Феликс Дан. Схватка за Рим
страница №10
... первым, который успел уже достичь церкви. Нотут префект вдруг сразу исчез, точно провалился сквозь землю. Армянин также
подбежал к стене, окружавшей храм, но никакой двери там не было. Он обошел
всю стену кругом, — нигде ни двери, ни отверстия, попытался перебраться
через стену, — это оказалось невозможно: она была слишком высока. Наконец,
ему удалось найти в одном месте небольшой провал, и он пролез через него во
внутренний двор храма.
Здесь было совершенно темно. Вдруг мелькнула узкая полоска яркого
света. В стене храма оказалась трещина, и сквозь нее он увидел, что свет шел
от потаенного фонаря, который держала девочка в одежде рабыни. Свет ярко
освещал две фигуры, стоявшие у большой статуи апостола Павла. Один из них
был префект, другая — высокая женщина с темнорыжими волосами.
"Клянусь богами, это прекрасная королева готов! Недурно, префект! Но
вот она говорит. Послушаем!"
— Итак, заметь, — говорила Матасунта, — послезавтра произойдет нечто
серьезное у тибурских ворот. Я не могла узнать, что именно. А если и узнаю,
то не смогу сообщить тебе. Я не решусь больше приходить ни сюда, ни в
гробницу у портуэзских ворот. Мне кажется, что за нами следят.
— Кто? — спросил префект.
— Тот, кто, как кажется, никогда не спит, — граф Тейя. И он участвует
заговоре против Велизария. Чтобы отвлечь внимание, будет для виду сделан
приступ на ворота святого Павла. Предупреди же Велизария, иначе он не
избегнет смерти. Их будет очень много, поведет их Тотила.
— Не беспокойся, я предупрежу. Рим для меня не менее дорог, чем для
тебя. А когда и этот приступ окажется неудачен, варвары должны будут снять
осаду сдаться — и это будет твоей заслугой, королева!
В эту минуту громко прокричала кошка. Префект выскочил в отверстие,
королева же опустилась на колени у алтаря и приняла вид молящейся.
"Так этот крик был условным знаком! — подумал Персей. — Значит, есть
опасность. Но откуда же? И кто их предупреждает?"
И он начал внимательно осматриваться. Было светло, полная луна вышла
из-за облаков, и при свете ее Персей увидел готского воина, приближавшегося
к храму, а в углублении стены — Сифакса.
"Вот и прекрасно, — подумал Персей. — Пока они будут драться, я буду
уже в Риме".
И он бросился к стене. Но тут Сифакс заметил его. С минуту он стоял,
растерявшись. За которым из двоих гнаться? Вдруг ему пришла в голову
блестящая мысль.
— Тейя! Граф Тейя! — закричал он. — Скорее на помощь! Тут римлянин.
Спаси королеву! Там, вправо, у стены римлянин. Беги за ним, а я буду
защищать женщину.
Тейя бросился к стене, нагнал Персея и одним ударом разрубил ему
голову, затем он бросился в церковь. На пороге его встретила Матасунта. С
минуту оба молча и с недоверием смотрели друг на друга.
— Я должна поблагодарить тебя, граф Тейя, — сказала наконец
Матасунта. — Мне грозила опасность во время молитвы.
— Странное выбираешь ты время и место для своих молитв, — ответил
Тейя. — Я советую тебе оставить эти ночные моления, королева.
— Я буду делать то, что мне велит мой долг.
— И я буду исполнять свой, — ответил Тейя и вышел из храма.
Матасунта медленно и задумчиво пошла за ним в сопровождении верной
Аспы.
Утром Тейя стоял перед Витихисом с донесением.
— Но ведь это только подозрения, — сказал Витихис. — Доказательств
нет.
— Подозрения, но очень серьезные. И ты же сам говоришь, что королева
ведет себя очень странно.
— Вот потому-то я и остерегаюсь действовать по одним подозрениям. Мне
иногда кажется, что мы были несправедливы к ней, почти также, как и к
Раутгунде. Ночные же выходы я ей запрещу, ради нее самой.
— А этот мавр? Я ему также не доверяю. Он наверно шпион.
— Да, — улыбаясь, ответил Витихис. — Он шпион, но только мой. Он
ходит в Рим с моего ведома и приносит мне оттуда сведения.
— Да, но всегда ложные.
— Вот и теперь он сообщил мне новый план, который положит конец всем
нашим бедам и предаст самого Велизария в наши руки.
ГЛАВА XIV
В это же утро префект стоял перед Велизарием и Иоанном у ворот города.
— Префект Рима, где ты был эту ночь? — сурово спросил его Велизарий.
— На своем посту, — ответил тот спокойно. — У ворот святого Павла.
— Знаешь ли ты, что в эту ночь один из моих лучших предводителей --
Персей, брат Иоанна — вышел из города и исчез?
— Очень жаль. Но ты ведь знаешь, что запрещено выходить за стены
города без разрешения.
— Но я имею основания предполагать, — сказал Иоанн, — что ты
прекрасно знаешь, что сталось с моим братом, что его кровь — на твоих
руках.
— Клянусь, — сказал Велизарий, — ты раскаешься в этом. Наступит час
расчета. Варвары почти уничтожены, а с твоей головой падет и Капитолий.
"Вот как! — подумал Цетег. — Берегись же, Велизарий".
— Говори, что ты сделал с моим братом? — вскричал Иоанн.
Прежде чем префект успел ответить, вошел один из телохранителей
Велизария.
— Начальник, — сказал он. — Шесть готских воинов принесли труп
предводителя Персея. Король Витихис велел передать тебе, что граф Тейя убил
его у стены сегодня ночью. Он посылает его прах для почетного погребения.
— Само небо обличает вашу наглую клевету, — гордо сказал префект и
медленно вышел.
"Так ты грозишь, Велизарий? — подумал он. — Хорошо, посмотрим, не
сможем ли мы обойтись без тебя".
Дома его ждал Сифакс.
— Господин, важные вести: я узнал все о заговоре против Велизария --
место и время, и имена союзников. Это — Тотила, Гильдебад и Тейя.
— Каждого из них в отдельности достаточно для Велизария, --
пробормотал префект.
— Кроме того, по твоему приказанию, господин, я сообщил варварам, что
завтра сам Велизарий выйдет через тибурские ворота за провиантом, потому что
гунны боятся выходить, и что с ним будет только четыреста человек.
Заговорщики засядут с тысячью воинов у гробницы Фульвия, а Витихис, чтобы
отвлечь внимание, сделает для вида нападение на ворота святого Павла. Я
сейчас бегу к Велизарию предупредить его, чтобы он завтра взял с собой три
тысячи.
— Стой, — спокойно сказал Цетег. — Не торопись. Ты ему ничего не
скажешь.
— Как? — с удивлением вскричал Сифакс. — Но ведь он погибнет, если
его не предупредить.
— Пусть завтра Велизарий испытает свою звезду.
— О, — смеясь, ответил Сифакс. — Вот ты чего хочешь? Ну, не хотел бы
я теперь быть на месте великого Велизария.
На следующее утро как в Риме, так и в лагере готов было сильное
движение: Сифакс и Матасунта сообщили префекту верные сведения о планах
готов. Действительно, трое друзей решили захватить Велизария и, отвлекая
внимание византийцев от наблюдения за их предводителем, сделать легкий
приступ на святого Павла. Но после этот план был изменен. Витихис решил
сделать по последнюю попытку взять Рим и назначил на этот день общий штурм
города. Вожди прекрасно понимали всю важность этого предприятия: войска были
уже сильно утомлены, они выдержали под стенами Рима шестьдесят восемь
сражений, — все неудачных, благодаря измене Матасунты. Теперь будут
напряжены послед силы, и, если приступ будет неудачен, дальнейшая осада
окажется невозможной, придется уйти. В виду этого главные военачальники, по
просьбе Тейи, дали клятву никому решительно не говорить о перемене плана.
Поэтому ни Сифакс, ни Maтасунта ничего не знали о нем.
В полночь Тотила, Гильдебад и Тейя без шума вывели конницу из лагеря
расположились с ней в засаде у гробницы Фульвия, мимо которой должен был
проходить Велизарий.
Утром Велизарий, с небольшим отрядом своих телохранителей, выехал из
рода, передав начальство над своими войсками Константину. Когда ворота за ни
закрылись, Цетег позвал к себе Люция Лициния.
— Пойдем, Люций, — шепнул он ему. — Надо подумать, как нам быть в
случае, если Велизарий не возвратится. Необходимо будет забрать начальство
над его войсками в свои руки. По всей вероятности, дело не обойдется без
борьбы, особенно у тибурских ворот и у бань Диоклетиана. Надо раздавить их
там в их лагере. Возьми скорее три тысячи исаврийцев и расставь их вокруг
бань, так чтобы их не было видно. Тибурские ворота непременно сейчас же
захвати в свои руки.
— А откуда взять три тысячи? Цетег на минуту задумался.
— Возьми их от гробницы Адриана. Башня крепкая, притом нападение будет
сделано только на ворота святого Павла.
Лициний отправился исполнить приказание, окружил бани и сменил армян у
тибурских ворот.
--"Теперь, — подумал префект, — надо еще отделаться от Константина"
— и поехал к саларийским воротам, где тот находился. Едва он подъехал, как
прискакал один сарацин.
— Начальник! — крикнул он, обращаясь к Константину. — Бесс просит
подкреплений к пренестинским воротам. Готы подходят к ним.
— Глупости, — уверенно сказал Цетег. — Нападение грозит только моим
воротам святого Павла, а они хорошо охраняются. Скажи Бессу, что он
испугался слишком рано.
Но вот появился другой всадник.
— Помоги, Константин, дай подкрепления! Твои собственные фламинские
ворота в опасности! Бесчисленное множество варваров!
— И там? — недоверчиво спросил Цетег.
— Скорее помощи к пинциевым воротам! — издали кричал новый всадник, и
вслед за ним примчался Марк Лициний.
— Префект, — сказал он, едва переводя дыхание, — скорее иди в
Капитолий. Все семь лагерей двинулись. Риму грозит общий штурм всех ворот
сразу.
— Едва ли, — с улыбкой сказал Цетег. — Но я сейчас буду там. А ты,
Марк, скорее занимай тибурские ворота своими легионерами. Они должны быть
мои, а не Велизария.
Префект взошел на башню Капитолия, откуда была видна вся долина. Она
была залита готскими войсками. В строгом порядке, медленно двигались они к
Риму. Скоро со всех сторон началась борьба, и Цетег с досадой увидал, что
готы всюду берут перевес. Вот старый Гильдебранд перебрался уже через рвы к
самым воротам и начал громить их.
Между тем, к префекту подбежал Сифакс.
— Горе, горе! — кричал слишком уж громко этот всегда осторожный мавр.
— Какое несчастье, господин: Константин тяжело ранен, он назвал тебя своим
заместителем. Вот его жезл военачальника.
— Этого быть не может! — вскричал Бесс, подъехавший в эту минуту. --
Или он был уже без сознания, когда сделал это!
Но Цетег, быстрым взглядом поблагодарив мавра, взял из его рук жезл.
— Следуй за ним, Сифакс, и хорошенько наблюдай, — сказал префект,
указывая на Бесса, который, бросив на него яростный взгляд, ускакал к своему
посту. Тут подбежал исаврийский солдат.
— Помощи, префект, к портуэзским воротам. Отряд герцога Гунтариса
взбирается туда по лестницам.
— Пятьсот армян от аппиевых ворот немедленно пусть спешат к
портуэзским, — распорядился префект.
— Помощи! Помощи к аппиевым воротам! — кричал новый гонец. — Все
наши люди на стенах уже перебиты. Шанцы уже почти потеряны.
— Возьми сто легионеров, — обратился префект к одному из начальников
отрядов, — и во что бы то ни стало надо удержать шанцы, пока подоспеет
помощь.
В эту минуту раздался страшный удар, треск и затем торжествующий крик
готов. Цетег в три прыжка очутился подле ворот: в них был сделан широкий
пролом.
— Еще такой удар, и ворота совсем падут, — сказал ему византиец
Григорий.
— Верно, нельзя допустить второго удара. Воины! Копья вперед!
Захватите факелы — и за мной! Откройте ворота.
В эту минуту позади раздался страшный шум. Подскакал Бесс и схватил
руку префекта.
— Велизарий разбит! Его воины стоят под тибурскими воротами и умоляют
впустить их. Готы гонятся за ними! Велизарий убит!
— Велизарий в плену! — кричал гонец от тибурских ворот.
— Готы, готы там, у номентайских и тибурских ворот! — кричали голоса.
— Вели открыть тибурские ворота, префект! — закричал Бесс, подскочив
к нему. — Твои исаврийцы заняли их. Кто послал их туда?
— Я, — ответил префект.
— Они не хотят открыть ворот без твоего приказа. Спаси же Велизария!
Спаси его труп!
Цетег медлил. "Труп, — подумал он, — я спасу охотно."
— Нет, господин, — закричал ему на ухо подбежавший Сифакс, — я видел
его со стены, он жив, он движется. Но Тотила и Тейя нагоняют его, он все
равно, что в плену.
— Вели же открыть тибурские ворота, — настаивал Бесс.
— Вперед, за мной! — крикнул префект. — Прежде Рим, а потом
Велизарий!
Ворота открылись, и префект, а за ним его отряд бросились на готов. Те,
почти уверенные в успехе, никак не ожидали такой смелой выходки и были
отброшены, а стенобитные машины их сожжены. После этого Цетег со своим
отрядом возвратился в город.
Тут к префекту подбежал Сифакс.
— Бунт, господин! — кричал он. — Византийцы не хотят повиноваться
тебе. Бесс уговаривает их силой открыть тибурские ворота. Его телохранители
грозят перебить твоих исаврийцев и легионеров.
— О, Бесс раскается, я ему припомню это! Люций, возьми половину
оставшихся исаврийцев. Нет, бери их всех! Ты знаешь, где они стоят? И веди
против телохранителей Велизария. Если они не сдадутся, руби их без пощады,
руби всех до одного! Я сейчас сам буду там.
— А тибурские ворота?.. — спросил Люций.
— Останутся заперты.
— А Велизарий?..
— Пусть остается за ними.
— Но за ним гонятся Тотила и Тейя!
— Тем более, нельзя открыть ворота. Прежде Рим, а потом уже все
остальное. Повинуйся, трибун!
Люций уехал, а префект продолжал распоряжаться. Через несколько времени
прискакал гонец от Люция. Префект бросился туда. В это время с запада, со
стороны аврелиевых ворот, раздался крик, покрывший весь шум битвы:
— Горе! Горе! Все потеряно! Готы здесь! Город взят! Варвары! Цетег
побледнел.
— Где они? — спросил он гонца.
— У гробницы Адриана, — ответил тот.
Цетег должен был сознаться, что, думая только о том, чтобы погубить
Велизария, он на время забыл о Риме. А Бесс кричал телохранителям со стены:
— Цетег оставил незащищенными аврелиевы ворота! Цетег погубил Рим!
— Но Цетег же и спасет его! — вскричал префект. — За мной, все
исаврийцы и легионеры!
— А Велизарий? — шепотом спросил Сифакс.
— Впустите его! Прежде Рим, а потом остальное! И, вскочив на лошадь,
префект, точно ураган, понесся к аврелиевым воротам, войско последовало за
ним, но далеко отстало. Через несколько минут он был уже там.
— О Цетег! — закричал Пизон, начальник отряда, защищавшего ворота, --
ты явился как раз вовремя.
Между тем, готы приставили уже лестницы ко внутренней стене и быстро
взбирались по ним.
— Стреляйте! — вскричал префект.
— У нас уже нечем стрелять, — ответил Пизон.
Число лестниц у стены все возрастало. Опасность усиливалась с каждой
минутой, а исаврийцы префекта были еще далеко. Цетег дико осмотрелся.
— Камней! — крикнул он, топнув ногой. — Камней и стрел! В эту минуту
раздался треск: узкая деревянная калитка подле ворот упала, и на пороге стал
Витихис.
— Мой Рим! — с торжеством прокричал он, опуская топор и вынимая меч.
— Ты лжешь, Витихис! В первый раз в жизни лжешь! — ответил префект,
одним прыжком очутившись подле него и со страшной силой ударив его в грудь.
Витихис, не ожидавший удара, отступил на один шаг, Цетег тотчас стал на его
место на пороге и своим щитом закрыл вход.
— Исаврийцы, сюда! — кричал он.
Но Витихис уже опомнился от удара и узнал Цетега.
— Итак, мы все же встретились на поединке у стен Рима, — закричал он
и, в свою очередь, нанес сильный удар Цетегу в грудь.
Префект зашатался, готовый упасть, но удержался на ногах. Витихис
отступил, чтобы нанести новый удар врагу. Но в эту минуту Пизон со стены и
тяжело ранил его камнем, Витихис упал, воины унесли его.
В эту минуту раздался звук римской трубы: подоспели исаврийцы и
легионеры. Цетег еще видел падение Витихиса, услышал звук трубы и,
прошептав: "Рим спасен! Спасен!", потерял сознание.
Общий штурм, в котором готы напрягли все свои силы, окончился неудачей.
После этого наступило долгое затишье: все три вождя — Велизарий, Цетег и
Витихис — были тяжело ранены, и целые недели прошли прежде, чем они могли
снова взяться за оружие.
Да, кроме того, и настроение готов после этой неудачи было самое
удрученное. Витихис понимал, что теперь надо переменить план войны. Взять
город приступом уже нечего было и думать: громадное войско, приведенное к
Риму, теперь сильно уменьшилось. В один этот день было убито тридцать тысяч
воинов, а раненых было еще больше, да в прежних шестидесяти восьми битвах
также погибло много готов. Если можно было взять Рим, то только голодом. Но
и в лагере готов давно уже чувствовался недостаток пищи, начались болезни.
Вечером, на другой день после битвы, Цетег пришел в себя. У ног его
сидел верный Сифакс.
— Хвала всем богам! — сказал он, когда префект открыл глаза. --
Господин, у тебя давно уже ждет посланный от Велизария.
— Введи его!
Вошел Прокопий, секретарь Велизария.
— Префект, — сказал он, — Велизарий все знает. Как только он пришел
в себя от раны, Бесс тотчас рассказал ему, что ты занял тибурские ворота
своими исаврийцами и не позволил открыть их, чтобы впустить его, когда за
ним гнались Тотила и Тейя. Он передал и твой возглас: "Прежде Рим, а потом
Велизарий!" и требовал в совете твоей казни. Но Велизарий сказал: "Он был
прав. Прокопий, возьми мой меч и все вооружение, бывшее на мне в тот день, и
отнеси префекту в знак моей благодарности". И в своем донесении императору
он продиктовал мне следующее: "Цетег спас Рим, только Цетег".
— Ну, а что решил он делать теперь? — спросил префект.
— Он согласился на перемирие, которого просили готы, чтобы похоронить
своих убитых.
— Как! — закричал префект. — Перемирие? Он не должен был соглашаться
на него, это бесполезная потеря времени. Теперь готы обессилены, пали духом,
теперь-то и надо нанести решительный удар. Передай Велизарию мой привет:
сегодня же пусть отправит Иоанна с восемью тысячами воинов к Равенне.
Витихис созвал сюда все войска, так что дорога туда свободна. А Витихис,
узнав, что опасность грозит Равенне, его последнему убежищу, тотчас снимет
осаду с Рима и поведет туда все свои войска.
— Цетег, — сказал Прокопий, — ты великий полководец!
ГЛАВА XV
Наступил последний день перемирия. Грустный, с тяжелой тоской на
сердце, возвратился Витихис в свою палатку. Сегодня он в первый раз обошел
лагерь в сопровождении своих друзей, и увидел печальную картину: из семи
многолюдных лагерей три оказались совершенно пусты, а в остальных четырех
было тоже немного воинов. Проходя между палатками, ни разу не слышал он
радостного приветствия, всюду раздавались стоны, крики больных и умиравших.
У дверей многих палаток лежали воины, обессилевшие от голода и лихорадки,
они не жаловались, но ни на что уже и не надеялись. Здоровых едва хватало на
важнейшие посты, стража волочила свои копья за собой — люди были слишком
изнурены, чтобы держать их прямо или через плечо.
Правда, на днях должен был прибыть из Кремоны граф Одовинт с кораблями,
нагруженными припасами, но это будет еще через несколько дней, а до тех пор
сколько людей умрет от голода! Единственным и печальным утешением было то,
что и римляне терпели голод и не могли продержаться долго. Вопрос был только
в том: кто выдержит нужду дольше.
— Часто думал я, — медленно говорил король, — в эти тяжелые дни и
бессонные ночи: за что, почему терпим мы все эти неудачи? Я был
беспристрастен к врагам и все же нахожу, что правда и справедливость — на
нашей стороне. Но в таком случае, если на небе действительно владычествует
Бог, добрый, справедливый и всемогущий, зачем Он допускает это незаслуженное
несчастье?
— Ободрись, мой благородный король, — сказал Тотила, — и верь, что
над звездами действительно властвует справедливый Бог, поэтому в конце
концов правое дело победит. Ободрись же, мой Витихис, не теряй надежды!
Но Витихис покачал головой.
— Я вижу только один выход из моего ужасного сомнения в существовании
Бога. Не может быть, чтобы мы терпели все это безвинно. И так как дело
нашего народа бесспорно справедливое, то вина должна таиться во мне, его
короле. Как часто повествуют наши песни языческих времен о том, что, когда
народ постигало какое-либо несчастье — многолетний неурожай, болезни,
поражение — король сам приносил себя в жертву богам за свой народ. Он брал
на себя вину, которая, казалось, тяготела над народом, и искупал ее или
своей смертью, или тем, что отказывался от короны и отправлялся
странствовать по миру, как не имеющий крова беглец. Я хочу сделать то же: я
откажусь от короны, которая не принесла мне счастья. Выберите себе другого
короля, над которым не тяготел бы гнев Божий. Изберите Тотилу или...
— Ты все еще в лихорадке! — прервал его старый оруженосец. — Ты
отягчен виной! Ты, самый благородный изо всех нас! Нет, молодые, вы утратили
и силу ваших отцов и их веру, и потому сердца ваши не знают мира. Мне жаль
вас!
И серые глаза старика загорелись странным блеском, когда он, глядя на
своих друзей, продолжал:
— Все, что радует и печалит нас здесь, на земле, не стоит ни радости,
ни горя. Одно только важно здесь: остаться верным человеком, не негодяем, и
умереть на поле битвы. Верного героя Валькирии унесут с поля битвы на
красных облаках в дом О дина, где мертвые воины встретят их с полными
кубками. Каждый день с утренней зарей будет он выезжать с ними на охоту или
на военные игры, а с вечерней зарей будет возвращаться в раззолоченную залу
для пиршества. И молодых героев там будут ласкать прекрасные девушки, а мы,
старики, будем беседовать со стариками — героями прежних времен. И я снова
увижу там всех храбрых товарищей моей молодости: и отважного Винитара, и
Валтариса Аквитанского, и Гунтариса Бургундского. Там увижу я и того, кого
давно желаю видеть: Беофульфа, который впервые разбил римлян и о котором до
сих пор поют саксонские певцы. И я буду снова носить щит и меч за моим
господином, королем с орлиными глазами. И так будем мы жить там вечность, в
светлой радости, забыв о земле и всех ее горестях.
— Прекрасный рассказ, старый язычник, — улыбнулся Тотила. — Но что
делать, если мы не можем уже верить и утешить им свое глубокое горе? Скажи
ты, мрачный Тейя, что ты думаешь об этом нашем страдании?
— Нет, — ответил Тейя, вставая, — мои мысли было бы вам тяжелее
перенести, чем это горе. Лучше я буду молчать пока. Быть может, наступит
день, когда я заговорю.
И он вышел из палатки, потому что из лагеря доносился какой-то
неопределенный шум, раздавались какие-то голоса.
Через несколько минут он возвратился. Лицо его было бледнее прежнего,
глаза горели, но голос его был спокоен, когда он заговорил:
— Снимай осаду, король Витихис. Наши корабли в Остии — в руках
неприятеля. Они прислали в лагерь голову графа Одовинта. Из Византии явился
на помощь Велизарию сильный флот. Иоанн взял Анкону и Аримин, и теперь
грозит Равенне. Он всего в нескольких милях от нее.
На следующий день Витихис снял осаду с Рима и повел остатки своих войск
к Равенне. Вслед за ним туда же двинулся и Велизарий.
Крепость Равенны считалась неприступной. И действительно, с юго-востока
ее омывало море, а с остальных трех сторон — целая сеть каналов, рвов и
болот. Кроме того, стены города были необычайной толщины и крепости.
Теодррих взял этот город только голодом после четырехлетней осады.
Теперь Велизарий окружил его с трех сторон и сначала пробовал взять штурмом,
но был отбит с большим уроном и понял, что эту крепость можно заставить
сдаться только голодом.
Но Витихис предусмотрительно скопил в городе громадные запасы. Прямо
против дворца был выстроен огромный деревянный сарай, и еще до своего похода
на Рим Витихис наполнил его зерном. Склад этот был гордостью короля. Его
запасов было за глаза достаточно на два месяца, а между тем, переговоры с
королем франков шли успешно и подходили к концу, так что в течение этих двух
месяцев войска франков должны появиться в Италии, и тогда Велизарий вынужден
будет уйти.
Велизарий и Цетег также знали или подозревали это и потому всеми силами
старались найти средство вынудить город к сдаче.
Префект прежде всего решил снова завести тайные сношения с Матасунтой.
Но теперь это было очень трудно: с одной стороны — готы зорко охраняли все
выходы из города, а с другой — и сама Матасунта сильно изменилась в
последнее время. Она ожидала быстрого падения короля, а такое долгое
промедление утомило ее, и страшные страдания готов, которые падали в битвах,
от голода и болезней, поколебали ее. Ко всему этому прибавилась еще сильная
перемена в самом короле: недавно здоровый, крепкий, бодрый, он стал
недомогать, и душа его была угнетена молчаливой, но глубокой скорбью. Хотя
Матасунта и воображала, что ненавидит его всеми силами души, но эта
ненависть была только скрытой любовью, и вид его глубокой скорби сильно
печалил ее. В минуту гнева она охотно увидела бы его мертвым, но не могла
выносить, как тоска изо дня в день разрушала его силы. Причем, с прибытием в
Равенну ей показалось, что и в обращении его с ней произошла перемена.
"Он раскаивается, — думала она, — что разбил мою жизнь".
И Матасунта отказалась от дальнейших сношений с префектом. Но раньше
еще, когда готы стояли под Римом, она сообщила ему, что Витихис ждет помощи
от франков. И префект тотчас решил отклонить франков, лживость которых уже
тогда вошла в пословицу, от союза с готами. У него были друзья при дворе
франкского короля, и он тотчас вступил с ними в сношения, прося их
содействия в этом деле. Когда они все подготовили, он послал франкскому
королю богатые подарки и письмо, в котором предостерегал его не принимать
участия в таком ненадежном деле, как дело готов.
Со дня на день он ждал ответа на это письмо. Наконец, ответ был
получен. Король франков сообщал, что он принимает разумный совет префекта и
отказывается от союза с готами, потому что, кого покидает Бог, того должны
оставить и люди, если они благочестивы и умны. Но так как войско его готово
и жаждет войны, то он решил послать его в Италию, только не на помощь готам,
а против них. "Но, конечно, — писал он, — я не стану помогать и Юстиниану,
который не хочет признавать меня королем и наносит мне постоянные
оскорбления. Я пришлю войско Велизарию. Его ведь Юстиниан также много раз
незаслуженно оскорблял, я предлагаю ему теперь стотысячное войско в
распоряжение. Пусть он завоюет с ним Италию и сам сделается королем Западной
империи, а мне пусть уступит за это только маленькую полосу Италии до
Генуи".
С волнением прочел Цетег это письмо.
— Такое предложение и в подобную минуту, когда он только что получил
новое оскорбление от неблагодарного Юстиниана! Конечно, он примет его, но он
не должен жить!..
И в страшном волнении префект прошелся несколько раз по палатке. Вдруг
он сразу остановился.
— Глупец я! — спокойно усмехнулся он. — Да ведь он, Велизарий,
олицетворенная верность и преданность, а не Цетег! Никогда не изменит он
Юстиниану. Скорее ручная собака обратится в кровожадного волка!.. Низостью
франкского короля, однако, надо воспользоваться. Сифакс, позови ко мне
Прокопия.
Прокопий, секретарь Велизария, скоро пришел, и долго сидели они,
запершись с префектом. Уже звезды начали бледнеть, уже заалела узкая полоска
на востоке, когда друзья распростились.
— Хорошо, — сказал на прощанье Прокопий. — Я согласен действовать
заодно с тобой, потому что хочу, чтобы мой герой как можно скорее покинул
Италию. Но дальше наши дороги разойдутся. Поверит ли только Витихис измене
Велизария?
— Не бойся, король Витихис — прекрасный воин, но плохой знаток людей.
Он поверит. Ведь ты же покажешь ему письма, — сказал Цетег.
— В таком случае я сегодня надеюсь отправиться послом к Витихису.
— Не забудь же поговорить там с прекрасной королевой.
ГЛАВА XVI
Положение готов, между тем, все ухудшалось. Аримаин, Анкона перешли
один за другим в руки Велизария, только Равенна держалась твердо. Но с
падением Анконы прекратился подвоз припасов из южных областей Италии, и в
городе скоро почувствовали сильный недостаток в провианте. Тут-то и
пригодились запасы Витихиса: он отпускал из них хлеб не только войскам, но и
населению, однако, чтобы не допустить каких-либо злоупотреблений или
несправедливости, он сам наблюдал всегда за раздачей хлеба.
Однажды Матасунта увидела его во время такой раздачи. Он стоял на
мраморных ступенях церкви святого Апполинария среди толпы нищих,
благословлявших его. Она стала рядом с ним и начала помогать ему. Вдруг она
заметила среди теснящейся толпы одну женщину в темной одежде из грубой
материи? голова ее была почти скрыта под плащом. Она не теснилась вперед, не
старалась взобраться на ступени, чтобы получить хлеба, а облокотясь о
мраморную колонну храма и склонив голову на руку, пристально, не отрывая
глаз, смотрела на королеву.
Матасунта подумала, что она из робости или стыда не хочет просить, и,
наполнив одну из корзин провизией, дала Аспе, чтобы та отнесла ей. Когда она
снова подняла голову, женщина в темном плаще исчезла. Матасунта не видела,
как высокого роста мужчина, осторожно прикоснувшись к плечу женщины, сказал
ей: "Идем, тебе не годится стоять здесь". И женщина, точно пробудившись от
сна, ответила: "Клянусь, она чудно хороша!"
Когда хлеб был роздан, Витихис обратился к Матасунте.
— Благодарю тебя, Матасунта! — сказал он.
В первый раз назвал он ее по имени. И его тон, и взгляд, который он
бросил на нее, глубоко запали ей в душу. Слезы радости выступили на ее
глазах.
— О, он добр, — сказала она, направляясь домой, — я также буду
добра. Как только она вступила во двор, к ней подбежала Аспа.
— Посланный из лагеря, — прошептала она. — Он принес тайное письмо
от префекта и ждет ответа.
— Оставь, — сказала Матасунта. — Я ничего более не стану ни слушать,
ни читать. Но кто это? — спросила она, указывая на группу женщин, детей и
больных, готов и итальянцев, одетых в лохмотья и сидевших у лестницы,
ведущей в ее комнаты.
— Это нищие, бедные, они здесь с самого утра. Их никак не могли
выгнать.
— Их и не должны выгонять, — ответила Матасунта, приближаясь к
группе.
— Хлеба, королева! Хлеба, дочь Амалунгов! — раздались голоса
навстречу ей.
— Аспа, отдай им золото и все, что есть.
— Хлеба! Королева, хлеба, не золота! На золото теперь в Равенне нельзя
достать хлеба.
— Ведь король раздает ежедневно хлеб у своих житниц. Я только что
оттуда. Почему вы не пришли туда?
— Ах, королева, мы не могли протиснуться, — жалобным голосом сказала
одна истощенная женщина. — Я сама стара, вот эта дочь моя больна, а тот
старик слеп. Здоровые, молодые оттолкнули нас. Три дня мы старались
пробраться к королю, и нас все отталкивали.
— Мы умираем с голоду, — начал один старик. — О, Теодорих, мой
господин и король, где ты? При тебе мы жили безбедно. А этот несчастный
король...
— Молчи, — сказала Матасунта, — король, мой супруг, делает для вас
больше, чем вы заслуживаете. Обождите, я принесу вам хлеба. Аспа, идем!
— Куда ты? — спросила девочка.
— К королю, — ответила Матасунта.
— У него теперь посол от Велизария. Он давно уже сидит здесь. Подожди!
В эту минуту дверь комнаты короля распахнулась. На пороге стоял недовольный
Прокопий.
— Король готов, — сказал он, еще раз обернувшись к Витихису. — Это
твое последнее слово? Подумай, я подожду до завтра.
— Напрасно. Я отказываюсь.
— Помни: если город будет взят штурмом, то все готы, — Велизарий в
этом поклялся, — будут умерщвлены, а женщины и дети проданы в рабство.
Понимаешь, Велизарий не хочет, чтобы в его Италии были варвары. Тебя может
соблазнять смерть героя, но подумай об этих беспомощных: их кровь возопиет
перед престолом Бога.
— Посол Велизария, — прервал его Витихис, — вы также находитесь во
власти Бога, как и мы. Прощай!
Слова эти были сказаны с таким достоинством, что византиец должен был
уйти. Как только вышел Прокопий, в комнату вошла Матасунта.
— Ты здесь, королева? — с удивлением сказал Витихис, сделав шаг
навстречу ей. — Что привело тебя сюда?
— Долг, сострадание, — быстро ответила Матасунта. — Иначе бы я... Я
к тебе просьбой. Дай мне хлеба для бедных больных, которые...
Король молча протянул ей руку. Это было в первый раз, и ей так хотелось
пожать ее, но она не смела — она вспомнила, как виновата перед ним. Витихис
сам взял и слегка пожал ее руку.
— Благодарю тебя, Матасунта. У тебя, значит, есть сердце для твоего
народ и сочувствие к его страданиям. А я не поверил бы этому. Прости, я
дурно думал о тебе!
— Если бы ты лучше думал обо мне, быть может, многое было бы иначе.
— Едва ли. Несчастие преследует меня. И вот даже теперь разбилась
последняя моя надежда: франки, на помощь которых я рассчитывал, изменили
нам. Остается только умереть.
— О, позволь и мне разделить вашу участь! — сказала Матасунта со
сверкающими глазами.
— Ты?.. Нет. Дочь Теодориха будет с почетом принята при византийском
дворе. Ведь всем известно, что ты против воли стала моей королевой. Ты заяви
об этом.
— Никогда! — горячо вскричала Матасунта.
— Но другие, — продолжал Витихис, не обращая внимания на ее
возражение, — эти тысячи, сотни тысяч женщин, детей! Велизарий сдержит
клятву. Для них есть еще только одна надежда — на вестготов. Я послал
просить, чтобы они выслали нам свой флот, потому что наш взят неприятелем.
Если вестготы согласятся, то через несколько недель корабли могут быть
здесь, и тогда все, кто не может сражаться, — больные, женщины, дети --
могут отсюда бежать в Испанию. Ты также можешь уехать, если хочешь.
— Нет, я не хочу никуда бежать, я хочу остаться и умереть с вами!
— Через несколько недель корабли вестготов должны быть здесь. А до тех
пор хватит запасов в моих житницах. Да, я и забыл о твоей просьбе. Вот,
возьми: это ключ от главных ворот житниц. Я всегда ношу его у себя на груди.
Береги его — это последняя моя надежда. Право, я удивляюсь, как это до сих
пор не разверзлась земля, не упал с неба огонь и не уничтожил их.
Он вынул из кармана тяжелый ключ и подал его Матасунте.
— Благодарю, Витихис... король Витихис, — быстро поправилась она, и
руки ее дрожали, когда она брала ключ.
— Береги его, — снова предостерег ее Витихис. — Эти житницы --
единственное мое дело, которое не погибло без пользы. Право, меня точно
преследует злой рок. Я много думал об этом, и теперь, кажется, понимаю, в
чем дело. Все эти неудачи — наказание свыше за мой жестокий поступок с
прекрасной женщиной, которую я принес в жертву своему народу.
Щеки Матасунты вспыхнули. Она схватилась за спинку стула, чтобы не
упасть.
"Наконец, — подумала она, — наконец-то сердце его смягчилось, он
раскаивается... А я! Что я наделала!"
— Женщина, которая вытерпела из-за меня больше, чем можно выразить
словами, — продолжал Витихис.
— Замолчи! — прошептала Матасунта, но так тихо, что он не расслышал
ее.
— И когда в эти последние дни я видел, что ты стала более кроткой,
мягкой, женственной, чем ты была раньше...
— О, Витихис! — едва прошептала Матасунта.
— Каждый звук твоего голоса проникал мне прямо в сердце, потому что ты
так сильно напоминала мне...
— Кого? — побледнев, спросила Матасунта.
— Ее, ту, которую я принес в жертву, которая все вынесла из-за меня,
— мою жену Раутгунду, душу моей души.
Как давно уже не произносил он этого имени! И теперь при этом звуке
боль и тоска пробудились в нем с прежней силой. Он опустился на стул и
закрыл лицо руками. Поэтому он и не видел, какой яростью блеснули глаза
Матасунты. Вслед затем раздался глухой стук. Витихис оглянулся: Матасунта
лежала на полу.
— Королева, что с тобой? — закричал Витихис, бросаясь к ней. Она
открыла глаза и с трудом поднялась.
— Ничего, минутная слабость... Уже все прошло, — ответила она и вышла
из комнаты. За дверью она без чувств упала на руки Аспы.
Наступил вечер. Целый день, несмотря на то, что стоял уже октябрь, было
невероятно душно. Солнце жгло невыносимо, не было ни малейшего ветерка.
Животные предчувствовали нечто ужасное и целый день были неспокойны: лошади
вырывались и, нетерпеливо фыркая, били копытами о землю, кошки, ослы жалобно
кричали, собаки выли. А в лагере Велизария верблюды с яростью бились,
стараясь вырваться на волю.
Под вечер на горизонте появилось маленькое, но совсем черное облако.
Оно быстро росло, увеличивалось и, наконец, покрыло все небо. С заходом
солнца стало совершенно темно, но не посвежело. Вдруг с юга подул сильный
ветер, он несся с пустынь Африки и был страшно удушлив — в домах невозможно
было высидеть, все вышли на улицы и, в ужасе глядя на совершенно черный
небосвод, собирались в кучки.
Матасунта, страшно бледная, лежала в своей комнате. Ни слова не
ответила она Аспе на все ее вопросы, а когда та начала плакать, она велела
ей уйти. Долго, целый день пролежала Матасунта, почти не шевелясь. Но она не
спала: широко открытые глаза ее были устремлены в темноту.
Вдруг ослепительно яркий, красный луч прорезал комнату, и в ту же
секунду раздался страшный удар грома, удар, какого она не слыхала еще в
своей жизни. Из соседних комнат донесся крик ее женщин. Королева
приподнялась. Кругом стояла страшная тишина. И снова молния и громовой удар.
Сильный порыв ветра распахнул окно, выходившее во двор. Матасунта подошла к
нему. Гром гремел уже непрерывно, темнота ежеминутно сменялась ярким светом
молнии. В комнату вошла Аспа с факелом, пламя которого было заключено в
стеклянный шар.
— Королева, — начала Аспа, — ты... Но, боги, ты теперь походишь на
богиню мести.
— Я хотела бы быть ею! — ответила Матасунта, продолжая смотреть в
окно: молния за молнией, удар за ударом. Аспа закрыла окно.
— О, королева, христиане говорят, что это наступил конец света, что
сейчас явится Сын Божий на огненном облаке, чтобы судить живых и мертвых.
Ах, какая молния! Никогда не видела я такой грозы. И ни капли дождя! Страшен
гнев богов. Горе тому, на кого они гневаются!
— О, — вскричала Матасунта, — я завидую им! Они могут любить и
ненавидеть, как им вздумается. Они могут уничтожать того, кто противится их
любви.
— Ах, королева, я только что с улицы. Все люди бегут в церковь. Я тоже
молилась Астарте. А ты, госпожа, разве ты не молишься?
— Я проклинаю. Это также молитва.
— О, какой удар! — закричала Аспа, падая на колени. — Великие боги,
сжальтесь на людьми! Будьте милосердны!
— Нет, не надо милосердия! — дико закричала Матасунта. — Проклятие и
горе всему человечеству! О, как это прекрасно! Слышишь, как они ревут на
улице от страха? О Боже, или боги, если вы существуете, одному только
завидую я — силе вашей ненависти, вашей быстрой смертоносной молнии. В
ярости бросаете вы ее в сердца людей, и они гибнут, а вы смеетесь, смеетесь
при этом, потому что гром — ведь это ваш смех. Ах, такого удара еще не
было! И что за молния! Аспа, взгляни, что это за громадное здание, вот прямо
против дворца? Оно, кажется горит?
Аспа поднялась с пола.
— Нет, слава Богу, оно не горит, оно только освещено молнией. Это
житницы короля.
— А, житницы! Что же, боги, вашей молнии не хватает на то, чтобы
зажечь их? — закричала королева. — Но ведь смертные сами могут из мести
вызвать огонь.
Схватив факел, она быстро выбежала из комнаты.
На ступенях храма святого Апполинария, прямо против двери житниц,
сидела женщина в темном плаще. Она сидела мужественно, не боясь, руки ее не
дрожали, а спокойно были скрещены на груди. За ней стоял высокий мужчина.
Мимо прошла другая женщина. При блеске молнии она, видимо, узнала сидевшую
на ступенях.
— А, ты здесь, крестьянка! Без крова? Но ведь я же сколько раз
приглашала тебя в свой дом. Идем, ты, кажется, чужая в Равенне.
— Да, я здесь чужая. Благодарю, — ответила она, не двигаясь.
— Идем в церковь, помолимся там.
— Я молюсь здесь, и Господь слышит меня.
— Помолись за короля. Он каждый день дает нам хлеб.
— Да, я молюсь за него.
В эту минуту раздался звон оружия, и с двух сторон подошла стража,
обходившая город.
— Это ты, Гильдебад? — спросил начальник одной из них. — Где король?
В церкви?
— Нет, — ответил тот. — Он на стенах, охраняет город. Вперед, воины!
И они пошли.
— Идем домой, — сказал мужчина женщине в темном плаще.
— Нет, Дромон, иди, я останусь. Мне нужно еще о многом передумать,
много молиться.
Дромон ушел. Женщина осталась одна. Скрестив руки на груди, она
устремила взгляд на черное небо, только губы ее слегка шевелились.
Но вот она заметила, что в громадном деревянном здании против нее, в
житницах короля, показался свет. Он появлялся то в одном, то в другом окне,
— очевидно, кто-то ходил там с факелом. С удивлением, но зорко следила
женщина за светом. Вдруг она быстро вскочила: ей показалось, будто мраморная
ступень, на которой она сидела, пошатнулась под ней.
Гром стих в эту секунду, и из житниц донесся громкий, резкий крик. Свет
на минуту ярко вспыхнул и затем исчез. Женщина на улице также вскрикнула в
испуге, потому что не было уже сомнения — земля колебалась.
Вот легкий толчок, затем второй, третий, более сильный. Все жители в
ужасе кричали и метались. Толпа молящихся в храме бросилась в смертельном
страхе на улицу. Вот еще удар, сильнее прежних. И вслед затем из дальней
части города донесся глухой шум, точно от падения какой-то громадной массы.
В Равенне разразилось страшное землетрясение.
ГЛАВА XVII
Между тем, со стороны житницы до слуха женщины донесся глухой шум,
точно отворилась тяжелая дверь. Женщина напряженно всматривалась, но в
темноте ничего нельзя было рассмотреть. Ей только послышалось, будто кто-то
осторожно крадется вдоль наружной стены. Раздался легкий вздох.
— Стой! — закричала женщина. — Кто там?
— Тише, тише, — прошептал какой-то странный голос. — Видишь, земля
от ужаса поколебалась, затряслась. Мертвецы встают. Наступает день, когда
все откроется. Он скоро все узнает.
Громкий, протяжный жалобный вопль — и затем тишина.
— Где ты? — спросила женщина. — Что, ты ранена?
Тут блеснула молния, первая с минуты землетрясения, — и женщина
увидела у своих ног закутанную фигуру. Она нагнулась к ней, но та вдруг
вскрикнула и мгновенно исчезла. Все это произошло быстро, как сон. Только
широкий золотой браслет с зеленой змеей из смарагдов, оставшийся в руке
женщины, доказывал, что это было наяву.
В это время Цетег вошел в палатку Велизария.
— Что ты тут медлишь, полководец? Скорее! Стены Равенны обрушились.
Что ты тут делаешь? — сказал он, сверкая глазами.
— Я славословлю Всемогущего, — с благородным спокойствием ответил
Велизарий.
— Ну, этим ты можешь заниматься завтра, после победы. А теперь на
штурм!
— На штурм! Теперь! — вскричала Антонина, жена Велизария. — Но ведь
это преступление! Земля всколебалась, испуганная, потому что сам Господь
выражает свой гнев в этой грозе.
— И пусть себе гневается, — с нетерпением закричал Цетег. — А мы
будем действовать. Велизарий, башня Аэция и часть стены обрушились. Пойдешь
ты на штурм? Теперь самое время: варвары молятся Богу и забыли о враге.
Между тем в палатку вбежали Прокопий и Лициний.
— Велизарий, — сообщил первый, — землетрясение опрокинуло твои
палатки у северного рва, и половина твоих иллирийцев погребена под ними.
— На помощь! На помощь! Мои бедные люди! — вскричал Велизарий,
бросаясь из палатки.
— Цетег, — сообщил Лициний, — и твои исаврийцы погребены под
развалинами.
— А что, ров перед башней Аэция высох? Вода не ушла в трещину? --
нетерпеливо прервал его Цетег.
— Да, ров высох. Но слышишь крики? Это твои исаврийцы стонут. Они
молят о помощи под развалинами.
— Пусть кричат! — сказал Цетег. — Так ров высох? В таком случае --
на штурм! Приведи всех солдат, которые еще живы!
И среди страшных раскатов грома и блеска молний он бросился к месту,
где стояли его легионеры и остатки исаврийцев. Их было мало для штурма, но
он знал, что, в случае его успеха, Велизарий не выдержит и явится, к нему на
помощь.
— Вперед! — закричал он. — Обнажите мечи!
Но ни одна рука не шевельнулась. Онемев от изумления, с гневом смотрели
на него все, даже вожди, даже братья Лицинии.
— Ну, что же вы? Вперед! — нетерпеливо крикнул Цетег.
— Начальник, — ответил Лициний, — они молятся, потому что земля
колеблется.
— Что же, вы боитесь, что Италия поглотит ваших детей? Нет, вы,
римляне, не бойтесь: земля поглощает варваров, она сама старается сбросить с
себя их иго и разрушает их стены. Идем же на штурм, за вечный Рим!
Это подействовало.
— За вечный Рим! — крикнул сначала Лициний, а за ним тысячи молодых
римлян, и бросились вперед.
Быстро перебрались они через высохший ров. Цетег все время был впереди,
отыскивая дорогу впотьмах, потому что ветер загасил все факелы.
— За мной, Лициний, провал должен быть здесь! — крикнул Цетег. И он
прыгнул вперед, но тотчас отскочил назад, так как наткнулся на что-то
твердое.
— Что там? — спросил Лициний. — Вторая стена?
— Нет, — ответил спокойный голос, — готские щиты.
— Это король Витихис, — с досадой вскричал Цетег, и глаза его
блеснули ненавистью:
Но тут подошли войска Велизария.
— Что же вы остановились? — спросил Велизарий. — Новая стена?
— Да, живая стена: готы стоят там, — ответил префект.
— Как? Стоят под падающими башнями? Храбрые же они люди!
Еще минута, и началась бы ужасная резня. Но вдруг все небо словно
загорелось. Над городом поднимались высокие огненные столбы, и мириады искр
падали вниз. Казалось, огненный дождь падал с неба. Вся Равенна была залита
заревом. Войска, готовые сразиться, остановились.
— Пожар! Король Витихис! Пожар! — кричал всадник, скачащий из города.
— Вижу, — спокойно ответил король. — Но теперь пусть горит. Сначала
надо сражаться, а потом тушить.
— Нет, король, нет! Горят твои житницы!..
— Житницы горят! — закричали в один голос византийцы и готы. Витихис
замер. Рука его, вынимавшая меч, бессильно опустилась.
— Теперь, — сказал Цетег, — теперь на штурм!
— Стой! — громовым голосом крикнул Велизарий. — Кто поднимет меч,
тот будет убит на месте. Равенна теперь моя. Завтра она падет сама собой.
Войска повернули за ним. Цетег с досадой заскрежетал зубами.
Рано на следующее утро Цетег вошел в палатку Велизария.
— Вот к чему привели твои планы, твоя хитрость, ложь! — закричал
Велизарий. — На, читай.
И он протянул ему письмо. Цетег с удивлением увидел подпись Витихиса.
"Вчера я узнал, что при помощи франков ты хочешь вырвать из рук своего
императора Италию и предлагаешь готам свободный переход за Альпы, если они
сложат оружие. И я ответил тебе, что готы никогда не сложат оружия и не
уйдут из Италии, завоеванной их великим королем. Прежде я погибну здесь со
всем своим войском.
Так я сказал вчера. Так говорю я и сегодня, хотя огонь и вода, воздух и
земля вооружились против меня. Но теперь я убежден в том, что давно уже
смутно предчувствовал: готы гибнут из-за меня, я приношу им несчастье. Этого
не должно быть. Слушай же!
Ты восстаешь против Юстиниана — и имеешь на то право: он неблагодарный
и лживый человек. Но он враг не только тебе, но и нам. Так зачем же тебе
призывать коварных франков на помощь? Вместо них обопрись на весь народ
готов, сила и верность которых тебе известны. С франками тебе придется
делить Италию, с готами ты будешь владеть ею целиком. Позволь мне первому
приветствовать тебя, как императора западной империи и короля готов. Все
права моего народа должны остаться нетронутыми, ты просто займешь мое место.
Я сам возложу свою корону на твою голову, и никакой Юстиниан не вырвет ее у
тебя. Если же ты не согласишься на мое предложение, то готовься к битве,
какой ты еще не видел. Я ворвусь в твой лагерь с пятьдесятью тысячами готов.
Мы падем, но и все твое войско также. Я поклялся. Выбирай! Витихис".
На миг Цетег страшно испугался и бросил испытующий взгляд на Велизария.
Но тотчас успокоился.
"Ведь это же Велизарий!" — подумал он.
— Ну, что же, — крикнул между тем Велизарий. — Помоги же теперь, дай
совет. Я не могу, конечно, принять его предложения, потому что я — не
изменник. Но и отказаться не имею права, потому что погублю в таком случае
все войско императора.
Цетег на минуту задумался. Вдруг у него блеснула смелая мысль.
--"Прекрасно, — подумал он, — таким образом, я погублю их обоих!"
— Ты можешь сделать одно из двух, — сказал он, — или действительно
принять предложение...
— Префект! — с угрозой начал Велизарий, хватаясь за меч.
— Или, — спокойно продолжал тот, — принять его только для вида и
получить Равенну без боя и... корону готов вместе с их королем отправить в
Византию.
— Но это будет бесчестно! Я не смогу после этого ни одному готу
смотреть в глаза.
— Этого и не нужно будет: пленного короля ты отправишь в Византию, а
обезоруженный народ перестает быть народом.
— Нет, нет! — закричал Велизарий. — Я не могу этого сделать!
— В таком случае вели всему своему войску писать завещания. Я же ухожу
в Рим. Прощай, Велизарий! Я не имею ни малейшего желания видеть, как будут
сражаться пятьдесят тысяч отчаявшихся готов. А как доволен будет Юстиниан,
узнав, что лучшее его войско погибло!...
