Роберт Грейвс. Божественный Клавдий и его жена Мессалина
страница №13
...стоял из пяти быстроходных двухмачтовых военных судов,оснащенных квадратными парусами, каждое — с тремя скамьями гребцов и
корпусом, крепко занайтовленным прочными канатами на случай шторма. Мы
подняли якорь за час до рассвета и отошли от берега. Времени терять было
нельзя, и я сказал капитану, чтобы он поднял все паруса, какие можно; он так
и сделал, поставив на каждой мачте оба паруса, и, поскольку море было
спокойным, вскоре мы уже плыли со скоростью десять узлов в час. Под вечер мы
увидели Эльбу, а рядом остров Планазию, куда был сослан мой бедный друг
Постум; я даже мог различить покинутые сейчас строения, где жила его стража.
Мы прошли сто двадцать миль — около трети пути. Ветер еще не менялся. Качка
не действовала на мой желудок, и я ушел в каюту, чтобы хорошенько поспать.
Ночью мы обогнули Корсику, но в полночь ветер упал и рассчитывать можно было
только на весла. Спал я прекрасно. Продолжу вкратце. На следующий день
начался шторм, что сильно замедлило наше продвижение; ветер постепенно
изменился на северо-западный.
Французское побережье показалось только на рассвете третьего дня. Море
было такое бурное, что весла то погружались в воду по уключину, то били по
воздуху. Из четырех сопровождающих нас кораблей видны были только два. Мы
подошли под защиту берега и очень медленно пошли вдоль него. Мы находились в
пятидесяти милях к западу от Фретюса, где стоял наш флот, и шли между
островами Иерского архипелага. К полудню мы должны были достичь Марселя.
Когда мы проходили мимо Поркероля, самого большого из островов в западной
части архипелага, отделенного в одном месте от полуострова Жиан, который
выступает ему навстречу, проливом в одну милю шириной, ветер налетел на нас
со страшной силой, и хотя матросы гребли как безумные, мы не продвигались
вперед, а вскоре увидели, что нас понемногу сносит на скалы. До столкновения
оставалось каких-то сто ярдов, когда ветер на миг утих и мы сумели выгрести
на безопасное место. Однако через несколько минут мы снова попали в беду, и
на этот раз опасность была еще серьезней. Последний мыс, который нам
предстояло обогнуть, кончался большой черной скалой, которая под
воздействием волн и ветра стала похожа на голову ухмыляющегося сатира. У его
подбородка кипела с шипеньем вода, образуя что-то вроде белой кудрявой
бороды. Ветер дул прямо в середину судна и толкал нас в пасть этого
чудовища.
— Если мы угодим туда, он переломает нам все кости и искромсает
мясо,-- мрачно заверил меня капитан.-- Не один хороший корабль развалился на
части у этой черной скалы.
Я обратился с мольбой о помощи ко всем богам Пантеона. Впоследствии мне
говорили, что сидевшие на веслах матросы клялись, будто в жизни своей не
слышали таких красивых молитв, и это вселило в них новую надежду. Особенно
горячо я молился Венере, умоляя убедить ее дядю Нептуна отнестись ко мне
хоть немного бережней, ведь от того, уцелеет ли наш корабль, зависит судьба
Рима; и пусть она будет так добра напомнить ему, что я никак не участвовал в
нечестивой ссоре с ним моего предшественника, напротив, относился к нему,
богу Нептуну, с величайшим уважением. Измученные гребцы из последних сил
налегали на весла, а надсмотрщик бегал с плеткой по среднему настилу и с
проклятиями вколачивал в них новое рвение. Мы кое-как выкрутились — как, я
и сам не знаю,-- и когда были наконец вне опасности и раздался дружный вздох
облегчения, я пообещал гребцам, как только мы высадимся на берег, каждому по
двадцать золотых.
Я был рад, что сохранил присутствие духа. Я впервые в жизни попал в
шторм, а мне было известно, что даже самые храбрые люди в мире теряют голову
перед угрозой утонуть. Говорят даже — не вслух, конечно,-- что Божественный
Август праздновал труса во время шторма и только чувство императорского
достоинства не давало ему кричать и рвать на себе волосы. Действительно, он
частенько приводил цитату о том, сколь "нечестив был человек, впервые
поднявший паруса и бросивший вызов опасным морским глубинам". На море ему
всегда не везло — разве кроме морских боев,-- а если говорить о
нечестивости, то однажды, когда во время внезапной бури пошел ко дну целый
флот, Август был так возмущен этим, что запретил носить статую Нептуна в
числе других богов в священной процессии вокруг цирка. После этого, стоило
ему выйти в море, почти всегда начинался шторм, и три или четыре раза он
чуть не потерпел кораблекрушение.
Наше судно первым достигло Марселя; к счастью, остальные тоже остались
целы, хотя два корабля были вынуждены повернуть назад и укрыться в Фретюсе.
Как приятно было чувствовать под ногами твердую землю. Я решил никогда
больше не плыть морем, если можно ехать сушей, и с тех пор ни разу не
изменил своему решению.
Как только я услышал, что высадка в Британии прошла успешно, я подтянул
свои резервы к Булони, приказал Посиду держать собранные там транспортные
суда наготове, загрузив их дополнительным оружием и амуницией, которые,
возможно, понадобятся для похода. В Марселе — спасибо Посиду — меня с моим
штабом ждали двадцать быстроходных двуколок, и мы двинулись на перекладных
вверх по долине Роны, от Авиньона к Лиону, где провели вторую ночь, и дальше
на север вдоль Соны, делая по восемьдесят-девяносто миль в день — самое
большее, что я мог вынести из-за беспрестанной тряски, которая терзала мне
нервы, расстраивала желудок и вызывала жестокую головную боль. На следующий
вечер в Шалоне мой домашний врач Ксенофонт потребовал, чтобы я отдыхал весь
следующий день. Я сказал, что не могу позволить себе такую роскошь; он
ответил, что, если я не отдохну, от меня будет мало толку, когда я наконец
окажусь в Британии. Я впал в страшную ярость и попытался поставить на своем,
но Ксенофонт решительно заявил, что такое мое поведение как раз и говорит о
нервном срыве и спросил, кто мой врач — он или я сам. В последнем случае он
тут же отказывается от места и возобновляет прерванную практику в Риме; в
первом он должен просить меня следовать его советам: полностью расслабиться
и подвергнуться основательному массажу. Я извинился перед ним, но сослался
на то, что внезапная остановка приведет меня в такое нервное возбуждение,
которое будет не снять никаким массажем, а говорить мне "расслабься" — все
равно что советовать человеку, одежда которого объята пламенем, сохранять
хладнокровие. В конце концов мы пришли к компромиссу: в Шалоне я
задерживаться не стану и двинусь дальше, но не в двуколке, а в портшезе,
который понесут на плечах шесть опытных носильщиков, и таким образом уменьшу
по крайней мере на тридцать миль или около того те пятьсот, что еще
предстояло пройти, в свою очередь, я согласен подвергнуться до выхода в путь
и по прибытии на место стольким сеансам массажа, сколько он считает нужным.
Мне потребовалось восемь дней, чтобы добраться из Лиона в Булонь через
Труа, Реймс, Суассон и Амьен, так как переход из Реймса Ксенофонт опять
заставил меня проделать в портшезе. Но я не бездельничал все это время. Я
вспоминал и обдумывал исторические записки, посвященные великим битвам
прошлого — битвам Юлия, битвам Ганнибала, Александра, в особенности битвам
моего отца и брата в Германии,-- и спрашивал себя, удастся ли мне, когда
дойдет до дела, применить на практике мое широкое и подробное знакомство С
военной историей. Я поздравлял себя с тем, что всякий раз, когда можно было
составить план битвы по описанию очевидцев, переданному из уст в уста, я
непременно это делал; и с тем, что досконально овладел общими тактическими
принципами, позволяющими сравнительно небольшой армии дисциплинированных
солдат победить огромное полчище полуцивилизованных воинов из различных
племен, а также стратегическими принципами, позволяющими успешно
оккупировать их страну после победы.
В Амьене, лежа без сна на рассвете, я стал мысленно представлять поле
боя. Возможно, пехота британцев будет находиться на лесистом гребне холма, а
кавалерия и боевые колесницы выйдут на позицию и станут маневрировать в
низине у ее подножья. Я выстрою нашу регулярную пехоту в обычном боевом
порядке: два полка впереди, вспомогательные войска на флангах и гвардия в
резерве. Слоны, которые будут здесь в новинку, так как подобных животных на
острове еще не видели... и тут мне в голову вдруг пришла весьма неприятная
мысль.
— Посид,-- взволнованно позвал я.
— Да, цезарь,-- ответил Посид и соскочил с тюфяка, еще не совсем
проснувшись.
— Слоны уже в Булони, да?
— Да, цезарь.
— Когда я приказал тебе перевезти их из Лиона в Булонь?
— Когда мы узнали о высадке наших войск, цезарь: значит, седьмого
августа.
— А сегодня двадцать седьмое?
— Да, цезарь.
— Так как же, ради всех богов, нам удастся переправить их через
пролив? Нам надо было построить для них специальные транспортные суда.
— В Булони стоит корабль, на котором мы привезли из Александрии
обелиск.
— Но я думал, он все еще в Остии.
— Нет, цезарь, он в Булони.
— Но если он вышел туда седьмого, он еще не успел прийти. Вряд ли он
сейчас ближе Бискайского залива. Ты же помнишь, ему понадобилось три недели
на путь из Египта, причем в идеальную погоду.
Но Посид был действительно способный советник. Оказывается, как только
я решил включить слонов в наше подкрепление и велел доставить их в Лион --
это было, по-моему, в мае,-- он обдумал вопрос о том, как переправить их
через пролив, и, не говоря мне ни слова, приспособил для этого судно, на
котором привезли в Рим обелиск — единственное судно, достаточно большое для
этой цели,-- и послал его в Булонь, куда оно прибыло через шесть недель.
Если бы он ждал моих приказаний, нам пришлось бы оставить слонов на
материке. Это судно заслуживает большего, чем мимолетное упоминание. Еще
никогда не спускали на воду такой огромный корабль. В длину целых двести
футов, в ширину — пропорционально длине, основные шпангоуты сделаны из
кедрового дерева. Калигула построил его в первые месяцы своего правления,
чтобы привезти из Египта восьмидесятифутовый красный гранитный обелиск и
четыре огромных камня, которые образовывали его пьедестал. Сначала обелиск
был воздвигнут в Гелиополисе, потом простоял несколько лет в храме Августа в
Александрии. Калигула хотел воздвигнуть его в свою собственную честь в новом
цирке, который он строил на Ватиканском холме. Чтобы вы получили
представление о колоссальных размерах этого судна, надо вам сказать, что его
семидесятифутовая грот-мачта была сделана из ствола серебристой ели, диаметр
которого у основания равнялся восьми футам, а в качестве дополнительного
балласта для придания судну остойчивости, закрепив обелиск и камни
пьедестала на палубе, погрузили сто двадцать тысяч мер египетской чечевицы
— дар римскому народу.
Когда мы добрались до Булони, я с удовольствием увидел, что войска
преисполнены боевого духа, транспортные суда готовы, а море спокойно. Мы тут
же взошли на корабли. Наш переход через пролив был такой приятный, без
каких-либо происшествий, что, высадившись в Ричборо, я тут же совершил
жертвоприношение Венере и Нептуну, поблагодарив второго за его неожиданную
милость, а первую — за ее любезное заступничество. Слоны не причинили нам
никаких хлопот. Это были индийские слоны, а не африканские. Они в три раза
больше африканских, а эти, которых Калигула купил для участия в церемониях,
связанных с его собственным культом, были особенно хороши, в Остии я видел,
как они работают,-- по указанию индусов-погонщиков они переносили огромные
камни и бревна. К своему удивлению, я обнаружил, что помимо слонов на палубе
находятся двенадцать верблюдов. Это была идея Посида.
ГЛАВА XIX
Прибыв в Ричборо, мы прежде всего спросили, нет ли известий от Авла,--
оказалось, от него только что пришла депеша. Авл сообщал, что британцы
предприняли две атаки на лагерь, разбитый им к северу от Лондона,-- одну
днем, другую ночью, но были отбиты, потерпев урон. Однако к ним, похоже,
каждый день подходят подкрепления даже из таких дальних краев, как Южный
Уэльс, и ушедшие в Вилд жители Кента, по полученным сведениям, передали
Каратаку, что, как только Авл будет вынужден отступить, они выйдут из лесов
и отрежут его от базы. Поэтому Авл просил меня как можно скорее объединить
наши силы. Я поговорил с двумя или тремя тяжело раненными солдатами, которых
Авл отослал в базовый лагерь, и они в один голос утверждали, что пехоты
врага бояться нечего, но вот их боевые колесницы кажутся вездесущими и
количество их так возросло, что наши соединения могут отходить от основных
сил армии, только если в них не меньше двухсот-трехсот человек.
Моя колонна стала готовиться к маршу. Слоны были нагружены тюками с
запасными дротиками и амуницией, а на горбах верблюдов висели какие-то
странные механизмы.
— Изобретение твоего предшественника на троне, цезарь,-- объяснил
Посид.-- Я взял на себя смелость заказать в Лионе партию из шести штук,
когда мы были там в июле, и велел прислать их на верблюдах. Это осадные
орудия, которые используют против диких племен.
— А я и не знал, что покойный император изобрел какие-то военные
устройства.
— Я думаю, цезарь, ты найдешь, что эти приспособления приносят очень
хорошие результаты, особенно в сочетании с веревкой. Я взял на себя смелость
захватить несколько сот ярдов.
Посид ухмылялся во весь рот, и я понял, что у него есть какой-то
хитроумный план, который он пока не хочет мне открывать. Поэтому я сказал
ему:
— У Ксеркса Великого был военный советник по имени Гермотим, евнух,
как и ты, и если ему дозволялось самому решить какой-нибудь тактический
вопрос, вроде того, как овладеть неприступной крепостью без применения
осадных машин, или переправиться без лодок через глубокую реку, вопрос этот
бывал решен, но стоило Ксерксу или кому-нибудь другому вмешаться, дать совет
или что-нибудь предложить, как Гермотим обычно заявлял, что теперь вопрос
этот стал для него слишком сложным, и просил уволить его от решения. Ты --
второй Гермотим, и, чтобы не спугнуть счастье, я предоставляю тебе полную
свободу. Ты заслужил мое доверие тем, как предусмотрительно все устроил с
переправкой слонов. Поверь, я жду великих дел от твоих верблюдов и их ноши.
Если ты меня разочаруешь, я буду очень тобой недоволен, возможно, кину тебя
на съедение пантерам в амфитеатре, когда мы вернемся.
Посид ответил, все еще ухмыляясь:
— А если я помогу тебе одержать победу, что тогда?
— Тогда я награжу тебя самым высшим знаком отличия, жаловать который в
моей власти и который, кстати, очень тебе подходит: орденом Тупого Копья.
Есть у тебя еще какие-нибудь новинки, спрятанные среди груза? Все эти
верблюды, слоны и черные воины из Африки скорее наводят на мысль о
представлении на Марсовом поле, чем о серьезной экспедиции.
— Нет, цезарь, больше почти ничего нет, но я думаю, эти туземцы увидят
предостаточно, прежде чем мы с ними покончим, а плату за вход соберем потом.
От Ричборо мы двинулись маршем на север, не встречая никакого
сопротивления; переправы держали для нас отряды Четырнадцатого полка,
посланные с этой целью Авлом. После того, как мы переходили реку, они
подстраивались сзади к нашей колонне. Нам не попался ни один британец на
всем протяжении пути от Ричборо до Лондона, где пятого сентября мы с Авлом
соединили войска. Я думаю, Авл так же был рад видеть меня, как я был рад
видеть его. Прежде всего я спросил, каково настроение в армии. Он ответил,
что солдаты бодры духом, и прибавил, что обещал им вдвое меньше
подкреплений, чем я привел из Рима, и не упоминал о слонах, поэтому наши
теперешние боевые силы — для них приятный сюрприз. Я спросил, где
неприятель намеревается дать нам сражение, и Авл показал мне вылепленную из
глины контурную карту местности между Лондоном и Колчестером. Он указал мне
на место в двадцати милях от нас по дороге в Кол-честер (слово "дорога" я,
естественно, употребляю не в том смысле, в каком это понимают в Риме),
которое Каратак все это время постепенно укреплял и которое, без сомнения, и
станет полем предстоящей битвы. Это был лесистый гребень холма под названием
Брентвуд-хилл, который огибал дорогу большой подковой; на каждом ее конце
был укреплен частоколом форт, в центре — тоже. Дорога шла на северо-восток.
Левый фланг неприятеля за холмами был защищен болотами, спереди заслоном
служил глубокий ручей Вилд-брук. На правом фланге холмы отходили к северу и
тянулись в этом направлении три или четыре мили, но склоны так густо заросли
деревьями, колючим кустарником и куманикой, что, как заверил меня Авл,
пытаться охватить этот фланг, прорубая себе путь через чащу, было
бесполезно. Поскольку единственным возможным подходом к Колчестеру была эта
дорога и поскольку я хотел вступить в бой с основными силами врага как можно
скорее, я очень тщательно изучил стоявшую перед нами тактическую задачу.
Пленные и дезертиры подробно рассказывали о сделанных в лесу оборонительных
сооружениях — они казались весьма внушительными. Мысль идти в лобовую атаку
ничуть мне не улыбалась. Если мы двинемся против центрального форта, не
разбив два других, мы подставим себя яростному удару с обоих флангов. Но
если мы сперва нападем на фланги и даже возьмем форты, понеся крупный урон,
это тоже не очень нам поможет, так как солдатам придется с боями
продвигаться через ряд мощных частоколов в самом лесу, причем брать их
поочередно.
На военном совете, куда мы с Авлом пригласили всех штабных офицеров и
командиров полков, все сошлись на том, что фронтальное наступление неизбежно
и мы должны быть готовы к тяжелым потерям. Невыгодно для нас было и то, что
передний склон холма между лесом и рекой был идеально приспособлен для
маневров колесниц. Авл рекомендовал массированную атаку на центральный форт
при ромбоидальном построении. В голове колонны будет один полк, идущий двумя
эшелонами, каждый — в восемь рядов в глубину. За ним пойдут бок о бок два
полка с тем же построением, что первый, затем три полка рядом — самая
широкая часть ромба, на ее флангах для защиты нужно поместить слонов; затем
снова два полка и в завершение — один. Кавалерию и остальную часть пехоты
надо оставлять в резерве. Авл объяснил, что такое построение полков
предохранит их от атак с флангов — атака на первый полк вызовет шквал
дротиков, посланных солдатами второго развернутого строя, атака на второй --
вызовет удар третьего. Третий будут прикрывать слоны. Если же на замыкающие
полки будет предпринята мощная атака боевых колесниц, полки развернутся и
снова смогут защищать друг друга.
Я сказал, что ромб — красивое построение и оно с успехом применялось в
таких-то и таких-то битвах — я перечислил их — во времена республики, но
британцы настолько превосходят нас численно, что, стоит нам оказаться в
центре подковы, они атакуют нас со всех сторон и мы не сможем отбить их, не
нарушив построения: передняя часть ромба обязательно окажется отрезанной от
задней. Я сказал также, и очень выразительно, что не согласен терять даже
одну десятую часть того числа убитыми и ранеными, в которое, как мы
подсчитали, нам обойдется лобовая атака. Веспасиан тут же привел старую
поговорку о том, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, и спросил
довольно нетерпеливо, уж не собираюсь ли я уменьшить потери, немедленно
вернувшись во Францию, и сколько времени после этого я надеюсь пользоваться
уважением армии.
Я резко ответил:
— Есть много способов содрать шкуру с кота, на лобовой атаке свет не
клином сошелся.
Они говорили со мной свысока — еще бы, бывалые солдаты, участники
многих походов,-- стараясь поразить меня техническими и военными терминами,
точно я был полный профан. Я сердито воскликнул:
— Уважаемые, как говаривал Божественный Август: "Возможно, редька не
знает по-гречески, но я-то знаю". Я сорок лет занимался тактикой, и не вам
меня учить. Я знаю все шаблонные и нешаблонные ходы и дебюты в этой игре,
где играют не шашками, а людьми. Но поймите наконец, что я не волен играть в
нее по тем правилам, которые навязываете мне вы. Как отец отчизны я обязан
печься о своих сыновьях; и я отказываюсь потерять три или четыре тысячи
жизней в наступлении такого рода. Ни моему отцу Друзу, ни моему брату
Германику и в голову бы не пришло устраивать лобовую атаку против таких
мощных фортификаций.
Гета спросил со скрытой иронией:
— Что бы предприняли твои благородные родичи в подобном случае? Как ты
думаешь, цезарь?
— Они нашли бы обходный путь.
— Но здесь нет обходного пути, цезарь. Мы в этом убедились.
— А я говорю: они бы его нашли.
Красс Фругийский сказал:
— По словам пленников, вражеский левый фланг охраняет царица Цапля, а
правый — царь Боярышник. Так они похваляются.
— Кто эта царица Цапля? — спросил я.
— Властительница болот. По их мифологии, она родственница Богини Боя.
Та является в обличий ворона и садится на острия копий. Затем она заводит
побежденных врагов в болота, где ее родственница царица Цапля съедает их
всех до одного. Царь Боярышник — юноша. Весной он одевается во все белое и
помогает британцам, защищая частоколы колючками; они валят боярышник и
укладывают его колючими ветвями наружу, связывая стволы между собой. Через
этот завал нелегко пройти. Но царь Боярышник защищает их правый фланг без
искусственных преград. Наши разведчики все сошлись на том, что этот лес --
непролазные дебри, нет смысла даже пытаться где-нибудь там пройти.
Авл сказал:
— Да, цезарь, боюсь, нам все же придется пойти на это фронтальное
наступление.
— Посид,-- вдруг позвал я,-- ты когда-нибудь воевал?
— Никогда, цезарь.
— Слава богу, значит, я не один. Предположим, я возьму на себя
невозможное и проведу нашу кавалерию на правом фланге через эти непроходимые
дебри, несмотря на колючки, ты возьмешься подвести гвардию к левому флангу
через это непролазное болото?
Посид ответил:
— Ты даешь мне более легкий фланг, цезарь. Оказалось, что через эту
топь можно пройти. Правда, идти придется гуськом, но тропка там есть. Я
встретил вчера в Лондоне одного человека — он испанец, бродячий
лекарь-окулист, лечит в округе от болотной офтальмии. Сейчас он здесь, в
лагере. Говорит, что хорошо знает это болото и тропу — всегда по ней ходит,
чтобы миновать заставу на холме. После смерти Цимбелина в Британии перестали
взимать определенный сбор с проезжающих, теперь путники платят больше или
меньше в зависимости от того, сколько денег у них в седельных вьюках, и
этому лекарю надоело, что его обдирают как липку. Ранним утром над болотом
почти всегда стоит туман, и по этой тропке он проскальзывает в Колчестер
незамеченным. Он говорит, стоит оказаться на тропе, вы ее не потеряете. Она
выходит из болота в полумиле от холмов у опушки сосновой рощи. Вполне
возможно, что там поставлены часовые — Каратак предусмотрительный
генерал,-- но я думаю, мне удастся выбить их с позиций и провести через
болото столько людей, сколько не побоится за мной пойти.
Посид объяснил, какую военную хитрость он намерен применить, и я
одобрил ее, хотя многие командиры удивленно поднимали брови. Затем я
объяснил свой план прорыва и захвата другого фланга; он был прост.
Сосредоточив свой интерес на предложении Авла, все просмотрели очень важный
факт, а именно то, что индийские слоны могут пройти через самую густую чащу,
какую можно себе представить, и никакие шипы и колючки их не устрашат. Но
чтобы не повторяться, я больше не буду рассказывать о военном совете и о
том, что там было решено. Перейду прямо к битве, которая произошла в
Брентвуде седьмого сентября — памятная для меня дата, так как именно
седьмого сентября мой брат Германик разбил на Везере Германна; если бы
Германик остался в живых, ему было бы сейчас всего пятьдесят восемь лет, не
больше, чем Авлу.
Мы выступили из Лондона по дороге на Колчестер. Головному отряду
приходилось время от времени вступать в отдельные схватки с врагом, но
серьезного сопротивления мы не встречали, пока не подошли к Ромфорду,
деревушке в семи милях от Брентвуда, где был брод через реку Ром,
оказавшийся, как мы увидели, под сильным прикрытием. Неприятель продержал
нас там все утро, что стоило им две сотни убитыми и сотни ранеными. Мы
потеряли всего пятьдесят человек, но в их числе были два ротных и один
командир батальона, так что в некотором смысле в выигрыше оказались
британцы. Днем впереди показались отроги Брентвуда, на ночь лагерь разбили
на ближнем берегу реки, используя ее как оборонительный рубеж.
Я вопросил волю богов. Как это всегда делается перед битвой, священным
цыплятам кидают куски бобовой лепешки и смотрят, хорошо ли они едят. Если у
них нет аппетита, считайте, что битва проиграна. Если приставленный к ним
жрец откроет дверцу клетки и они тут же без звука и хлопанья крыльями
устремятся наружу и будут так жадно клевать, что крошки посыпятся из клюва
на землю, ничего не может быть лучше. Если будет слышно, как они ударяются о
землю, это означает полный разгром врага. И нам выпало это наилучшее
предзнаменование. Жрец спрятался от птиц позади клетки, став рядом со мной,
и в тот момент, как я кинул лепешку, внезапно поднял дверцу. Цыплята
выскочили наружу, не издав ни звука, и буквально набросились на еду,
раскидывая вокруг себя крошки с самым беззаботным видом, что привело нас
обоих в восторг.
Я подготовил весьма уместную, по-моему, речь. По стилю она напоминала
труды Ливия, но, чувствуя историческое значение момента, я счел, что моя
речь и должна быть выдержана в соответственном духе. Вот она:
"Римляне, пусть никто из вас не болтает зря языком и не поднимает голос
в защиту прошлых дней, считая то время воистину золотым, и не умаляет
достоинства нашего времени, быть поборником величия которого — наш долг,
считая его всего лишь гипсом, покрытым позолотой. У греческих героев, когда
они шли на Трою, были — если верить свидетельству великого Гомера — две
строчки на губах:
Мы справедливо гордимся, что наших отцов мы храбрее:
Воинство в меньшем числе приведя под Арееву стену... [10]
Не будьте чересчур скромны, римляне. Выше голову. Грудь вперед. В
сегодняшней битве перед вами будут стоять люди, которые напоминают ваших
предков, так же как орел — орла, волк — волка; это яростная, гордая,
необузданная, грубая раса, держащая в руках оружие, которое устарело на
несколько сотен лет, впрягающая в свои колесницы коней выродившейся породы,
применяющая на поле боя примитивную тактику, уместную лишь на страницах
эпических поэм, не организованная в дисциплинированные полки, а собранная по
кланам и родам. Их так же верно ждет поражение от вашей руки, как ждет
гибель дикого вепря, когда, наклонив голову, он кидается на умелого и
опытного охотника, вооруженного охотничьим копьем и сетью. Завтра, когда
будут сосчитаны убитые и длинные вереницы хмурых пленных пройдут перед вами
под игом, вы станете сами смеяться над собой; если хоть на миг потеряли веру
в настоящее, если умы ваши когда-нибудь были ослеплены славными деяниями
далекого прошлого. Нет, друзья, ваши мечи будут разить на поле битвы тела
этих первобытных героев так же легко и небрежно, как священные птицы роняли
на землю из своих алчных клювов кусочки священной лепешки, когда я, ваш
главнокомандующий, узнавал волю богов.
Я слышал, что некоторые из вас, скорее из лени, чем из страха или
отсутствия чувства долга, колебались, когда были призваны отправиться в этот
поход, оправдываясь тем, что Божественный Август навечно установил границы
Римской империи по Рейну и Ла-Маншу. Если бы это было так — а я докажу вам,
что это неверно,-- Божественный Август был бы недостоин нашего почитания.
Миссия Рима — цивилизовать мир, а где во всем мире вы найдете расу, более
достойную благ цивилизации, которые мы намерены даровать им, чем британцы?
На нас возложена священная задача обратить этих свирепых людей, не
отличающихся от наших далеких предков, в верных сыновей Рима, нашего
славного города и отца, о чем именно в таких словах писал Божественный
Август моей бабке Божественной Августе: "Заглядывая в будущее, я вижу
Британию столь же цивилизованной, как теперешняя Южная Франция. И я думаю,
что островитяне, будучи родственны нам по крови, станут куда лучшими
римлянами, чем когда-либо, как мы ни старайся, будут германцы. Придет день
(не улыбайся), и британская знать, возможно, займет места в римском сенате".
Вы уже показали себя храбрецами. Дважды вы нанесли неприятелю
сокрушительное поражение. Вы убили моего врага, короля Тогодумна, и
отомстили ему за оскорбления. И эту, третью битву, вы не можете проиграть.
Ваши силы — мощнее, чем прежде, ваше мужество — крепче, ваши ряды --
теснее. Вы, как и противник, защищаете ваш домашний очаг и священные храмы
наших богов. Где бы ни сражался римский солдат — в покрытых льдом горах
Кавказа, в жгучих песках пустыни за Атласом, в сырых лесах Германии или на
лугах Британии — он никогда не забывает о прекрасном городе, который дал
ему имя, доблесть и чувство долга".
Я сочинил еще несколько абзацев в таком же возвышенном духе, но, как ни
странно, не произнес ни единого слова из всей этой речи. Когда я поднялся на
платформу трибунала и ротные закричали хором: "Приветствуем тебя, Цезарь
Август, отец отчизны, наш император!", а солдаты подхватили их крик,
прибавив к нему громовую овацию, я чуть не расплакался. Моя прекрасная речь
вылетела у меня из головы, и я смог лишь протянуть к ним руки, ничего не
видя из-за слез, и проблеять:
— Все в порядке, ребята, священные цыплята говорят, что все будет в
порядке; мы приготовили большой сюрприз, мы так их вздуем, что они не
забудут этого до самой смерти,-- я имею в виду британцев, а не цыплят.
(Оглушительный хохот, к которому я счел лучшим присоединиться, словно шутка
была преднамеренной.)
— Хватит смеяться надо мной, ребята,-- вскричал я.-- Не помните разве,
что случилось с маленьким негритенком в египетской сказке, когда он
посмеялся над отцом, который по ошибке прочитал вечернюю молитву вместо
утренней? Его съел крокодил, так что будьте поосторожнее. Да. Я прожил
долгую жизнь, но еще ни разу я не был так горд, как в эту минуту. Как бы я
хотел, чтобы мой бедный брат Германик был сейчас здесь и разделил со мной
мою гордость. Кто-нибудь из вас еще помнит моего великого брата? Наверно,
немногие, ведь он умер двадцать четыре года назад. Но все вы слышали о том,
что он был величайшим римским полководцем. Завтра годовщина его
замечательной победы над Германном, германским вождем, и я хочу, чтобы мы
отпраздновали ее, как подобает. Ночной пароль сегодня "Германик!" и боевой
клич завтра "Германик!", и я думаю, если вы будете выкрикивать его имя
достаточно громко, он услышит вас внизу, в подземном мире, и поймет, что
память о нем не угасла в полках, которые он так любил и так успешно водил на
врага. Это заставит его забыть свою несчастную судьбу — он умер в постели
от яда, как вы знаете. Честь вести войска в атаку я предоставлю Двадцатому
полку; Германик всегда говорил, что хотя в казармах вы, Двадцатый, самые
недисциплинированные, самые задиристые и самые большие выпивохи во всей
римской армии, на поле боя вы — львы. Второй и Четырнадцатый, вас Германик
называл спинным хребтом армии. Вашей задачей завтра будет служить опорой
французам, которые будут выполнять роль ребер в наших войсках. Девятый
выступит последним, потому что Германик всегда говорил, что вы, Девятый,
самый медлительный полк в армии, но зато самый надежный. Перед вами,
гвардейцы, стоит особая задача. В мирное время вы живете легче всех и
получаете больше всех, и будет только справедливо по отношению к остальным,
если во время боевых действий вам достанется самое опасное и неприятное
задание. Вот все, что я хотел вам сказать. Ведите себя хорошо, крепко спите,
а завтра постарайтесь заслужить благодарность вашего отца!
Они кричали "ура" и "да здравствует", пока не охрипли, и я теперь знал,
что Поллион был прав, а Ливий нет. Хороший генерал просто не может накануне
сражения произнести заранее обдуманную речь, даже если она у него готова,
так как губы его неминуемо скажут то, что подскажет сердце. Побочным
результатом этой речи — которая, вы согласитесь со мной, не идет ни в какое
сравнение с первой,-- было то, что с тех самых пор Девятый полк называли
между собой не "Девятый Испанский" (его официальное наименование), а
"Улитки". Двадцатый, полный титул которого был "Победоносный Валерианский
Двадцатый", стал известен среди других полков, как "Львы-Выпивохи", а когда
солдат Четырнадцатого полка встречает теперь солдата Второго, они
приветствуют друг друга "приятель Спинной Хребет". Французские
вспомогательные отряды не называют иначе, чем "Ребра".
Над лагерем повис легкий туман, но вскоре после полуночи вышла луна,
что было нам на руку,-- будь небо облачно, нам было бы не пройти по болоту.
Я проспал до двенадцати, когда Посид, как мы договорились, разбудил меня и
протянул мне свечу и горящую сосновую ветку из бивачного костра. Я зажег от
нее свечу и вознес молитву нимфе Эгерии. Эгерия — нимфа-пророчица, и
славный царь Нума в стародавние дни советовался с ней по всякому поводу. Я
исполнял эту семейную церемонию впервые, но мой брат Германик, и дядя
Тиберий, и мой отец, и дед, и прадед, и все наши предки до них обращались к
ней в полночь накануне битвы, и если их ожидала победа, нимфа давала им один
и тот же знак: как только смолкали последние слова молитвы, пламя свечи
вдруг тухло, даже в самую тихую и безветренную ночь, словно его гасили,
зажав пальцами фитиль.
Я никогда не знал, верить мне в это или нет: я думал, что, возможно,
тайна эта объясняется естественными причинами — сквозняк или плохой участок
фитиля, даже невольный вздох того, кто наблюдал за свечой. Вряд ли можно
было ожидать, что, услышав молитву кого-либо из Клавдиев, нимфа тут же
покинет родной грот у озера Неми и полетит в Центральную Германию, или
Северную Испанию, или Тироль — страны, где, как говорят, в разные годы она
одалживала моих родичей обычным знаком своего присутствия. Поэтому я
поставил свечу в глубине палатки, спустил клапан дверцы, чтобы защититься от
сквозняка, и затем, отойдя на десять шагов, обратился к Эгерии торжественным
тоном. Молитва была короткой, на сабинском диалекте. Текст ее был грубо
изуродован устной традицией, так как сабинский язык, бывший некогда языком
патрициев, давно вышел в Риме из употребления, но я изучал сабинский в
процессе своих занятий историей и смог прочитать молитву в форме, близкой к
первоначальной. И точно, не успел я проговорить последние слова, как свеча,
с которой я не сводил глаз, погасла. Я тут же снова ее зажег, чтобы
убедиться, не в фитиле ли дело, а возможно, Посид взял плохой воск, но нет,
свеча горела ярко и продолжала гореть, пока от нее не остался фитилек в
лужице воска, не больше золотой монеты. Это было одним из немногих
мистических переживаний, испытанных мной за долгую жизнь. У меня нет к этому
дара. А вот моего брата Германика все время терзали всякие видения и
призраки. В то или иное время он встретил почти всех наших полубогов, нимф и
чудовищ, прославленных поэтами, а при посещении Трои, когда Германик был
губернатором Азии, он даже удостоился лицезреть богиню Кибелу, которой
поклонялись наши прародители троянцы.
ГЛАВА XX
В палатку поспешно вбежал Авл.
— Со сторожевых постов сообщают, что неприятель отходит от Вилд-брука,
цезарь. Как будем действовать? Я предлагаю сразу же послать на ту сторону
один полк. Я не знаю, какой у британцев план, но нам все равно придется
завтра пересекать этот ручей, и если они решили отдать его нам без боя, мы
сэкономим на этом время и людей.
— Отправь Девятый, Авл. Дай им материал для наводки моста. Надеюсь,
завтра на их долю выпадет меньше, чем на долю всех остальных, так что могут
и поспать поменьше. Прекрасные новости. Зашли вперед лазутчиков, надо, чтобы
они догнали противника и доложили нам, как только его найдут.
После подъема по тревоге Девятый был отправлен на противоположный берег
Вилд-брука. Вскоре от них пришло донесение, что неприятель отступил до
половины склона горы, что наведено двадцать дощатых переправ через ручей и
полк стоит в ожидании дальнейших приказов.
— Гвардейцам пора отправляться в путь,-- сказал Посид.
— Как ты думаешь, этому лекарю можно доверять? — спросил я.
— Я иду впереди вместе с ним, цезарь,-- сказал Посид.-- Это мой план,
и если он сорвется, я, с твоего разрешения, лишу себя жизни.
— Прекрасно. Отдай приказ выступать через пять минут.
Посид поцеловал мне руку, я хлопнул его по спине, и он вышел. Через
несколько минут я увидел, как из восточных ворот лагеря бесшумно выступает
первая рота гвардейцев. Им приказали идти не в ногу, чтобы их мерная поступь
не донеслась до вражеских сторожевых постов, оружие, чтобы не лязгало, было
обмотано тряпками. Щиты у всех были закинуты за спину, и на каждом белел
нарисованный мелом круг. Это поможет им, не перекликаясь, поддерживать связь
в темноте. Белые пятна были видны хорошо; Авл как-то заметил, что олени
следуют друг за другом в темной чаще благодаря пятну белой шерсти на заду.
Гвардейцы прошли за лекарем мили три-четыре по неровной топкой местности,
пока не подошли к самому болоту. От него исходило зловоние, повсюду мелькали
блуждающие огни, и чтобы добраться до начала тайной тропы, гвардейцам
пришлось брести следом за провожатым, проваливаясь выше колен в илистую,
полную пиявок, жижу. Но лекарь знал, куда вел. Он нашел тропу и уже с нее не
сходил.
Сторожевой пост британцев расположился в сосновой рощице у
противоположного края болота, и, когда взошла луна, дозорным предстало такое
зрелище, сопровождаемое такими звуками, что их сердца наполнились неодолимым
страхом. Внезапно из тумана на расстоянии полета дротика возникла огромная
птица с острым блестящим клювом, большим серым туловищем и длинными, в
пятнадцать футов, ногами; она направлялась к ним гигантскими шагами, время
от времени останавливаясь, чтобы с хриплым криком похлопать крыльями,
почистить перья своим грозным клювом и снова крикнуть. Царица Цапля!
Дозорные в ужасе скорчились на месте, надеясь, что страшное видение
исчезнет, но оно неотвратимо приближалось к ним. Наконец птица, по-видимому,
заметила их костер. Сердито дернув головой и раскинув крылья, Цапля
устремилась прямо к ним, крича все громче и громче. Британцы вскочили и
помчались куда глаза глядят. Царица Цапля с жутким гогочущим смехом
преследовала их до дальнего края рощи, затем повернулась и гордо прошла
вдоль края болота, время от времени издавая глухие крики.
На случай, если вы вообразили, будто это действительно была царица
Цапля, прилетевшая чтобы их напугать,-- если Эгерия могла явить себя таким
удивительным образом, чем хуже Царица Цапля? — я должен объяснить нашу
хитрость. Царицей Цаплей был один солдат-француз, уроженец обширных болот к
западу от Марселя, где пастухи, когда им надо перебраться через топкие
места, слишком широкие, чтобы их перепрыгнуть, используют ходули. Посид
замаскировал его под птицу: туловище из плетеной корзины, обшитой байкой,
крылья, которые прикрепили к рукам, тоже плетеные и покрытые легкой тканью;
голову и клюв наскоро смастерили из планок, обтянули материей и укрепили на
плечах солдата: он мог двигать ими, поворачивая шею. Клюв намазали фосфором.
Страшные звуки он издавал благодаря хитроумной трубке с водой, которую
держал во рту. Солдат знал повадки цапель и удачно копировал их походку,
стоя на ходулях, крепко привязанных к его ногам. Лекарь довел их с Посидом
до того места, где с тропы уже было видно очертание рощи. Гвардейцы шли в
двухстах ярдах за ними, и теперь Посид отправил связного с приказом
остановиться. Он подождал, пока не увидел, что "птица" свободно ходит по
роще, и понял, что уловка удалась. Тогда он побежал обратно и сообщил
гвардейцам, что путь свободен. Они поспешили вперед и захватили рощу. Чтобы
восемь тысяч человек прошли гуськом в определенное место, требуется немалое
время, и протекло не меньше пяти часов, пока все гвардейцы перебрались через
болото; уже стало светать, но туман еще не рассеялся и они были не видны с
холма.
За час до рассвета я принес жертвоприношение Марсу, затем я и весь мой
штаб позавтракали и договорились о дальнейшем, если наши планы вдруг
расстроятся. Однако мы уже знали, что основная масса гвардейцев успела
занять исходную позицию — судя по всему, ничто не помешало их переходу
через топь,-- и мы все были уверены в победе. Геты с нами не было: взяв один
батальон Восьмого полка (я забыл упомянуть о нем, он был в числе приведенных
мной подкреплений), кавалерию, батавцев и слонов, он занял позиции в двух
милях от лагеря по левому флангу. Моего зятя, молодого Помпея, тоже не было.
Я поручил ему командовать нубийцами и балеарскими пращниками, и он уже
перевел их через Вилд-брук. Балеарцы несли с собой мотки веревки для
палаток, колышки и деревянные молотки, нубийцы — свои барабаны и длинные
белые копья.
Завтрак был прекрасный, вина мы выпили как раз в меру — достаточно,
чтобы быть довольными собой, но не настолько, чтобы поступать безрассудно,--
и серьезное обсуждение дел часто прерывалось шутками. В основном это были
остроты по поводу верблюдов — мы никак не могли выкинуть их из головы. Я
внес свой вклад в виде цитаты из письма Ирода Агриппы моей матери:
"Верблюд--это одно из семи чудес света. Он делит эту честь с радугой, эхом,
кукушкой, неграми, вулканом и сирокко. Но он первое и самое великое из них".
Я отдал приказ войскам занять позиции по ту сторону Вилд-брука.
Собранные вместе трубачи протрубили сигнал, который разнесся на много миль
окрест. В ответ со склона холма послышались громкие крики и рев боевых
рогов. Это неожиданно потрясло меня. Хотя я, естественно, знал, что битв не
бывает без противника, всю эту ночь я представлял себе нашу битву как
диаграмму на карте, где бесшумно сталкиваются квадраты и овалы: римские --
затушеванные черным, британцев — оставленные белыми, оттесняя друг друга то
в одну, то в другую сторону. Когда раздался звук труб и рогов, мне пришлось
претворить схему в жизнь, я увидел за ней реальных людей, лошадей, колесницы
и слонов. Я не спал с полуночи, и, по-видимому, мое лицо и жесты выдали, в
каком я был напряжении: Ксенофонт даже предложил, чтобы после завтрака я
отдохнул и переправился через ручей только тогда, когда все войска будут на
позиции. Словно он не понимал, как мне важно ждать их у переправы в
императорских доспехах и пурпурном плаще, приветствовать каждый подходивший
полк и смотреть, как он переправляется! Если бы Ксенофонт хоть шепотом
произнес слово "массаж", думаю, я убил бы его на месте.
Я подъехал к ручью на спокойной старой кобыле: это не кто иная, как
Пенелопа, вдова экс-гражданина Рима и несостоявшегося консула Инцитата,
который незадолго до того сломал ногу на беговой дорожке, так что пришлось
его прикончить. Здесь туман был еще гуще. Уже в пятнадцати шагах впереди
ничего не было видно. А какая ужасная стояла вонь от верблюдов! Возможно, вы
когда-нибудь проходили в тумане по полю, где бродил старый козел. Обычно
ветер и солнце почти уничтожают запах, но туман точно впитывает его; вы даже
представить себе не можете, какой смрад висел в воздухе. Верблюды эти были
самцы, которых я купил для представлений в цирке — верблюдихи слишком
дороги,-- и воняли они страшно. Для лошадей запах верблюда — самый
ненавистный из всех, но, поскольку кавалерия наша была далеко на фланге, это
нам никак не повредило, а Пенелопа привыкла в цирке к любым запахам.
Переправа через ручей прошла спокойно, и, несмотря на туман, полки
построились на берегу в полном боевом порядке. Дисциплинированный полк может
производить весьма сложные построения в полной темноте: гвардейцы часто
занимаются строевой подготовкой на Марсовом поле ночью.
Я хочу, чтобы вы увидели битву глазами британцев, потому что это
поможет вам правильнее оценить мой план атаки. Итак: лучшая их пехота
находится в трех фортах, в каждом из которых спереди есть ворота для
вылазок; а позади идет просека через лес, к открытой местности за ним. Форты
соединены мощным палисадом, который тянется вдоль всей подковы лесистого
кряжа, а в лесу находится столько воинов, что нападение на палисад между
фортами ничего не даст. Незадолго до рассвета из центрального форта через
ворота выезжает дивизион боевых колесниц. Им командует Каттигерн, зять
Каратака, вождь триновантов. Другой дивизион выезжает из форта на правом
фланге (правом с их стороны). Его возглавляет сам Каратак. Дивизионы
останавливаются по обе стороны центрального форта. Каратак разгневан, он
только что узнал, что триновантская пехота, стоявшая на Вилд-бруке, ночью
оттуда отступила, и упрекает за это Каттигерна. Каттигерн в ярости. Как?
Разговаривать с ним в таком тоне перед всем его племенем?! Он заносчиво
спрашивает Каратака, уж не обвиняет ли он триновантов в трусости? Каратак
интересуется, по какой другой причине они могли покинуть свой пост.
Каттигерн объясняет, что они ушли оттуда из религиозных соображений. Их
командир сильно раскашлялся из-за тумана и вдруг стал кашлять кровью. Они
сочли это очень плохим предзнаменованием, уважение к нимфе ручья не
позволяло им остаться. Поэтому они принесли жертвоприношение — двух пони
вождя,-- чтобы умилостивить нимфу, и отошли оттуда. Каратаку приходится
принять объяснение, но он не скрывает своего недовольства. Он еще не знает,
что дозорные из сторожевого поста в сосновой роще у болота тоже оттуда
убежали, но до него уже дошли тревожные слухи, будто в тех местах явилась
сама Царица Цапля, которую никто в Британии не видел с легендарных времен. И
тут раздаются звуки наших труб и ответный рев их рогов. К Каратаку подбегают
лазутчики и сообщают, что через ручей переправляются крупные силы
противника.
Рассвело, ясно вырисовывается лес, покрывающий кряж горного полукруга,
и открытый склон, идущий уступами к ручью, но сам ручей и часть поляны за
ним в трех-четырех сотнях ярдов от склона тонет в тумане. Каратак еще не
может сказать, в какую сторону будут наступать римляне. Он вновь посылает
разведчиков, чтобы прояснить обстановку. Минут через двадцать они поспешно
возвращаются и сообщают, что римляне наконец снялись с места и движутся по
дороге к центру несколькими сомкнутыми колоннами. Каратак поворачивает
дивизион колесниц на правый фланг и нетерпеливо ждет, когда из тумана
появятся первые роты римлян. К нему подбегает какой-то воин и говорит, что
перед самым выездом колесниц из тумана доносились глухие удары, словно
римляне загоняли в землю колышки палаток, а отряд, посланный выяснить
причину шума, не вернулся. Каратак ответил:
— Колышки палаток нам не страшны.
Наконец до них отчетливо доносятся топот ног и бряцание оружия
приближающихся римлян и подбадривающие возгласы офицеров. В тумане смутно
вырисовывается ведущая рота Двадцатого полка. Британцы громкими криками
вызывают их на бой. Каттигерн бросает свою колонну колесниц на левый фланг.
Неожиданно римляне останавливаются, и взору предстает любопытное зрелище.
Взад-вперед, то возникая из тумана, то вновь ныряя в него, трусят за
ведущими их солдатами невероятно высокие длинношеие животные с горбом на
спине,-- и это как раз на том фланге, который Каттигерну надо атаковать.
Британцы напуганы и бормочут заклинания против злой силы. Каттигерну
следовало бы бросить своих людей в атаку, но он все еще не знает, не
является ли наступление римлян ложным, так как в поле его зрения не больше
пятисот человек. Может быть, главная атака в каком-нибудь другом месте. Он
выжидает. Каратак шлет ему верхового гонца, приказывая немедленно начать
наступление. Каттигерн велит трубить атаку. И тут происходит очень странная
вещь. Как только колонна колесниц слетает со склона вниз, туда, где в тумане
ходили невиданные животные, с пони делается что-то невообразимое. Они
визжат, становятся на дыбы, брыкаются, храпят, артачатся — их нельзя
заставить тронуться с места. Ясно, что туман этот магический, недаром у него
такой непривычный пугающий запах.
Дивизион Каттигерна в смятении, пони брыкаются и рвутся из постромок,
возничие орут и ругаются, пытаясь их успокоить, и тут внезапно раздаются
звуки труб и из тумана на них выступают два батальона Двадцатого полка, за
которым следуют два батальона Второго. С криком "Германик! Германик!" они
забрасывают воинов градом дротиков. Каратак тоже начинает атаку. На его
дивизион численностью в три тысячи человек чары не действуют, и он несется
вниз по склону к флангу остановившейся римской армии, где, судя по всему,
нет бокового охранения. Но фланг этот охраняют еще более сильные чары, чем
зловонный туман. Колонна колесниц мчится во весь опор, и только оказывается
за пределами досягаемости дротиков, как вдруг слышатся шесть ужасных ударов
грома, одновременно видны шесть вспышек молнии, по небу с шумом несутся
пылающие шарики смолы. Испуганная колонна сворачивает направо, и тут их
осыпает туча стрел, со свистом летящих к ним от пращников-балеарцев,
поставленных позади "молний" и "грома". Возничие падают направо и налево, и
так как вожжи туго обмотаны у них вокруг пояса, это ведет к гибели множества
колесниц. Колонна почти выходит из-под контроля, но Каратак все же
умудряется повернуть ее на прежний курс. Он стремит...
