и
бросился на улицу. Раутгунда за ним.
— Сифакс! Лошадь! Скорее! — крикнул между тем префект. Вскоре весь
двор осветился факелами, и из ворот во все стороны поскакали всадники.
— Шесть тысяч золотых тем, кто захватит его живым, и три тысячи — кто
привезет его мертвым! — крикнул Цетег, садясь на лошадь. — Ну, дети ветра,
гунны и массагеты, догоняйте его!
— Куда же ехать? — спросил Сифакс, когда Цетег сел на лошадь. Тот с
минуту подумал.
— Все ворота заперты. Он может пройти только через пролом в стене у
башни Аэция. Едем туда!
Между тем, супруги счастливо добрались до опушки леса, где ждал их
верный Вахис с лошадьми. Витихис с Раутгундой сели на Валладу и помчались,
Вахис на другой лошади за ними. Вскоре они подъехали к реке. Берег был крут,
и вода глубока. Лошади остановились, не решаясь войти в темную массу воды.
— Слышишь, Витихис? — сказала Раутгунда. — Что это за шум?
— Это лошади скачут, за нами погоня. Валлада, вперед! — крикнул он,
пришпоривая лошадь. Но та, фыркая и дрожа, смотрела на воду и не шла. Тогда,
нагнувшись к ее уху, Витихис прошептал: "Теодорих!" И одним прыжком Валлада
очутилась в воде. Лошадь Вахиса последовала за ней.
Не успели они доплыть и до середины реки, как к берегу подъехал Цетег,
а за ним гунны.
— Вот они, в воде! — крикнул Цетег, указывая на белую одежду
Раутгунды, которая ярко выделялась на темной поверхности воды. — Гунны, за
ними! Что же вы?
— Господин, ночью нельзя идти в воду, не помолившись Фугу, духу вод.
— Молитесь после сколько угодно, а теперь не время. Скорее в воду!
В эту минуту сильный порыв ветра затушил все факелы.
— Видишь, господин, Фуг сердится. Мы должны сначала помолиться.
— Тише! Видите их? Цельте скорее туда, влево, пока луна не скрылась за
тучку.
— Нет, господин, нельзя: прежде мы помолимся.
Между тем, Витихис, чтобы облегчить Валладу, спрыгнул с нее и поплыл
рядом с ней. Вот Вахис уже выбрался на противоположный берег. Валлада также
уже близко. Но вдруг просвистела стрела, и Раутгунда вздрогнула.
— Ты ранена! — спросил Витихис.
— Да, оставь меня здесь и спасайся.
— Никогда!
— Ради Бога, торопитесь! — закричал Вахис с берега. — Они целятся.
Действительно, гунны кончили молитву, и двадцать стрел полетели в беглецов.
Валлада рванулась и пошла ко дну. Витихис также был смертельно ранен.
— Умру с тобой, — прошептал он, обнимая Раутгунду, и оба исчезли в
волнах. Утром Цетег вошел к Матасунте.
— Он умер, — холодно сказал он. — Я не стану корить тебя, но теперь
ты видишь, что значит идти против меня. Весть о его гибели возбудит ярость
готов. Начнется война. И во всем этом ты виновата, потому что ты подготовила
его бегство и смерть. Исполни же, по крайней мере, мое второе требование.
Через два часа придет Герман. Будешь ли ты готова принять его?
— Где труп Витихиса?
— Не найден. Течение унесло оба трупа, его и Раутгунды. Матасунта
вздрогнула.
— Они умерли вместе! — сказала Матасунта.
— Оставь их. Будешь ты готова?
— Буду.
Через два часа Аспа ввела в комнату королевы принца Германа и Цетега.
Увидя ее, оба остановились, пораженные: никогда еще не видели они ее такой
прекрасной. Лицо ее было бело, как мрамор, глаза горели.
— Принц Герман, — обратилась она к вошедшему. — Ты говорил мне о
своей любви. Но знаешь ли ты, что значит любить? Любить — значит умереть.
И она быстро отбросила пурпуровую мантию, сверкнул широкий меч, и она
обеими руками вонзила его себе в грудь. С криком бросился к ней Герман. Она
умерла, как только меч вынули из раны.
КНИГА VI
Тотила
ГЛАВА I
Население Италии встретило византийцев с радостью, как своих
освободителей. Но эта радость очень скоро сменилась общим недовольством:
вместе с Велизарием сюда явилось множество византийских чиновников, которые
тотчас обложили население налогами и начали собирать их со страшной
жестокостью, не обращая внимания на то, что народ был разорен
продолжительной войною и не в силах был платить всех сборов, к тому же
чиновники собирали гораздо больше, чем полагалось. Цетег радовался, видя все
это: чем невыносимее будет иго тирана, думал он, тем отчаяннее будут они
бороться за независимость, а когда представители Рима обратились к нему,
прося его защиты, он ответил, пожимая плечами:
— Что ж, таков уже способ управления Византии — надо привыкать.
— Нет, — ответили те, — к невыносимому невозможно привыкнуть.
Подобными мерами император вызовет только то, что ему и не снится.
Цетег улыбнулся, поняв эти слова. Но он ошибался: римляне его времени
не походили на своих предков: слово "свобода" не возбуждало их восторга, они
не думали о независимости, а могли только выбирать между господами:
владычество Византии было тяжелее владычества готов — и они решили
подчиниться снова готам.
Готы, рассеянные небольшими отрядами по всей Италии, собрались вокруг
главных вождей своих: Тотилы, Тейи, Гильдебада, Гильдебранда и других, и за
перлись в небольших крепостях. Население сначала относилось к ним враждебно
и было на стороне византийцев, осаждавших эти крепости. Но, когда иго
Византии стало невыносимо, римляне начали переходить на сторону готов.
Тотила с небольшим отрядом заперся в городке Тарвизиум. Отряд его
терпел сильный голод и не мог бы долго держаться. Но тут окрестное население
стало на его сторону и вынудило византийцев снять осаду.
С радостью смотрел Тотила с городской стены, как по всем дорогам
тянулись в город возы крестьян со всевозможными припасами, германцы и
итальянцы, только что вместе сражавшиеся против общего врага, теперь вместе
же праздновали свою победу над ним.
"Неужели нельзя, — думал Тотила, — поддержать это единодушие и
распространить его по всей стране? Неужели эти два народа непременно должны
быть в непримиримой вражде? Не виноваты ли мы сами, что смотрели на них как
на врагов, на побежденных, относились к ним с подозрительностью вместо
доверия? Мы требовали только их покорности, но не искали их любви. А этого
стоило бы добиваться: имей мы ее, никогда нога византийца не ступила бы на
эту землю... И моя Валерия не была бы так недостижимо далеко..."
Мысли его были прерваны вестником с передовых постов: приближался
сильный отряд готских всадников. Действительно, вскоре отряд вступил в
город, и предводители его — Гильдебранд, Тейя и Торисмут — в сопровождении
Вахиса с радостным криком: "Победа! Победа!" вошли в покои Тотилы.
Оказалось, что и в других городах — Вероне, Тицинуме, где были заперты
отряды Гильдебранда и Тейи, — окрестное население также поднялось на помощь
готам и вынудило византийцев снять осаду.
Но взгляд Тейи показался Тотиле грустнее обыкновенного.
— Я вижу, что рядом с этой радостной вестью ты сообщишь и другую,
печальную, — сказал Тотила.
— Да, весть о бесчестном убийстве лучшего человека, — ответил Тейя и
велел Вахису рассказать о страданиях и смерти Витихиса и Раутгунды.
— Мне удалось спастись, — заключил Вахис. — Но я буду жить теперь
только для того, чтобы отомстить этому изменнику и убийце, префекту.
— Нет, — сказал Тейя, — голова префекта принадлежит мне.
— Право на нее принадлежит тебе, Тотила, — прервал Гильдебранд. — Ты
должен отомстить ему за смерть брата.
— Как! Мой брат Гильдебад... Что с ним? — закричал Тотила.
— Изменнически убит префектом, — ответил Гильдебранд. — На моих
глазах! И я не мог отвратить этого!
— Расскажи, как это было, — с грустью попросил его Тотила.
— Герой был вместе со мной в небольшой крепости близ Мантуи. Тогда мы
узнали об изменническом поступке с королем Витихисом, Гильдебад послал
Велизарию и префекту вызов на поединок. Вскоре получил ответ, что Велизарий
согласен и ждет его на равнине между городом и лагерем неприятеля. Гильдебад
с радостью поехал. Мы все последовали за ним. Действительно, навстречу нам
выехал всадник, лицо его было закрыто опущенным забралом, но белая лошадь,
раззолоченное вооружение и большой круглый щит, как мы все хорошо знали,
принадлежали Велизарию. За ним следовало только двенадцать воинов, впереди
всех был Цетег на своем вороном. Гильдебад велел нам держаться на таком же
расстоянии. Противники остановились друг против друга. Раздался условленный
сигнал, — и в ту же минуту Велизарий слетел с лошади, а Гильдебад далее не
покачнулся от полученного удара. "Это не был удар Велизария! — вскричал
твой брат, спрыгнул с лошади и открыл шлем убитого. — Бесс!" — крикнул он,
раздраженный обманом. Тут префект дал знак: двенадцать исаврийцев с
обнаженными мечами бросились на твоего брата и тяжело изранили его.
Возмущенные вероломством, мы тотчас бросились на врагов и после
ожесточенного боя обратили их в бегство. Только быстрота его дьявольского
коня спасла префекта от смерти. Мне удалось однако, тяжело ранить его. Твой
брат приветствовал нашу победу, потом велел принести ларец, привезенный им
из Равенны, открыл его и сказал: "Вот корона, шлем, щит и меч Теодориха.
Отдайте их моему брату. Он должен отомстить за меня и обновить государство.
Скажите ему, что я очень любил его". С этими словами он закрыл глаза и умер.
— О брат! Мой дорогой брат! — вскричал Тотила, и на глазах его
блеснул слезы.
— Ты должен отомстить за него! — сказал Гильдебранд.
— Да, я отомщу! — сказал Тотила, схватив меч, поданный ему Тейей. Это
был меч Теодориха.
— И обновить государство! — продолжал Гильдебранд, надевая ему на
голову корону. — Да здравствует король готов!
— Что вы делаете? — с испугом спросил Тотила.
— То, что следует, — ответил старик. — Умирающий верно предсказал:
ты обновишь государство. Неужели мы сложим руки и уступим коварству и
измене!
— Нет, — сказал Тотила, — этого мы не сделаем. Мы изберем себе
нового короля и будем сражаться. Но вот стоит граф Тейя, — он старше и
достойнее меня. Выберем его!
— Нет, — решительно ответил Тейя. — Теперь твоя очередь. Тебе
прислал твой умирающий брат меч и корону. Носи ее, и если можно еще спасти
наше государство, ты спасешь его. Если же это невозможно, то пусть останется
мститель за него.
— Хорошо, — сказал Тотила. — Если хватит сил человека, я обновлю это
государство.
ГЛАВА II
Тотила сдержал свое слово: имея в своем распоряжении вначале только три
маленьких городка и несколько тысяч вооруженных готов, он возвел могущество
своего государства на такую высоту, какой оно не достигало даже при
Теодорихе. В этом жизнерадостном юноше крылись дарования, которые провидели
только очень немногие — Теодорих, Тейя, Цетег, он оказался гениальным
полководцем и правителем, а личность его обладала неотразимой
привлекательностью, которая подчиняла ему всех — и готов, и итальянцев. "Он
неотразим, как бог солнца!" — говорили итальянцы, и города один за другим
переходили на его сторону.
Тотчас после избрания он издал манифест, в котором объявил готам, как
изменнически была взята Равенна и убит король Витихис, и призывал их к
мщению. Итальянцам он указывал, как тяжело для них иго византийцев, и
убеждал их обратиться снова к своим старым друзьям. При этом он объявлял
прощение всему населению, уничтожение всех преимуществ, какие до тех пор
имели готы перед римлянами, и — главное — обещал до окончания войны
освободить их от всех налогов. Кроме того, он объявил, что раз знатные
римляне стоят на стороне византийцев, а простое население сочувствует готам,
то каждый из знатных, который в течение трех недель не подчинится готам,
лишается своих земель, и они будут разделены между его крестьянами. Наконец,
он назначил большие премии за смешанные браки между итальянцами и готами.
"Италия, — так оканчивался манифест, — истекающая кровью от ран,
нанесенных ей тиранией Византии, должна оправиться под моим щитом. Помогите
же нам, сыны Италии, наши братья, изгнать из этой священной земли общего
нашего врага — гуннов и скифов, Юстиниана. Тогда в новом государстве
итальянцев и готов, от слияния двух народов, возникнет новый народ, который,
соединив в себе красоту и образование итальянцев с силой и честностью готов,
по своему благородству и красоте не будет иметь себе равного в мире.
Тяжело раненный Цетег лежал в Равенне. Когда Лициний сообщил ему об
избрании Тотилы и прочел его манифест, Цетег вскочил с постели.
— Господин, — озабоченно сказал греческий врач, стараясь удержать
его, — тебе еще нельзя вставать, ты должен щадить себя.
— Да разве ты не слышишь, что Тотила избран королем! Теперь не время
щадить себя. Эта белокурая голова — добрый гений готов. Его манифест, и
особенно этот параграф о знатных и их землях, зажжет такой пожар, что если
мы не потушим его тотчас же, то целое море крови не загасит его потом. Ни в
каком случае нельзя допустить его войти в силу. Где Димитрий?
— Он еще вчера вечером выступил против Тотилы. Ты спал, и врач
запретил будить тебя.
— Тотила — король, а вы оставляете меня спать! Сколько войск у
Димитрия?
— Пятнадцать тысяч, против пяти тысяч готов.
— Ну, он погиб, Тотила разобьет его! — закричал Цетег. — Скорей,
вооружите всех, кто только может держать копье. Оставьте на стенах только
раненых. Си-факс, оружие и лошадь!
И, быстро одевшись, он сел на своего вороного и так помчался, что
Лициний и Бальб с вооруженными наскоро жителями Равенны едва поспевали за
ним.
Между тем, Тотила двинулся к Равенне. Огромные толпы итальянцев,
привлеченные его манифестом, стекались к нему со всех сторон, прося
позволения сражаться с ним против византийцев.
— Нет, — ответил им Тотила. — Решайте после битвы. Теперь мы, готы,
будем сражаться одни. Если мы победим, вы можете присоединиться к нам. Но
если мы падем, то месть византийцев не должна коснуться вас. Подождите.
Это великодушное решение привлекло к Тотиле новые толпы итальянцев.
Скоро готы встретились с Димитрием. Тотила внимательно осмотрел
расположение врага.
— Моя победа! — радостно вскричал он и, вынув меч, бросился на врага,
точно сокол на добычу.
Не прошло и часу, как византийцы были разбиты. Беглецы встретили
Цетега, спешившего им на помощь.
— Вернись, префект, и спасайся! — крикнул ему первый, встретивший
его. — Тотила за нами!
— Все погибло! — кричал другой. — Сам Бог с неба вел варваров!
— Невозможно устоять против Тотилы! — кричал третий.
— Вперед! — крикнул Цетег, но это оказалось невозможным, навстречу им
неслась густая масса разбитых византийцев, удержать их не было возможности,
скорее они могли увлечь за собой его войско.
Тут к префекту подъехал один из раненых полководцев Димитрия.
— О друг, — сказал он. — Все потеряно! Тейя гонится за нами.
— Тейя? — спросил префект. — А Тотила?
— Тотила еще раньше, чем кончилась битва, повернул на юго-запад. Я
видел, как он уходил.
— Куда? — с испугом спросил Цетег. — На юго-запад? Но это значит, он
пошел на Рим! — закричал он, и так дернул поводья, что лошадь его взвилась
на Дыбы. — За мной! К берегу! Готы хотят взять Рим, мы должны быть там
раньше их. Скорее к берегу! Морской путь свободен!
ГЛАВА III
Высоко в Альпийских горах, на границе готского государства, было
разбросано много готских поселений, которые должны были защищать северную
границу государства от нападений диких гепидов. На краю одного из таких
поселений, в чудной долине Изагры, жил дряхлый старик, гот Иффа, с внуком и
внучкой.
Он сидел на пороге своей хижины и задумчиво смотрел на заходящее
солнце. В нескольких шагах от него молодой юноша, почти мальчик, усердно
ковал железные наконечники для стрел.
Но вот юноша отбросил молот.
— Дед, — сказал он, — ведь все люди произошли от одного человека?
Правда? И прежде был один род?
— Конечно, — ответил старик.
— Так видишь ли, значит, тогда братья должны были жениться на сестрах.
Я тоже хочу жениться на сестре Гото.
— Какие глупости ты говоришь! — сказал дед.
— Нет, оставь. Я знаю все, что ты хочешь сказать. Конечно, здесь это
невозможно, потому что сюда приезжают иногда священники. Но мы уйдем далеко,
где нас никто не знает. Она поедет за мной, в этом я уверен.
— Ты уверен в этом?
— Да; это я знаю.
— Но ты не знаешь еще того, — решительно возразил старик, — что это
последняя ночь, которую ты проводишь на нашей горе. Пора, Адальгот. Ты
должен уйти отсюда. Я, твой предок и опекун, говорю тебе это. На тебе лежит
священный долг мести, долг, который ты можешь вспомнить при дворе короля
Тотилы, карающего всякую неправду и борющегося с негодяем Цетегом. Эта месть
— священное завещание твоего дяди Варгса, который похоронен под этой горой,
это завещание твоего... предка. Я давно уже хотел сказать тебе все это, но
откладывал. Теперь ты уже достаточно силен, чтобы исполнить долг. Завтра на
рассвете ты отправишься на юг, в Италию, в войско короля Тотилы. Теперь
пойдем в комнату. Там я передам тебе сокровище, оставленное тебе твоим дядей
Варгсом, и скажу несколько слов на прощанье. Если ты исполнишь совет мой и
дяди Варгса, то будешь сильным, самым лучшим героем при дворе короля Тотилы.
И тогда, только тогда можешь снова увидеться с Гото. Теперь же не говори ей
ни слова. Слишком грустно будет ей расставаться с тобой.
Юноша, бледный, серьезный, последовал в хижину за стариком. Долго
говорили они тихо в комнате старика. К ужину Адальгот не вышел, старик
сказал своей внучке Гото, что он очень устал и лег спать.
Чуть только звезды стали бледнеть, юноша встал и на цыпочках вошел в
комнату Гото. Луч месяца освещал чудную золотистую голову девушки или,
скорее еще девочки. Остановившись у порога, Адальгот взглянул на нее и,
прошептав: "Мы еще увидимся, моя Гото", вышел из хижины.
Свежий ночной ветерок с гор дул ему в лицо. Он взглянул на молчаливое
небо. Яркая звезда, описав высокую дугу, пролетела над его головой к югу.
Юноша поднял свой пастушеский посох и пустился в далекий путь.
— Туда призывают меня звезды! — сказал он. — Берегись теперь,
негодяй Цетег!
ГЛАВА IV
Быстро вел Цетег свое войско к западному берегу Италии, там он сел на
быстроходные военные суда и, действительно, прибыл в Рим раньше готов.
Тотила же дорогой разбил еще одно сильное византийское войско и через
несколько дней после Цетега также подошел к Риму. Войско его по дороге
сильно увеличилось: он так кротко обращался с пленными, что очень многие из
них — итальянцы и воины императора — перешли на его сторону. Кроме того,
по всем дорогам к нему стекались готы и итальянцы, мелкие города и крепости
с радостью открывали ему ворота без боя, сопротивлялись только те немногие,
в которых были византийские войска. Тотила оставлял подле них часть своего
войска, а сам торопился к Риму.
Вскоре он подошел к нему. В войске Тотилы снова были лучшие вожди готов
— Гунтарис, Гриппа, Маркья и Визанд, которые были схвачены и заключены
вместе с Витихисом. После победы у Падуи Тотила обменял их на пленных
византийских вождей.
Началась вторая осада "вечного города". Стены и укрепления Рима были
грандиозны, но на этот р...
