Феликс Дан. Схватка за Рим
страница №14
...й раз. Даже от тебя я не могу снестиэтого! О, не брани меня, а лучше пожалей! Разве вы, люди севера, знаете, что
такое любовь!
И он снова начал стонать.
— Я тебя не понимаю, — ответил ему Тотила. — Вижу только, что ты
дурно относишься к женщине.
— Тотила! — с угрозой вскричал Агалла.
— Да, дурно, как к лошади, которую, если не взял один, то может
получить другой. Неужели ты думаешь, что у женщины нет души? Что она не
имеет своей воли, не сделает сама выбора? Неужели ты воображаешь, что если
бы я действительно женился на другой или умер, то Валерия тотчас стала бы
твоей? Нет, Агалла, вы — слишком разные люди. Женщина, которая любила
Тотилу, едва ли согласится выйти за Фурия Агаллу.
Точно пораженный молнией, вскочил корсиканец.
— Гот, ты стал слишком горд! Как смеешь ты считать меня ниже себя?
Возьми назад свои слова!
— Я сказал истину: кто любит меня, тот после никогда не сможет любить
тебя. Валерия боится твоей дикости, ты внушаешь ей ужас. Тут Агалла снова
вскочил и схватил Тотилу за плечи.
— Ты рассказал ей! — дико закричал он. — Ты открыл ей!... Ты... В
таком случае...
— Довольно, — ответил Тотила, оттолкнув его. — Нет, л ей этого не
сказал пока, хотя ты заслуживаешь...
— Молчи об этом! — с угрозой прервал его Агалла, но тотчас же
переменил тон. — Прости, — сказал он. — Я теперь пришел в себя. Завтра я
сам буду сражаться с моей конницей и заглажу свою вину.
— Вот видишь, Фурий, теперь ты совсем другой человек. Еще раз
благодарю тебя за помощь. Твоя конница позволяет мне привести в исполнение
превосходный план битвы, от которого иначе я должен был бы отказаться. А вот
кстати идут и мои главные военачальники. Не уходи, выслушай мой план.
В палатку вошли Тейя, Гильдебранд, Гриппа, Торисмут, Маркья, Алигерн и
Адальгот.
— Друзья мои! — обратился к ним Тотила. — Я пригласил вас на совет.
Выслушайте же меня. Вот подробная карта окрестностей Тагины. Это фламиниева
дорога, которая от Капры ведет к Тагине, и спускается оттуда к Риму. Тут,
при Тагине будет решена битва. Ты, Гильдебранд, будешь командовать нашим
левым крылом, даю тебе десять тысяч воинов. Ты, Тейя, станешь на правом
крыле с пятнадцатью тысячами и на горе позади Капры.
— О нет, — вскричал Тейя, — позволь мне быть подле тебя: я видел
такой дурной сон!
— Нет, мой Тейя, — возразил Тотила, — план битвы нельзя составлять
по снам. У вас с Гильдебрандом будет много дела, когда наступит решительный
момент, потому что, еще раз повторяю, здесь, между Капрой и Тагиной, будет
решено дело. Вот почему я и ставлю здесь половину своего войска. В центре
армии Нарзеса стоят герулы и — лучший отряд его — лонгобарды. Так слушайте
же. Я знаю лонгобардов, они слишком увлекаются во время битвы, на этом я и
строю весь свой план. Я с небольшим отрядом своей готской конницы выеду из
Капры против лонгобардов. Они, конечно, не замедлят броситься на меня. Я же
со всем отрядом тотчас обращусь в притворное бегство назад в Каиру.
Лонгобарды бросятся за нами и далеко опередят свою пехоту. Они погонят нас
через всю Капру и затем бросятся по фламиниевой дороге к Тагине. Тут дорога
суживается и проходит между двух высоких гор, густо поросших лесом. В этих
лесах будут скрыты в засаде персы Агаллы. Когда лонгобарды, преследуя нас,
подъедут к этим горам, я быстро поверну свой отряд назад, на них. В то же
время зазвучит рог, и по этому знаку твои персы, Фурий, бросятся также с
двух сторон на лонгобардов.
— Они погибли! — с торжеством вскричал Визанд.
— Но это еще только половина дела, — продолжал Тотила. — Ведь Нарзес
поспешит с пехотой на помощь лонгобардам. Но я скрою в домах Капры стрелков
из лука, а в Тигане — копьеносцев. И когда Нарзес бросится и захочет
вмешаться с пехотой в борьбу конницы между двумя городами, наши стрелки
нападут на него с двух сторон и задержат его.
— Не хотел бы я завтра быть лонгобардом, — сказал Агалла.
— Вы, Гильдебранд и Тейя, когда увидите, что пехота Нарзеса подходит к
Капре, броситесь на ее центр, а мы в то же время бросимся на оба крыла и
легко отделим их от главной массы.
— Ты — любимец Одина, — заметил ему Гильдебранд.
Вслед затем все разошлись. В палатке остались только Тотила и Агалла.
— Король, — сказал корсиканец. — Я хочу просить тебя об одной
милости. Завтра после битвы я уезжаю и никогда не возвращусь сюда. Позволь
мне перед Н отъездом еще раз увидеть Валерию.
— К чему? — спросил, нахмурившись, Тотила. — Это только будет тяжело
и тебе, и ей.
— Нет, мне это принесет счастье. Или ты боишься, король готов?
— Фурий! — с негодованием вскричал Тотила. — Ступай, убедись сам,
как мало походите вы друг на друга.
ГЛАВА XIV
В тот же день вечером Валерия гуляла в саду монастыря Тагины, в котором
прожила столько лет. Вдруг послышались мужские шаги. Она повернула назад, к
дому, но через минуту против нее стоял Фурий Агалла.
— Ты здесь, Агалла? Что привело тебя сюда?
— Потребность проститься с тобой, Валерия, проститься навеки. Завтра
мы едем на смертельный бой. Твой... король позволил мне еще раз увидеть
ту... которую только ему одному я уступаю... должен уступить, но... но не
могу.
— Агалла, я невеста твоего друга! — с достоинством сказала Валерия.
— Я знаю!... Это огненными буквами написано в моем сердце. И к чему
он, именно он, встал между мной и тобой! Всякого другого я уничтожил бы!
— Ты заблуждаешься, Агалла. Чтобы раз и навсегда положить конец
подобным разговорам, знай, что если бы даже я никогда не встретила Тотилы,
все же никогда не вышла бы за тебя. Прощай!
И Валерия хотела пройти мимо него. Но он загородил ей дорогу.
— Нет, не уходи. Я не могу молчать. Ты должна знать, как люблю я тебя.
Ты должна...
И он схватил ее за руку.
— Ко мне! На помощь! — закричала Валерия.
В эту минуту сильный толчок отбросил корсиканца далеко назад.
— Тигр! — вскричал Тотила. — Не хочешь ли ты убить и мою невесту
также, как свою?
С диким криком ярости бросился на него Агалла. Но Тотила спокойно
смотрел ему прямо в глаза. Фурий сдержался.
— Как? Неужели этот безумец убил свою невесту?
Агалла взглянул на Тотилу и видел, как тот утвердительно кивнул
головой.
Этого он не смог вынести, бросился бежать и через минуту исчез в тени
деревьев.
— Я пожалел, — сказал Тотила, — что позволил ему посетить тебя, и
поехал) вслед за ним. Ты очень испугалась?
— Да, он глядел безумным. Но теперь все прошло. Завтра — решительная
битва? Ты беспокоишься?
— Никогда в жизни не ожидал я битвы с такой радостью, как теперь. Она
прославит меня в истории. Мой план хорош, и меня радует победа над великим
полководцем. Я жду этой битвы, как праздника. И ты должна украсить мой шлем,
и копье, и моего коня венком из цветов и лент.
— Цветов и лент! Но ведь так украшают только жертву!
— И победителя, Валерия.
— Хорошо. Завтра к восходу солнца я пришлю тебе в лагерь оружие,
украшенное цветами, покрытыми утренней росой.
— Да, я хочу выехать украшенным на эту лучшую мою победу. Завтра одной
битвой я выиграю и невесту, и Италию!
Возвратившись в лагерь, Тотила послал графа Торисмута к Агалле
спросить, не изменил ли он своего намерения помочь ему. Торисмут возвратился
с запиской: "Завтра я исполню то, чего ты ожидаешь от меня. После битвы ты
не будешь больше укорять меня", — писал Агалла.
— Что он делал, когда ты приехал туда? — спросил Тотила.
— Он самым заботливым образом расставлял в засаду своих всадников.
С восходом солнца на следующее утро Тотила выехал с небольшим отрядом
своей конницы из ворот Капры. Его вооружение блестело золотом и серебром и
было украшено венками роз и разноцветными лентами. Снежно-белый конь его
также нес чудный венок на шее, а в гриву его были вплетены длинные яркие
ленты. Рядом с Тотилой ехал Юлий. Он не был вооружен и держал в руке только
прекрасный щит, данный ему Тейей.
— О! — вскричал Альбоин, увидя Тотилу. — Он едет на битву,
нарядившись, как на свадьбу! Какое дорогое вооружение! Гизульф, брат мой, у
нас и не видали такого! И что за конь под ним! О, я должен получить и этого
коня, и это вооружение!
С этими словами он бросился вперед. Тотила остановил коня и, казалось,
ждал удара. Альбоин налетел, но в последний миг Тотила чуть потянул повод, и
лошадь его сразу отпрыгнула в сторону, так что Альбоин проскакал мимо.
Тотила очутился сзади него и без труда мог бы пронзить его своим копьем.
Лонгобарды этого не ожидали и с громкими криками ужаса бросились к своему
вождю. Но Тотила быстро обернул копье и тупым концом ударил противника по
плечу с такой силой, что тот упал с лошади, Тотила же спокойно поехал к
своему отряду. Альбоин быстро вскочил на лошадь и повел свое громадное
войско на небольшой отряд готов. Но, прежде чем они подъехали, готы
бросились бежать обратно к Калре. Альбоин сначала остановился в изумлении,
но затем вскричал:
— Да это бегство! Конечно, бегство! Передние уже скрылись в воротах!
Скорее, волчата! За ними в город!
И многочисленная конница его помчалась в Каиру. Нарзес со своих носилок
видел все происшедшее.
— Стой! — с яростью кричал он. — Остановитесь, безумные! Ведь это
бегство притворное! Назад! Трубите отступление! Громче!
Но лонгобарды слишком увлеклись преследованием врага, остановить их
было невозможно.
— Ах, — вздохнул Нарзес. — И я должен смотреть на такую глупость!
Следовало бы дать им погибнуть в наказание. Но они мне нужны, надо спасти
их. Итак, вперед, во имя глупости! Цетег, Анцал, Либерий, за ними в Каиру!
Ведите исаврийцев, армян и иллирийцев. Но помните: город не может быть пуст!
Берегитесь! Мои носилки последуют за вами. Но я не в силах больше стоять.
Он в изнеможении упал на подушки. Цетег же и другие полководцы бегом
повели пехоту.
Между тем, готы и за ними лонгобарды вскачь пронеслись через Капру и
помчались по фламиниевой дороге к Тагине. Передние ряды лонгобардов достигли
того места, где лесистые горы с двух сторон суживают дорогу. Увидя это,
Тотила дал знак, зазвучал рог, и в ту же минуту из ворот Тагины бросился
отряд пехоты с копьями, а с обеих гор выскочили из засады персы. Пораженный
Альбоин быстро оглянулся.
— Мои волчата, никогда еще не бывало нам так худо! — закричал он и
повернул лошадь назад к Капре. Но в эту минуту оттуда бросились скрытые в
домах готские стрелки. Лонгобарды оказались окруженными со всех сторон.
— Ну, Гизульф, теперь остается только храбро умереть. Кланяйся моей
Розамунде, если тебе удастся выбраться! — крикнул Альбоин и бросился на
одного предводителей конницы, который в золотом, открытом шлеме мчался прямо
на него.
Альбоин готовился уже ударить его, но тот закричал:
— Стой, лонгобард! Идем вместе на наших общих врагов! Долой готов! --
И с этими словами Фурий Агалла рядом с Альбоином понесся на готов.
Первое мгновение готы, увидя это, молчали, думая, что, быть может, это
какая-нибудь хитрость, но затем поняли и с криками: "Измена! Измена!" в
страшном смятении бросились назад к Тагине. Тотила также побледнел, увидя
Агаллу рядом с Альбоином.
— Да, это измена! — вскричал он. — А, тигр! Долой его! И он понесся
на корсиканца. Но прежде чем он успел достичь его, Исдигерд целым отрядом
персов очутился между ним и Агаллой.
— На короля! — крикнул он персам, — Все на короля! Вот он, на белой
лошади! — И целый град стрел направился в Тотилу. Щит его был, совсем
пробит. Между тем, Агалла также увидел его.
— А, это он! Моей должна быть кровь его сердца! — И он бросился к
Тотиле, который страшным ударом успел убить Исдигерда. Агалла поднял копье,
прицеливаясь бросить его в открытое лицо Тотилы. Но вдруг две стрелы
вонзились в лошадь Тотилы, а третья в ту же минуту попала ему в плечо. И
лошадь, и всадник упали. Персы Исдигерда громко вскрикнули от радости.
Агалла и за ним Альбоин пришпорили коней.
— Пощадите жизнь короля! — вскричал Альбоин. — Возьмите его в плен!
Он пощадил мою жизнь!
— Нет, смерть ему! — крикнул Фурий и бросил копье.
Алигерн в это время старался поднять раненого Тотилу на вороного коня
префекта. В эту минуту пронеслось копье Агаллы, но Юлий отразил его щитом
Тейи. Агалла пустил второе копье: Алигерн прикрыл короля щитом, но оружие
было брошено с такой силой, что пробило щит и ранило короля. Агалла подъехал
уже почти вплотную и занес меч над Тотилой, но молодой Адальгот со страшной
силой ударил его древком знамени, которое держал, и тот опрокинулся назад,
оглушенный. Между тем, Алигерну удалось, наконец, посадить раненого Тотилу
на коня, и в сопровождении Юлия и Адальгота, он вывез короля из битвы и
помчался в Тагину. Торисмут между тем, успел привести свой отряд в порядок.
Тотила хотел распоряжаться битвой, но не мог сидеть в седле.
— Торисмут, — сказал он. — Ты защищай Тагину и пошли скорее гонца к
Гильдебранду: он должен сейчас вести сюда весь свой отряд и во что бы то ни
стало загородить дорогу на Рим. Тейя, как я узнал, уже на месте битвы, он
должен прикрывать отступление на юг, к Риму. Это последняя надежда.
Тут он потерял сознание.
— Везите его отсюда, — сказал Торисмут. — Скорее туда, на гору, в
монастырь. Скорее. Из ворот Капры движется уже пехота Нарзеса, наступает
решительный момент. Я буду защищать Тагину, пока у меня останется хоть один
человек. Ни один всадник — ни перс, ни лонгобард — не войдет в город, пока
я в состоянии поднять руку: я буду охранять жизнь короля, пока он не
очутится в безопасности.
Действительно, из ворот Капры появилась пехота Нарзеса. Цетег узнал уже
о поступке Агаллы. Он подъехал к нему и протянул руку.
— Наконец-то, мой друг Агалла, ты примкнул к нам!
— О, он не должен жить, этот Тотила! — с яростью вскричал Агалла.
— Как? Разве он еще жив? Мне казалось, он умер! — быстро возразил
Цетег.
— Нет, не умер! Его увезли раненого.
— Он не должен жить! — закричал Цетег. — Его смерть важнее, чем
взятие Тагины. Это может сделать Нарзес — их ведь семьдесят против семи
готов. А ты, Агалла, скорее в погоню за Тотилой. Он ранен, значит не может
сражаться. Его увезут в лес за городом. Туда можно пробраться по двум
дорогам. Бери триста всадников и поезжай одной дорогой, а я возьму триста
других и поеду другой.
— О, он, наверно, теперь в монастыре, у нее, у Валерии! Я задушу его
там!... Благодарю, Цетег. Я иду правой дорогой, ты — левой.
Между тем, друзья отвезли раненого короля в ближайший лес за Тагиной.
Там он напился у источника и немного окреп.
— Юлий, — сказал он, — поезжай к Валерии. Скажи ей, что битва
проиграна, но ни Рим, ни я, ни надежда еще не потеряны. И привези ее сюда.
Не хочешь? Ну, так я сам поеду к ней в монастырь. ' Юлий неохотно согласился
ехать.
— Сними с меня шлем и плащ: они так тяжелы! — просил раненый.
Юлий снял. В эту минуту ему послышался топот лошадей.
— Нас преследуют, — сказал он товарищам.
Алигерн бросился к опушке леса и тотчас возвратился.
— Да, два отряда персов приближаются с двух сторон, — сказал он.
— О, Юлий, скорее же, спаси Валерию! Веди ее под защиту Тейи.
— Да, я спасу ее! — ответил Юлий, в уме которого блеснула счастливая
мысль: "Один раз мы с ним обменялись плащами, и это спасло его от удара
убийцы. Сделаю я и теперь то же, этим я отвлеку погоню от него". И он быстро
надел шлем и окровавленный белый плащ Тотилы и вскочил на вороного Плутона.
И действительно, как только он выехал из леса на открытую дорогу, всадники
бросились за ним. Чтобы отвлечь врагов как можно дальше от Тотилы, Юлий
пустил Плутона во всю прыть. Но добрый конь был ранен, ему трудно было
взбираться на крутую гору. Погоня настигла его.
— Он ли это? — спросил ехавший впереди. — Тотила, кажется, выше
ростом?
— Он, — ответил другой. — Его шлем и белый плащ.
— Но ведь он был на белой лошади. А это вороная, — и какая чудная!
— Да, это благородный конь. Я знаю его. Он сейчас остановится,
смотри... Стой, Плутон! На колени! — закричал первый.
И Плутон, дрожа и фыркая, сразу остановился и, несмотря на шпоры н
удары, медленно стал опускаться на колени.
— Да, варвар, езда на лошади префекта гибельна для вас! Вот это тебе
за Рим, это за Капитолий, это за Юлия!
И префект с яростью нанес три страшных удара в спину Юлия. Тот упал с
лошади. Префект спрыгнул с лошади, подошел к нему и снял шлем с его головы.
— Юлий! — в ужасе вскричал он.
— Ты, Цетег?
— Юлий! Ты не должен умереть! — закричал снова префект, стараясь
унять кровь, которая лилась из трех глубоких ран.
— Если ты меня любишь, — сказал умирающий, — спаси его, спаси
Тотилу.
И кроткие глаза его закрылись.
Цетег пощупал пульс, приложил ухо к груди.
"Он умер! — беззвучным голосом сказал он. — О, Манилия! Юлий, тебя я
любил — и ты умер с его именем на устах!.. Теперь порвалась последняя моя
связь с людьми. Теперь, мир, ты мертв для меня!"
— Поднимите его на благородного коня. Это мой Плутон, будет последней
службой в твоей жизни. Отвезите его туда, в монастырь. Пусть священники
похоронят его. Сжажите им, что он кончил жизнь, как монах, умер за своего
друга: он заслуживает христианского погребения.
И он сел на лошадь.
— Куда? Назад, в Тагину? — спросил верный Сифакс.
— Нет! Туда, в лес. Он там скрывается, потому что Юлий выехал оттуда.
Между тем, Тотила немного подкрепился, сел на лошадь Юлия и в
сопровождении Адальгота, Алигерна и некоторых других воинов, поехал через
лес к монастырю. Уже виднелись белые стены его, как вдруг справа раздался
страшный крик, и на лесную прогалину выехал сильный отряд конницы. Тотила
узнал их предводителя и, прежде чем спутники его успели опомниться,
пришпорил коня и понесся на него, опустив свое копье.
— Гордый варвар! — вскричал тот.
— Гнусный изменник!
Точно две грозовые тучи, столкнулись враги и с такой яростью бросились
друг на друга, что ни один не заботился о прикрытии себя: каждый думал
только о том, чтобы нанести более сильный удар.
Фурий Агалла упал с лошади мертвый. Тотила опустился на руки Адальгота,
смертельно раненый.
— Готы! — прошептал он еще. — Италия!... Валерия!... — и скончался.
В эту минуту, прежде чем успел начаться неравный бой, подъехал Альбоин со
своими лонгобардами. Молча, с поникшей головой смотрел он на труп короля.
— Он подарил мне жизнь, а я не мог спасти его, — с грустью промолвил
Альбоин. Один из его воинов указал на богатое вооружение покойника.
— Нет, — сказал Альбоин, — этот герой-король должен быть погребен со
всеми почестями в королевском вооружении.
— Там в монастыре, Альбоин, — грустно сказал Адальгот, — его ждет
невеста и могила, которую он давно уже выбрал для себя.
— Несите его туда. А вы, всадники, за мной, назад в битву!
ГЛАВА XV
Между тем, Цетег уже напал на след Тотилы. Вдруг к нему прискакал
посланный с места битвы.
— Скорее, префект, назад! — кричал он. — Почти верная победа
ускользает от нас. Нарзес потерял сознание. Либерий, заступивший его, в
отчаянии. Твое присутствие необходимо.
Цетег быстро повернул коня назад, к Тагине.
— Слишком поздно! — крикнул ему навстречу Либерий. — Битва уже
кончена. Перемирие. Остатки готов удаляются.
— Как? — с яростью закричал Цетег. — Перемирие? Отступление?... Где
Нарзес?
— Он лежит без сознания в своих носилках. Испуг вызвал страшный
припадок его болезни. И неудивительно.
— Рассказывай, что случилось.
— Со страшными потерями — эти готы стояли, точно стены, — ворвались
мы в Тагину, но тут мы должны были брать с боя каждый дом, каждую комнату.
Их предводитель разбил нашего Анцала.
— Как зовут этого предводителя? Тейя? — с живостью спросил префект.
— Нет, граф Торисмут. Когда мы уже почти кончали битву, и Нарзес велел
нести себя в город, вдруг явился посланный с нашего левого крыла — его
совсем уничтожили.
— Кто?
— Он, этот ужасный Тейя. Он узнал, что их центр в опасности и что
король ранен, и — понимая, что не успеет уже помочь им, — с безумной
смелостью бросился на наше левое крыло, разбил его, погнался за беглецами в
самый их лагерь и захватил там десять тысяч пленных со всеми вождями. Потом
связал Зевксиппа и отправил его со своими герольдами к Нарзесу, требуя
перемирия на двадцать четыре часа.
— Невозможно! — вскричал Цетег.
— Иначе он поклялся, что умертвит все десять тысяч пленных вместе с
вождями.
— И пусть бы умертвил! — закричал Цетег.
— Да, для тебя, конечно, все равно, римлянин. Что тебе до наших войск!
Но Нарзес не так относится к ним. На него страшно подействовала эта ужасная
неожиданность, он упал в припадке и потерял сознание, протянув мне жезл
главнокомандующего. А я, конечно, принял условие.
— Я тотчас начну битву снова.
— Нет, ты не можешь сделать этого. Тейя оставил большую часть пленных
и всех предводителей у себя заложниками, и если ты выпустишь хоть одну
стрелу, он убьет их. А за это Нарзес не поблагодарит тебя.
Между тем, Тейя и Гильдебранд, окончив битву, поспешили к тому месту,
где лежал труп Тотилы. С рыданием бросился навстречу им Адальгот и, взяв за
руки, повел к гробнице. Здесь на своем щите лежал молодой король.
Торжественное величие смерти придало благородным чертам его строгость. Слева
рядом с ним лежал труп Юлия, а между двумя друзьями, на белом, залитом
кровью плаще Тотилы, лежал третий труп — прекрасной римлянки Валерии. Когда
ей сообщили, что в монастырь несут ее жениха, она без слез, без вздоха,
бросилась к широкому щиту, на котором Адальгот и Алигерн торжественно
вносили покойника в ворота, помогла уложить его в саркофаг и затем спокойно,
не торопясь, вынула из-за пояса кинжал и со словами: "Вот, строгий Бог
христиан, возьми и мою душу!" вонзила острое орудие себе в сердце.
У ног ее плакала Гото. Кассиодор с маленьким крестом из кедрового
дерева переходил, шепча молитвы, от одного трупа к другому, и обильные слезы
текли по лицу его.
Вскоре часовня наполнилась воинами. Молча подошел Тейя к трупу Тотилы,
положил правую руку на глубокую рану в его груди и, нагнувшись, прошептал:
"Я окончу твое дело".
Затем он отошел к высокому дереву, которое росло на вершине холма у
могилы, и обратился к толпе воинов, молча стоявших вокруг:
— Готы! Битва проиграна, и государство пало также. Кто из вас хочет
перейти к Нарзесу и подчиниться ему — пусть идет. Я не удерживаю никого.
Сам же я хочу сражаться до конца. Не для того чтобы победить — это
невозможно, — а чтобы умереть смертью героя. Кто хочет разделить мою участь
— оставайтесь. Вы все хотите? Хорошо.
Тут поднялся старик Гильдебранд.
— Король умер. Но готы не могут, далее когда идут на верную смерть,
сражаться без короля. Аталарих, Витихис, Тотила... Только один есть среди
нас, который может быть четвертым после этих трех благородных героев, — это
ты, Тейя, наш последний, наш самый великий герой!
— Да, — ответил Тейя, — я буду вашим королем. Не на спокойную и
счастливую жизнь, а на геройскую смерть поведу я вас. Тише! Не приветствуйте
меня ни радостными криками, ни звоном оружия. Кто хочет иметь меня своим
королем, сделайте то же, что я.
И он сорвал с дерева, под которым стоял, маленькую веточку и воткнул ее
себе в шлем. Все молча последовали его примеру.
— О, король Тейя! — прошептал Адальгот, стоявший подле него. — Ведь
это ветки кипариса. Так увенчивают обреченных в жертву!
— Да, мой Адальгот, ты говоришь, как предсказатель: обреченных на
смерть!...
КНИГА VII
Тейя
ГЛАВА I
История готов быстро продвигалась к концу, точно камень, катящийся с
крутой горы. Под Капрой и Тагиной погиб цвет их пехоты: из двадцати пяти
тысяч, которые привел туда Тотила, не осталось ни одной. На флангах тоже
погибло много готов, осталось всего не более двадцати тысяч человек, с
которыми Тейя поспешно двинулся на юг по фламиниевой дороге. По пятам за ним
гнались Цетег и лонгобарды, а за ними Нарзес, окруживший готов с запада, юга
и севера.
Движение готов сильно замедлялось огромным количеством неспособных к
войне — женщин, детей, стариков, больных, которые, в ужасе от жестокостей
Нарзеса, бежали изо всей Италии в лагерь короля. Чтобы неприятель не нагнал,
готам приходилось почти каждую ночь жертвовать небольшим отрядом. Выбирали
место, где отряд мог надолго задержать огромное войско неприятеля, и человек
пятьсот оставались там и вступали в ожесточенную борьбу с врагами. Победить
они, конечно, не надеялись, но своим храбрым сопротивлением задерживали
врага на несколько часов и этим давали возможность своим уйти дальше. Около
Фоссатума Тейя узнал от бежавших готов, что Рим потерян для них, что римляне
в условленную ночь умертвили всех бывших там готов с их женами и детьми.
После этого идти к Риму было бесполезно. Надо было изменить направление
пути. Тейя оставил под Фоссатумом тысячу готов под начальством графа Маркья,
чтобы задержать Цетега и Альбоина, а сам повернул к Неаполю. К полудню
подошли войска Цетега и Альбоина, и началась битва. Она продолжалась до
самой ночи. Когда рассвело, в лагере готов была гробовая тишина. С
величайшей осторожностью приблизились преследователи к окопам готов: все так
же тихо. Наконец, Цетег, а за ним Сифакс взобрались на шанцы.
— Идите смело! — обернувшись, крикнул Цетег своим исаврийцам. --
Опасности нет, вот все они лежат мертвые, вся тысяча, вот и граф Маркья, я
знаю его.
Очистив дорогу, Цетег снова пустился в погоню за Тейей по фламиниевой
дороге. Но местные крестьяне сообщили ему, что готы не проходили здесь, --
всякий след их исчез. Цетег созвал совет и решил разделить свое войско,
искать исчезнувших готов: одна часть под начальством Иоанна должна идти
направо, Альбоин же — налево. Сам префект решил идти к Риму и, овладев
городом при помощи своих верных исаврийцев, не пускать в него Нарзеса.
Пока префект обсуждал подробности этого плана, в палатку его вошел
Нарзес, опираясь на руку Василиска.
— Ты позволил тысяче готов задержать себя здесь до тех пор, пока
остальные успели скрыться, — с гневом начал главнокомандующий. — И к чему
ты отправляешь Иоанна на юг? Тейя не пойдет туда, он, наверно, уже знает,
что Рим него потерян.
Глаза Цетега сияли.
— Да, — продолжал Нарзес. — Я послал в Рим умных людей, и они
возбудили тамошнее население против готов. В условленную ночь римляне
умертвили живших готов, с женщинами, детьми и стариками. Не более пятисот
человек успели запереться в башне Адриана. Новый римский пала Пелагий
прислал мне своих послов. Я заключил с ними договор, которым, надеюсь, ты
будешь доволен. Добрые граждане Рима ничего не боятся так сильно, как
третьей осады, и просят, чтобы мы не предпринимали нечего, что могло бы
повести к новой борьбе из-за Рима. Готов в башне Адриана, пишут они, голод
заставит сдаться, после этого они поклялись открыть ворота своего города
только своему естественному начальнику и защитнику, префекту Рима. Вот
договор, читай сам!
С глубокой радостью прочел Цетег этот договор. Итак, они его не забыли,
римляне! К нему, а не к ненавистным византийцам обратились они теперь, когда
наступает решительная минута! Его зовут назад в Капитолий!
— Ну что? — спросил Нарзес. — Доволен?
— Да, я доволен, — ответил Цетег, возвращая прочитанный документ.
— Я обещал не брать города силой, — сказал Нарзес. — Надо прежде
отправить короля Тейю вслед за Тотилой.
Тейя, между тем, прекрасно воспользовался задержкой врага у Фоссатума.
Оставив фламиниеву дорогу, он бросился на восток, к берегу моря, прошел
Самниум и отсюда уже свернул на юго-запад, к Неаполю. Дорогой он узнал,
византийцы из Капуи угрожают Кумам.
— Ну, нет, — вскричал Тейя, — мы должны поспеть в этот город раньше
их. Там у меня есть важное дело.
Оставив для защиты женщин и детей небольшой отряд, сам он бросился к
Капуе и неожиданным нападением уничтожил значительное византийское войско.
Эта удача была последней улыбкой бога побед. На следующий день Тейя вступил
в Кумы.
Посреди этого города возвышалась высокая, крепкая башня, окруженная
толстыми, высокими стенами. В это башне содержались римские заложники,
которых Тотила взял с собой, когда в последний раз уходил из города. Их было
около трехсот человек, самых знатных граждан Рима, — сенаторов, патрициев.
Они были приведены в эту башню ночью, в глубокой тайне, и как ни старались
римляне узнать, где они находятся, им это не удалось.
Теперь Тейя вошел в эту башню с несколькими готами, успевшими спастись
во время последнего избиения их в Риме. По его велению, готы рассказали
заложникам, как римляне, возбужденные подосланными Нарзесом людьми, в одну
ночь умертвили всех готов в городе, даже женщин и детей. Так ужасен был
взгляд Тейи, что заложники поняли, что участь их решена. И действительно,
через час головы их были выставлены на стенах города.
— Но не только за этим торопился я сюда, — сказал Тейя Адальготу. --
Есть еще один священный долг, который мы должны исполнить здесь.
И он пригласил всех вождей к себе на ужин. Когда печальное торжество
было окончено, он сделал знак Гильдебранду. Тот тотчас встал и взял горящий
факел.
— Идите за мной, товарищи, — сказал он. — Возьмите с собой свои
щиты.
Был третий час ночи. Молча вышли из зала, следуя за королем и седым
Гильдебрандом, Гунтарис, Адальгот, Алигерн, Гриппа, Рагнарис и Визанд.
Позади всех шел с факелом Вахис, который со смерти Витихиса служил
оруженосцем при Тейе.
Прямо против дворца, в саду, возвышалась громадная круглая башня,
"башня Теодориха", как ее называли. К ней направился старый Гильдебранд,
освещая дорогу. Войдя в комнату первого этажа, он не стал подниматься по
ступеням вверх, а тщательно размерил пол, нашел едва заметную для глаза
скважину между двумя каменными плитами и, просунув кончик топора, приподнял
камень. Открылся вход в глубокое подземелье, Гильдебранд первый стал
спускаться туда, за ним молча один за другим спустились все остальные по
узкой, высеченной в скале лестнице в двести ступеней, которая привела их в
обширную пещеру, разделенную стеной на две половины. Часть, в которую они
вошли, была пуста. Тогда Тейя, отсчитав десять шагов, надавил на камень, и в
стене открылась маленькая дверь. Гильдебранд и Тейя вошли в нее, осветили
факелами, и перед глазами их удивленных друзей засверкали сокровища: слитки
золота, серебра, кучи драгоценных камней, жемчуг, бесчисленное множество
ваз, кубков и чаш всевозможной величины и формы, дорогие меха, пурпур, шелка
и несметное количество оружия всех времен и народов, от самых простых грубых
деревянных до самых изящных, усыпанных драгоценными камнями.
— Эта тайная пещера, — сказал Тейя, — известна только Гильдебранду и
мне. Она вырублена в скале сорок лет назад, по распоряжению самого
Гильдебранда, когда он был графом Кумы, и сюда снесены все эти сокровища,
которые в течение столетий накопили Амалунги, — частью как военную добычу,
частью как мирные подарки соседей. Вот почему византийцы нашли так мало
сокровищ в Равенне. Враги всюду шарили, отыскивая их, напрасно: глубокая
пропасть не выдала своей тайны. Но теперь настало время вынести их отсюда:
заберем все это на свои широкие щиты и понесем с собой в последнюю битву,
которая предстоит еще остготскому народу. Ты, Адальгот, не бойся: если даже
и погибну, и все будет потеряно, — эти священные сокровища не должны
попасть в руки византийцев. Ты увидишь, какое чудное место выбрал я для этой
последней битвы готов, — оно поглотит и скроет навсегда и последних готов,
и их сокровища, и их славу.
— Да, — подтвердил Гильдебранд. — Вот, смотрите, мои готы!
И он отдернул занавес в глубине пещеры. Все присутствующие почтительно
опустились на колени, ибо все сразу узнали великого покойника, который
явился перед ними, сидя на высоком золотом троне, с мечом в правой руке,
покрытый пурпуровой мантией. Это был король Теодорих. Римляне научились от
египтян бальзамировать трупы.
В глубоком волнении все молча смотрели на своего великого короля.
Наконец, Гильдебранд заговорил:
— Давно уже мы с Тейей потеряли веру в звезду готов. Вы знаете, что
Амаласунта велела положить тело своего великого отца в круглой мраморной
башне во дворце Равенны. Перед началом войны мне была поручена почетная
стража перед этим зданием. Но мне не нравилось оно: я не считал его
достаточно надежным убежищем для величайшего сокровища готов. И еще больше
не нравилось мне плаксивое пение священников, которые слишком уж часто
являлись молиться за великую душу героя. И я подумал: когда готы будут
изгнаны из этой южной страны, то ни вельхи, ни греки не должны осквернять
останков великого короля. Нет, прах дорогого героя должен быть скрыт так,
чтобы никто не мог найти его. И вот в темную ночь, с помощью Тейи, я вынес
благородный труп из круглой башни Равенны и как величайшее сокровище скрыл
его здесь, где он спрятан надежно. А если бы через много веков случайно и
нашли его, то кто догадался бы, что это король с орлиным глазом? Мраморный
саркофаг в Равенне теперь пуст, и монахи напрасно стерегут его. Здесь,
окруженный своими сокровищами, сидя на своем троне, должен покоиться великий
король, душе его, которая смотрит сюда из Валгаллы, это приятнее, чем видеть
себя распростертым под тяжелыми камнем.
— Но теперь, — закончил его речь Тейя, — для него и для его сокровищ
наступило время еще раз увидеть божий свет. Когда мы вынесем все эти
сокровища, мы возьмем с собой также и дорогой труп героя. А завтра рано
утром мы уйдем отсюда и поспешим к тому месту, которое я избрал для
последней битвы нашей, — месту, которое может дать надежное убежище всем,
решившимся умереть.
ГЛАВА II
Нарзес, между тем, вел свои войска также к Неаполю, но через Рим. Цетег
со своими исаврийцами находился тут же. Он боялся, что Нарзес не сдержит
обещания и попытается овладеть Римом; но, к его удивлению, Нарзес этого не
сделал! и даже переговоры с палой и властями Рима вел вне города, в
присутствии Цетега. Римляне поклялись над мощами святых не открывать ворот
своего города никому, кроме префекта.
Цетег был очень доволен.
— Они поняли, наконец, — сказал он вечером Лицинию, — что я один мог
спасти Рим.
— Начальник, — ответил тот, — не доверяй этому хитрому калеке. Я
боюсь его.
— Не бойся, только бы нам забраться в Капитолий. А уж оттуда мы
справимся с ним: эпилептики не выносят воздуха Капитолия.
На следующее утро Цетег весело обратился к Лицинию:
— Слушай, только никому не говори: сегодня ночью ко мне в палатку
успел пробраться Публий Мацер. Папа сделал его начальником вновь
сформированных римских войск и поручил ему охрану латинских ворот Рима, а
брату его Марку поручил Капитолий. Он показывал мне документы. Но римлянам
надоело управление духовенства. Они хотят видеть меня с моими исаврийцами на
стенах своего города. Он напишет мне, в какую ночь ворота Рима и Капитолия
будут открыты для нас.
Между тем, Тейя прошел мимо Неаполя и расположился лагерем на склоне
Везувия, по обоим берегам Драконовой реки, протекающей у подошвы горы и
впадающей в море. Первой заботой короля было скопить как можно больше
продовольственных запасов, чтобы кормить народ. В то же время он сделал все
возможное, чтобы еще более укрепить это, от природы хорошо защищенное,
место. Когда через два дня после него сюда подошел Нарзес и осмотрел позицию
противника, он удивился умению варвара выбрать место для защиты.
— На Везувии есть одно ущелье, — сказал он Альбоину, — давно, когда
я еще надеялся излечиться от своей болезни, врачи отправили меня сюда
пользоваться горным воздухом. Я исходил тогда все горные тропинки и нашел
это ущелье. Если варвары заберутся туда, то только голодом можно будет
заставить их выйти из него.
— Это случится нескоро, — возразил Альбоин.
— Да, но другого средства не будет. Я не имею никакого желания губить
еще десятки тысяч императорских войск, чтобы месяцем раньше уничтожить эту
последнюю горсть варваров.
Так и вышло: шестьдесят дней простояли противники друг против друга.
Медленно, со страшными потерями завоевывая каждый шаг, Нарзес стягивал свои
войска вокруг осажденных. Наконец, он закрыл им все пути на север, восток и
запад, только юг оставался открытым, но там было море, а готы не имели ни
одного корабля. После ужасной битвы византийцам удалось оттеснить готов на
правый берег Драконовой реки; тут на плоскогорье, неподалеку от одного из
боковых кратеров Везувия, среди многочисленных пропастей, пещер и обрывов
расположились остатки храброго народа. Со всех сторон это плоскогорье было
окружено громадными, почти отвесными скалами; единственным выходом служило
узкое ущелье, открывавшееся на юг. Это и было то ущелье, о котором говорил
Нарзес. Вход в него был так узок, что один человек вполне закрывал его своим
щитом. Этот вход день и ночь сторожили, сменяясь каждый час, сам король
Тейя, герцог Гунтарис, герцог Адальгот, граф Гриппа, граф Визанд, Алигерн,
Рагнарис и Вахис. За ними в ущелье стояла всегда сотня воинов, также
сменявшихся ежечасно.
Итак, долгая и ужасная борьба за Рим и Италию свелась к схватке за
маленькое ущелье на берегу полуострова.
На холме, прямо против входа в ущелье, расположился Нарзес с
лонгобардами, по правую сторону от него стоял Иоанн, по левую — Цетег с
исаврийцами. Цетег был очень доволен своим местом, оттуда шла дорога прямо
на Рим.
— Будьте готовы с исаврийцами, — говорил он Лицинию и другим своим
центурионам. — Как только получим известие от Мацера, вы тотчас отправитесь
в Рим.
— А ты? — спросил Лициний.
— Я останусь пока при Нарзесе наблюдать за ним.
Прошло несколько дней, и ожидаемое от Мацера известие было получено.
Цетег тотчас сообщил об этом Лицинию.
— Сегодня же ночью мы отправимся, — ответил Лициний. — Позаботься
только, чтобы великий калека как можно дольше не знал о нашем уходе.
— Это напрасно, Лициний. За нами так зорко наблюдают, что мы не можем
скрыть этого. Гораздо благоразумнее будет действовать открыто. Ты сам
пойдешь к нему вместе с Сальвием; от моего имени вы сообщите ему, что
римляне уничтожили последних готов, которые держались еще в башне Адриана, и
просят, чтобы я с исаврийцами вступил в Рим теперь же, не ожидая битвы с
Тейей; скажите ему, что я прошу его сообщить, согласен ли он, чтобы вы
тотчас отправились туда с исаврийцами. Без его согласия ни я, ни исаврийцы
не тронемся с места.
Как только Лициний вышел, в палатку вошел Сифакс.
— О, господин, — умоляющим голосом обратился он к Цетегу, — не
доверяй этому больному. Я так боюсь его.
— Я знаю, мой Сифакс, что он охотно уничтожил бы меня. Но он так
осторожен, что я не смог ничего выведать у него. Слушай: я знаю, ты хорошо
плаваешь. Но умеешь ли ты нырять? Можешь ли долго оставаться под водой?
— Могу, — с гордостью ответил Сифакс.
— Прекрасно! — сказал Цетег. — Я узнал, что Нарзес ведет тайные
разговоры с Альбоином и Василиском не в палатке, — в лагере тысячи ушей, а
в купальне. Врачи предписали ему утреннее купанье в море. Для этой цели ему
устроили купальню, к которой можно подобраться в лодке. Его сопровождают
туда Альбоин и Василиск, и я заметил, что каждый раз, возвратившись оттуда,
они знают распоряжения Нарзеса и последние вести, полученные из Византии.
— Отлично, — ответил Сифакс. — Если эти вести можно узнать в
купальне, обещаю, что ты будешь знать все. Притом вот уже несколько дней
подряд какой-то рыбак делает мне разные знаки, я думаю, что он хочет
сообщить мне нечто. Но лонгобарды так следят за каждым моим шагом, что мне
не удалось незаметно поговорить с ним. Быть может, теперь, нырнув в воду, я
узнаю также и то, что хочет сообщить мне этот рыбак.
Между тем, вскоре возвратился Лициний.
— Префект, — с радостью сказал он. — Как хорошо сделал ты, что
послал нас к Нарзесу. Он действительно отпускает нас в Рим. Не понимаю, как
мог он сделать это! Вот уж истинно, — кого Бог захочет погубить, того Он
ослепляет.
— Расскажи же подробно, что говорил Нарзес, — улыбаясь ответил Цетег.
— Когда я передал ему твое поручение, он сначала не поверил. "Неужели,
— недоверчиво сказал он, — благоразумные римляне могут снова приглашать к
себе исаврийцев и префекта, из-за которого они выносили голод и были
поневоле храбрыми?" Но я возразил ему, что это уже дело префекта. Если он
ошибся, то римляне не пожелают впустить его добровольно в свой город, и
тогда семи тысяч исаврийцев слишком мало для того, чтобы можно было
надеяться взять город штурмом. Это, по-видимому, убедило его. Он дал
разрешение, с тем условием, что если римляне не впустят нас добровольно, то
мы не будем пытаться овладеть городом силой, а тотчас возвратимся назад.
Знаешь ли, он, по-видимому, ничего не имеет против того, чтобы ты сам
отправился с нами. По крайней мере, он спросил: "Когда же префект думает
отправиться?" И был удивлен, когда я ответил, что ты останешься здесь, а
исаврийцев поведу я и Сальвий.
— Неужели? — закричал Цетег, и глаза его заблестели. — И как это
называют умнейшим человеком? Такая глупость!.. Отпустить меня в Рим! Да сами
боги ослепили его, и я не могу не воспользоваться! Меня тянет в Капитолий!
Сифакс, седлай лошадей!
Но мавр сделал ему знак.
— Оставь меня одного, трибун, — сказал Цетег, заметив знак мавра. --
Я сейчас снова позову тебя.
— О господин! — закричал Сифакс, как только Лициний вышел. — Не
уезжай сегодня, пусть Лициний ведет исаврийцев, а ты останься хотя до
завтра. Завтра я выужу в море две верные тайны. Я говорил сегодня с тем
рыбаком. Он вовсе не рыбак, а писец Прокопия. Прокопий послал тебе семь
писем, и так как одно не дошло до тебя, — лонгобарды перехватили всех
послов, — то он послал наконец, одного умного человека. У него также есть
письмо к тебе, но лонгобарды очень зорко следят за ним, один раз они уже
схватили его и хотели убить, но отец, здешний рыбак, привел свидетелей, что
это его сын, и они отпустили его. С тех пор он уже не носит письма при себе.
Но сегодня ночью много рыбаков собираются на ловлю, он поплывет с другими и
захватит письмо. А завтра утром Нарзес будет купаться, — сегодня болезнь
помешала ему. Из Византии сегодня прибыл почтовый императорский корабль.
Останься до завтра, пока я все узнаю.
— Конечно, останусь, — ответил Цетег. — Позови ко мне Лициния.
— Я остаюсь здесь еще до завтра, — сказал префект вошедшему трибуну.
— Ты же тотчас веди исаврийцев в Рим. По всей вероятности, я догоню вас
дорогой. Но если бы я и не успел, то идите в Рим без меня. Ты, Лициний,
охраняй Капитолий.
— Начальник! — вскричал юноша. — Это такая честь для меня! Но мне
хотелось бы, чтобы ты поскорее ушел от этого Нарзеса. Я не доверяю ему.
— Ну, великий Нарзес — прекрасный полководец, это бесспорно. Но он
положительно глуп, по крайней мере, в некоторых случаях. Иначе мог ли бы он
отпустить меня с исаврийцами в Рим? Итак, не беспокойся, Лициний. Прощай,
мой привет моему Риму. Скажи ему, что последняя битва из-за него между
Нарзесом и Цетегом кончается победой Цетега. До свидания в Риме!
— В вечном Риме! — повторил Лициний и вышел.
— Почему этот Лициний не сын Манилии! — сказал Цетег, глядя вслед
юноше. — Как глупо сердце человека! Почему оно так упорно хранит свою
привязанность? Лициний, ты должен, как мой наследник, заменить Юлия! Но
почему ты не Юлий!
ГЛАВА III
Наступил между тем сентябрь. Противники все стояли друг против друга.
На первых порах Нарзес отправлял небольшие отряды ко входу в ущелье, надеясь
овладеть им. Но готы зорко охраняли этот вход и убивали всех, кто
приближался к ним на расстояние выстрела. Наконец, Альбоин отказался
посылать туда своих лонгобардов.
— Да, — с досадой сказал он. — Я не пущу своих волчат туда: почти
тысяча слегла перед ущельем. Да и герулы, и бургунды, франки и аллеманы
также потеряли там немало людей. Мой брат Гизульф лежит тяжело раненный. И
если бы глыба, на которой я вчера стоял, не обвалилась так кстати, моя
Розамунда была бы теперь самой прекрасной не из жен, а из вдов царства
лонгобардов. Довольно с нас. Теперь очередь твоих иллирийцев и македонян.
Посылай их, а мы, германцы, достаточно испытали уже, как умирают перед этой
щелкой.
— Нет, мой волчонок, — улыбаясь, ответил Нарзес. — Ни македоняне, ни
иллирийцы не пойдут туда. Алмаз режется алмазом: пусть германцы бьют
германцев. Вас слишком уж много на свете. Впрочем, ты прав: надо оставить
всякую попытку взять это ущелье штурмом. Это невозможно, пока его охраняют
люди, подобные Тейе. Будем ждать, что голод выгонит их оттуда. Они не
продержатся долго.
Действительно, запасы готов подходили к концу. Однажды вечером Тейя
возвратился со своего поста у входа в ущелье. Адальгот приготовил ему ужин в
палатке, но Тейя отказался.
— Посидим на воздухе, — сказал он Адальготу. — Взгляни, какой чудный
вечер! Немного их увидим уже мы в жизни. Запасы истощаются, и когда я раздам
их, то поведу своих готов в последний бой! Конечно, мы не вернемся оттуда,
но умрем со славой! Да, судьба и Нарзес могут лишить нас государства, могут
уничтожить наш народ, но лишить нас силы не может никто. Иди, мой Адальгот,
домой, в свою палатку, где тебя ждет твоя Гото. О, как хотел бы я спасти
жизнь наших женщин и детей! Но это невозможно. Единственное, что я мог бы
сделать, это избежать рабства Византии тем из них, кто предпочитает смерть
позору и неволе. Взгляни на эту гору, Адальгот. Видишь как красиво
поднимается огненный столб из темного жерла. Когда последний защитник входа
в лагерь падет, один прыжок туда — и никакой римлянин не прикоснется к
нашим чистым женщинам! О них, о женщинах думал я, когда избрал это место для
последнего сражения. Мы можем со славой умереть повсюду, — и только о
женщинах думал я, когда вел вас к Везувию.
Серьезно и решительно сообщил Адальгот решение Тейи своей молодой жене.
Он ожидал взрыва горя и отчаяния с ее стороны. Но, к его удивлению, Гото
ответила ему совершенно спокойно:
— Я давно уже думала об этом, мой Адальгот, и не считаю это за
несчастье. Несчастьем было бы при жизни потерять того, кого мы любим. Я же
достигла на земле высочайшего счастья — я стала твоей женой. А буду ли я ею
двадцать лет или полгода — это уже все равно. Мы умрем вместе, в один день,
быть может, в один час. Потому что, когда ты в этой последней битве сделаешь
свое дело и будешь, наконец, ранен так, что не сможешь больше сражаться, --
тогда король Тейя не запретит, надеюсь, принести тебя ко мне. Я возьму тебя
на руки и вместе с тобой брошусь в кратер вулкана. О, мой Адальгот, как
счастливы были мы! И мы будем еще более достойны этого счастья, если сумеем
умереть мужественно, без трусливых жалоб. Потомок Бантов не скажет, что дочь
пастуха не смогла подняться на его высоту. Меня укрепляет воспоминание о
нашей горе, оно придает мне сил гордо умереть. Когда я в первый раз подумала
о смерти, мне стало жаль жизни. Но я вспомнила свои родные горы. "Стыдись,
— тихо нашептывали они. — Стыдись, дитя гор! Что сказали бы Иффингер, и
Волчья голова, и другие каменные великаны, если бы увидели, что дочь пастуха
оробела? Будь достойна и своих гор, и своего героя Балта".
Прошло несколько дней после ухода исаврийцев в Рим, а Цетег все еще
оставался в лагере Нарзеса. Он решил дождаться письма Прокопия, но все эти
дни стояла такая бурная погода, что ни один рыбак не выезжал в море. Наконец
буря стихла, и Сифакс принес письмо. Все более омрачалось лицо Цетега по
мере чтения, все крепче сжимались его губы, глубже становилась складка
посреди красивого лба.
Вот что писал Прокопий:
"Корнелию Цетегу, бывшему префекту и бывшему другу, последнее письмо от
Прокопия.
Это самое печальное изо всех писем, которые приходилось мне писать. Я
охотно отдал бы правую руку свою, чтобы не писать его, этого отречения от
нашей почти тридцатилетней дружбы. В двух героев верил я: в героя меча --
Велизария, и в героя духа — Цетега. И вот теперь я должен почти презирать
тебя".
Цетег отбросил письмо, но вскоре снова взял его.
"Давно уже мне не нравились те кривые пути, по которым в былое время ты
увлек и меня. Но я верил, что ты действуешь совершенно бескорыстно, только
во имя высокой цели — освобождения Италии. Только теперь понимаю я, что
тобою руководило одно безграничное, неимоверное властолюбие, в жертву этому
не! сытному чувству ты принес Велизария, этого храбрейшего героя с детски
чистым сердцем. Это гнусно, и я навсегда отвращаюсь от тебя".
Цетег закрыл глаза.
— Чему же удивляюсь я? — сказал он про себя. — Умный Прокопий имеет
идола: Велизарий — его кумир, и он никогда не простит тому, кто поднимет
руку на этого кумира. Да, это не удивительно... но все же больно. Такова
сила тридцатилетней привычки. Столько лет мое сердце билось сильнее при
имени Прокопия! Однако, каким слабым делает нас привычка! Юлия отнял у меня
гот, Прокопия — Велизарий. Кто же возьмет у меня Цетега, моего самого
старого, последнего друга? Никто — ни Нарзес, ни сама судьба. Итак, прочь,
Прокопий, из круга моей жизни! Ты мертв, но посмотрим, что еще пишет
мертвец.
И он снова принялся читать:
"Но в память моей тридцатилетней дружбы я хочу предостеречь и, если еще
возможно, спасти тебя, потому что любовь еще не угасла в моем сердце, и я
хотел бы оказать тебе последнюю услугу. Ты обвинил Велизария в измене
Юстиниану, а т...
