Роберт Грейвс. Божественный Клавдий и его жена Мессалина
страница №15
...Германик, обнял меня и сказал, как всегда серьезно:"Дорогой брат, ты очень хорошо себя проявил, лучше, должен признаться, чем я
ожидал от тебя. Ты выполнил свой долг. Ты восстановил честь римского
оружия". Когда я проснулся утром, я решил отменить закон Августа, по
которому право получить триумф предоставлялось лишь императору, его детям и
внукам. Если Авл будет продолжать кампанию в Британии и сумеет выполнить
поставленную мною задачу постепенно замирить и подчинить себе всю южную
часть острова, я постараюсь убедить сенат дать ему полный триумф. Если ты
единственный, кому по закону положен триумф, это не столько приумножает,
сколько преуменьшает твою славу. Август ввел свой закон, чтобы помешать
генералам ради триумфа сеять на границе вражду и вызывать пограничные
племена на военные действия, но, безусловно, доказывал я себе, существуют и
другие способы обуздать генералов, чем делать триумф, доступный раньше для
всех, всего лишь фамильным ритуалом цезарей.
Когда церемония вручения орденов и медалей закончилась, я дал
аудиенции: первую--всем губернаторам провинций, для временного пребывания
которых в Риме я испрашивал согласие сената, вторую — послам дружественных
держав и третью — изгнанникам. Дело в том, что я получил разрешение сената
вернуть из ссылки всех, кто был изгнан, но только на время триумфальных
празднеств. Эта последняя аудиенция была очень тяжела для меня — все они
выглядели больными и слабыми и жалобно просили смягчить их приговор. Я
сказал, чтобы они не отчаивались, я лично проверю каждое дело, и если увижу,
что отменить постановление суда или сделать его менее суровым — в интересах
общества, буду ходатайствовать за них перед сенатом. Впоследствии я так и
поступил, и многим из тех, чей приговор должен был все же остаться в силе,
было, во всяком случае, дозволено поменять место ссылки на лучшее. Я и
Сенеке предложил переехать, но он отказался, сказав, что до тех пор, пока
цезарь казнит его своим неудовольствием, он не может желать улучшения своей
судьбы; ни вечный мороз, сковывающий (согласно рассказам путешественников)
землю звероподобного финна, ни мучительная жара, иссушающая пески пустыни за
Атласскими горами (куда победоносные войска цезаря сумели проникнуть вопреки
силам природы, чтобы расширить границы ведомого мира), ни лихорадка, царящая
на болотах в дельтах рек отдаленной Британии, которыми мы завладели так же,
как плодородными равнинами и долинами этого знаменитого острова благодаря
военному гению цезаря, ни даже тлетворный климат Корсики, где злосчастный
Сенека, автор этих строк, томится в течение двух лет — а может быть, двух
столетий? — ни мороз, ни жара, ни сырость, ни корсиканский сплав из
сырости, жары и мороза не будут замечены сосланным сюда стоиком, который
думает лишь о том, как терпеливо вынести сокрушительную тяжесть позора, от
которого он столь тяжко страдает, и сделаться достойным прощения цезаря,
если этот бесценный дар когда-либо, вопреки ожиданиям, будет ему
пожалован... Я был вполне готов удовлетворить просьбу его друга Полибия и
отправить Сенеку на родину, в Испанию, но раз он сам так настаивал на
Корсике, что ж, Корсика так Корсика. Нарцисс слышал от портовых чиновников в
Остии, что в число сувениров, которые этот храбрый стоик увез на память о
своем визите в Рим, были украшенные драгоценными камнями золотые кубки,
пуховые подушки, индийские специи, дорогие притирания, инкрустированные
слоновой костью столы и ложа из душистого сандалового дерева, которое
привозят из Африки, картины того сорта, что привели бы в восторг Тиберия,
огромное количество фалернского вина и (правда, это относится к иной
категории, чем все вышеперечисленное) полное собрание моих опубликованных
трудов.
В десять часов утра настало время трогаться. Процессия вошла в Рим с
северо-востока через триумфальные ворота и проследовала вдоль священного
пути. Двигалась она в следующем порядке. Первыми, в своих лучших одеждах,
шли сенаторы во главе с консулами. Затем отборная команда трубачей, умеющих
играть в унисон торжественные триумфальные марши. Трубы должны были привлечь
внимание к добыче, которую везла длинная вереница мулов, запряженных в
разукрашенные фургоны, в сопровождении батальона дворцовых телохранителей в
императорской ливрее. Добыча состояла из груд золотых и серебряных монет,
оружия, доспехов, конской сбруи, драгоценных камней и украшений, слитков
олова и свинца, богатых чаш и кубков, чеканных бронзовых ведер и мебели из
дворца Цимбелина в Колчестере, множества покрытых эмалью изделий из северной
Британии, резных и раскрашенных тотемных столбов, бус из гагата, янтаря и
жемчуга, головных уборов из перьев, вышитых одеяний друидов, покрытых
резьбой весел от плетеных рыбачьих лодок, и множества других красивых,
ценных или необыкновенных вещей. За фургонами следовали подобранные в масть
пони, запряженные в двенадцать лучших трофейных колесниц. Над головой
каждого возничего была прикреплена на шесте доска, где указывалось имя
одного из двенадцати покоренных британских племен. За колесницами вновь
ехали фургоны, в которых находились модели захваченных нами городов и фортов
из раскрашенного дерева или глины и живые скульптурные группы, изображающие,
как боги различных британских рек отступают перед нашими войсками; каждая
группа стояла на фоне огромной картины, где масляными красками был нарисован
бой, происходивший на этой реке. Последней была модель знаменитого каменного
храма Бога солнца, о котором я уже говорил.
Затем шли флейтисты, наигрывающие тихие мелодии. Они предваряли белых
быков, шедших следом за ними под присмотром жрецов Юпитера, сердито мыча и
доставляя всем много беспокойства. Рога их были позолочены, головы повязаны
красными лентами и украшены гирляндами цветов, чтобы показать, что их ведут
на жертвоприношение. Жрецы несли в руках секиры и ножи. За ними следовали
прислужники из храма Юпитера с золотыми блюдами и прочими священными
принадлежностями. Затем везли интереснейший экспонат — живого моржа. Этот
похожий на быка тюлень с огромными костяными бивнями был пойман солдатами
дозора из базового лагеря, когда он спал на морском берегу. За моржом вели
дикий рогатый скот и оленей, везли скелет попавшего в ловушку кита и
цистерну с прозрачными стенками, где сидели бобры. Затем несли оружие и
знаки отличия взятых в плен вождей, идущих следом со всеми членами своего
семейства, которые не сумели уйти из наших рук, а за ними в цепях вели менее
важных пленников. Я очень сожалел, что в процессии не оказалось Каратака, но
зато здесь был Каттигерн с женой, жена и дети Тогодумна, а также
шестимесячный сын Каратака и тридцать высокопоставленных вождей.
За ними следовала колонна общественных рабов, идущих попарно, которые
несли на подушках поздравительные золотые венцы, присланные мне союзными
царями и государствами в знак признательности и уважения. Затем шли двадцать
четыре придворных стража в пурпурном одеянии, у каждого в руке — топорик,
обвязанный пучком розог и увенчанный лавровыми листьями. За ними ехала
квадрига, сделанная по приказу сената из серебра и слоновой кости. Если не
считать ее особой формы и чеканки по бокам, изображавшей две битвы и шторм
на море, она очень напоминала ту колесницу, которую я сломал на улице
ювелиров за то, что она была слишком роскошна. В нее были впряжены четыре
белые лошади, и ехал в ней не кто иной, как автор этой истории — но не
"Клав-клав-клавдий", или "Идиот Клавдий", или "Этот Клавдий", или "Клавдий
Заика", и даже не "Бедный дядя Клавдий", но победоносный триумфатор Тиберий
Клавдий Друз Нерон Цезарь Август Германик Британик, император, отец отчизны,
великий понтифик, защитник народа четвертый год подряд, трехкратный консул,
получивший в награду гражданскую и морскую короны и триумфальные украшения
за три предыдущие кампании, не считая прочих менее существенных гражданских
и военных почестей, слишком многочисленных, чтобы их перечислять. Этого
парившего в эмпиреях счастливого обладателя всех вышеперечисленных титулов и
наград облекала вышитая золотом тога поверх украшенной цветочным орнаментом
туники, в правой слегка дрожавшей руке он держал лавровую ветвь, в левой --
скипетр из слоновой кости, увенчанный золотой птицей. Чело его осеняла
гирлянда из дельфийского лавра, лицо, руки, шея, ноги (все видные части
тела) были, согласно возрожденному им обычаю древних, выкрашены в красный
цвет. Помимо самого триумфатора, в колеснице ехали его маленький сын
Британик, с громкими криками хлопающий в ладоши, его друг Вителлий, в
масличной короне, управлявший государством в отсутствие триумфатора, его
малышка дочь Октавия на руках у молодого Силана, избранного в ее будущие
мужья, который вместе с молодым Помпеем, мужем взрослой дочери триумфатора
Антонии, доставил сенату письмо с лавровым венком. Силану присудили
триумфальные одеяния так же, как и молодому Помпею, тоже сидевшему в этой
колеснице с маленьким Британиком на коленях. Рядом с колесницей ехал верхом
отец молодого Помпея Красе Фругийский, который надел в этот день
триумфальный наряд во второй раз — первый был после победы Гальбы над
хаттами. Да, чтоб не забыть,-- позади триумфатора в колеснице стоял
общественный раб, держа над его головой золотую этрусскую корону, украшенную
бриллиантами,-- дар римского народа. В его обязанности входило также шептать
время от времени на ухо триумфатора старинную формулу: "Не кичись; помни, ты
всего лишь смертный!" — предупреждение, что боги будут ревновать к
триумфатору и его успеху, если он станет держаться с ними наравне, и
постараются унизить его. А чтобы его не сглазил кто-либо из зрителей, к
крылу колесницы были подвешены фаллический талисман, колокольчик и плеть.
Затем ехала Мессалина, супруга триумфатора, в своей парадной карете. За
ней, пешком, шли генералы, получившие триумфальное одеяние. За ними те, кто
завоевал лавровый венок. Затем полковники, капитаны, сержанты и прочие
военные всех рангов, удостоенные наград. Затем слоны. Затем верблюды,
запряженные попарно в повозки, на которых стояли шесть придуманных Калигулой
машин, изрыгающих "молнию и гром", так успешно примененные Посидом в
Британии. Затем шла на ходулях "царица Цапля" с золотой цепью, обвивающей ее
шею. Мне говорили, что, за исключением меня самого, она вызвала самые бурные
приветствия толпы. За ней шел Посид со своим Тупым Копьем и лекарь-испанец в
тоге — ему было пожаловано римское гражданство. За ним следовала римская
кавалерия, за ней — походным маршем пехота; оружие солдат было украшено
лавровыми венками. Молодые солдаты кричали "Io Triumphe!" и пели победные
гимны, а ветераны, воспользовавшись данным на этот день правом говорить, что
им вздумается, не отказывали себе в удовольствии отпустить колкую и
малопристойную шутку по адресу триумфатора. Ветераны Двадцатого полка даже
сочинили превосходную песню;
Пролил Клавдий наш ученый
Меньше крови, чем чернил.
А пришлось с британцем драться,
Носа он не воротил --
Цаплей и верблюжьей вонью
И веревкой победил!
Хей-хо-ой!
Цаплей, вонью и веревкой
Напугал он их--и вот
Убежали с жутким воплем,
Волос дыбом аж встает1
Так вопит наш славный Клавдий,
Если заболит живот!
Хей-х о-ой!
Мне говорили, что в конце колонны пели непотребные куплеты о Мессалине,
но до меня они не донеслись; по правде говоря, даже если бы их пела
дворцовая стража, которая шла непосредственно передо мной, я и то ничего не
услышал бы за чудовищным гулом толпы. После пехоты шли соединения союзных
войск во главе с балеарцами и нубийцами.
На этом официальное шествие кончилось, но за ним со смехом и возгласами
двигалась толпа городской черни, устроившей пародию на триумф. Их
"триумфатором" был александрийский гаер по имени Баба, приехавший в Рим в
надежде, что здесь ему улыбнется счастье. Он ехал в повозке для очистки
выгребных бочек, в которую были впряжены друг за другом козел, овца, свинья
и лиса; его тело и лицо были выкрашены в синий цвет британским красителем из
вайды, одежда его была чудовищной пародией на триумфальный наряд. Плащ --
лоскутное одеяло, туника — старый мешок, отделанный грязно-серыми лентами.
Скипетром ему служила огромная капустная кочерыжка, к верху которой была
привязана дохлая летучая мышь, лавровой ветвью — чертополох. Наш самый
известный местный шут Аугурин не так давно согласился разделить с Бабой
главенство в Обществе бродяг. Считалось, что Баба похож на меня как две
капли воды, и поэтому он всегда исполнял роль цезаря в сценках, которые они
вдвоем регулярно разыгрывали на задворках Рима. Аугурин играл Вителлия, или
консула, или гвардейского полковника, или одного из моих советников, в
зависимости от обстоятельств. Он был прекрасный пародист. В данном случае он
изображал раба, держащего корону над головой "триумфатора" (перевернутый
вверх дном ночной горшок, куда то и дело скрывалась голова Бабы), и все
время щекотал его петушиным пером. Туника Бабы была сзади разорвана, и из
нее выглядывало его седалище, выкрашенное в синий цвет с ярко-красными
пятнами, отчего оно походило на ухмыляющееся лицо. Руки Бабы безостановочно
тряслись, он дергал во все стороны головой — карикатура на мой нервный тик
— и вращал глазами. Всякий раз, что Аугурин лез к нему, Баба стукал его в
ответ чертополохом или летучей мышью. В следующей выгребной повозке под
рваным балдахином томно возлежала голая негритянка чудовищных размеров с
медным кольцом в носу, кормя грудью маленького розового поросенка. Добыча,
которую везли на тачках одетые в лохмотья торговцы старьем, состояла из
кухонных отбросов, поломанных кроватей, грязных матрацев, ржавого железа,
битой кухонной утвари и самого разного гнилья, а в качестве пленных
выступали карлики, толстяки, ходячие мощи, альбиносы, калеки, слепцы,
больные водянкой головного мозга — словом те, кто страдал от ужасных
заболеваний или был выбран за свое исключительное уродство. Остальная часть
процессии была под стать тому, что я перечислил. Мне говорили, что модели и
картины, иллюстрирующие "победы" Бабы, были самым смешным зрелищем — само
собой непристойным,-- какое когда-либо видели в Риме.
Когда мы достигли Капитолийского холма, я сошел с колесницы и выполнил
церемонию, которую требует от победителя обычай, но которая для меня лично
была крайне утомительна: я смиренно, на коленях поднялся по ступеням храма
Юпитера. С двух сторон меня поддерживали молодой Помпей и Силан. Согласно
тому же обычаю, в это время полагалось отвести в сторону пленных вражеских
вождей и умертвить их в темнице, пристроенной к храму. Это было пережитком
древнего ритуала, когда в благодарность за победу приносились человеческие
жертвы. Я решил пренебречь этим обычаем из политических соображений: я хотел
оставить этих пленников в Риме, чтобы показать пример милосердия тем
британским вождям, которые все еще стойко держались против нас. Сами они
приносят в жертву военнопленных, но раз мы намеревались цивилизовать их
остров, было просто нелепо ознаменовывать это актом примитивного варварства.
Надо назначить этим вождям и их семьям небольшое содержание из общественных
средств и всячески поощрять их романизацию, чтобы впоследствии, когда мы
начнем формировать британские вспомогательные войска, командующие ими
офицеры были способны дружественно поддержать наши воинские силы.
Хотя я не принес в жертву Юпитеру британских вождей, я не забыл отдать
ему в дар белых быков и часть добычи (лучшие золотые украшения из дворца
Цимбелина), а также положить на колени священного изображения лавровую
корону, сняв ее с головы. Затем коллегия жрецов Юпитера пригласила меня,
моих спутников и Мессалину на публичный пир, а солдаты и офицеры разошлись в
разные стороны, приглашенные горожанами. Дому, который не почтил своим
присутствием ни один герой триумфа, поистине не повезло. Накануне я узнал из
неофициальных источников, что Двадцатый полк намеревается устроить пьяный
дебош, вроде того, который он устроил во время триумфа Калигулы, что они
хотят напасть на улицу ювелиров и, если двери домов окажутся заперты, они
подожгут их или пустят в ход тараны. Сперва я думал поставить там заслон из
бригады ночных сторожей, но это привело бы к кровопролитию, поэтому,
поразмыслив, я принял другое, лучшее решение: наполнить фляги всех солдат
даровым вином, чтобы они выпили за мое здоровье. Наполнили их перед началом
шествия, но я приказал не пить, пока трубы не возвестят, что я принес, как
положено, жертвы богам. Вино было первоклассное, но то, что налили во фляжки
Двадцатого, как следует приправили маком. "Львы" выпили за мое здоровье и
уснули таким крепким сном, что проснулись, когда триумф давно окончился;
один из солдат, должен с прискорбием сказать, так и не проснулся. Но зато в
тот день в городе не было никаких серьезных беспорядков.
Вечером меня провожала домой во дворец длинная факельная процессия и
ансамбль флейтистов, за которыми следовала толпа поющих и славящих меня
горожан. Я смертельно устал и, смыв с себя краску, тут же лег в постель, но
празднество продолжалось всю ночь и уснуть я так и не смог. В полночь я
поднялся и, взяв с собой только Нарцисса и Палланта, вышел на улицу. На мне
была простая белая тога — наряд горожанина-простолюдина. Мне хотелось
узнать, что на самом деле думают обо мне римляне. Мы смешались с толпой.
Ступени храма Кастора и Поллукса были усеяны группами людей, отдыхающих и
болтающих между собой, и мы нашли среди них местечко. Все обращались друг к
другу без излишних церемоний. Я радовался, что свобода речи наконец
вернулась в Рим после того, как ее столько лет подавляли при Тиберии и
Калигуле, хотя далеко не все из того, что я услышал, доставило мне
удовольствие. Все сходились во мнении, что триумф был хорош, но стал бы еще
лучше, если бы я роздал деньги горожанам, а не только солдатам, и увеличил
паек зерна. (В ту зиму опять не хватало зерна, но не по моей вине.) Мне
очень хотелось услышать, что скажет покрытый шрамами капитан Четырнадцатого
полка, сидевший неподалеку рядом с братом, которого он, как оказалось, не
видел шестнадцать лет. Сперва капитан не хотел рассказывать о битве, хотя
брат настойчиво расспрашивал его, и рассуждал о Британии, лишь как о месте
расквартирования войск. Он рассчитывал, если ему повезет, разжиться
неплохими трофеями и надеялся, выйдя в отставку, попасть в сословие
всадников; за последние десять лет он скопил кучу денег, продавая
освобождение от нарядов солдатам своей роты, к тому же "на Рейне не столько
возможностей потратить деньги, как здесь, в Риме". Но под конец он все же
сказал:
— Откровенно говоря, мы, офицеры Четырнадцатого полка, не очень
высокого мнения о Брентвудском сражении. Из-за императора нам все досталось
слишком легко. Умный человек, наш император, один из великих стратегов. Все
вычитывает из книг. Эти веревки, к примеру,-- типично военная хитрость. И та
огромная птица, что хлопала крыльями и так страшно кричала. И верблюды,
перепугавшие лошадей своей вонью. Первоклассный стратег, знает все уловки.
Но стратег для меня не солдат. Старина Авл Плавтий пошел бы штурмом на
центральный форт, не важно, чем это кончится. Старина Авл--солдат. Он бы
устроил хороший кровавый бой, если бы ему не помешали. Нам, офицерам
Четырнадцатого, больше по душе кровавый бой, чем хитрые стратегические
фокусы. Мы для этого и существуем — для кровавых сражений, а если и несем
тяжелые потери, что ж, такова судьба солдата, зато те, кто остался в живых,
продвигаются по службе. А на этот раз в Четырнадцатом не было ни одного
производства в чин. Убили пару капралов, и все. Нет, император сделал битву
слишком легкой. Мне-то еще повезло: я со своим головным взводом прорвался в
середину колесниц, убил кучу британцев и получил вот эту цепь, так что мне
лично не на что жаловаться. Но если говорить за весь полк, это сражение ни в
какое сравнение не идет с теми двумя, что были до приезда императора:
Мидвейская битва была битва что надо, с этим не поспоришь.
Его прервал дребезжащий старушечий голос:
— Все оно так, капитан, ты — человек храбрый, и мы все гордимся
тобой, и, само собой, большое тебе спасибо, но что до меня, так мои двое
парней служат во Втором, и хоть мне жаль, что они не получили на сегодня
увольнительную, я благодарю богов за то, что они живы. А вот если бы твой
генерал Авл смог поступить по-своему, они лежали бы сейчас на Брентвудском
холме добычей для ворон.
К ней присоединился старик француз.
— Что до меня, капитан, мне не важно, как выиграли сражение, лишь бы
оно было выиграно. Я слышал сегодня вечером, как двое офицеров вроде тебя
обсуждали эту битву. Один из них сказал: "Хороший пример стратегии, умно,
ничего не скажешь, по мне, даже слишком умно, попахивает лампой". А я вот
что спрашиваю: одержал император победу, да еще какую, или нет? Одержал. И
да здравствует император!
Но капитан сказал:
— "Попахивает лампой", сказали они? Точнее не скажешь. Стратегическая
победа, но попахивает лампой. Император слишком умен, чтобы считаться
хорошим солдатом. Что до меня, я благодарю богов, что не прочитал в жизни ни
одной книги.
Когда мы уже шли домой, я сказал, запинаясь, Нарциссу:
— Ты ведь не согласен с этим капитаном, да, Нарцисс?
— Нет, цезарь,-- отозвался Нарцисс,-- а ты? Но я считаю, говорил он
как человек храбрый и честный, и поскольку он всего лишь ротный, ты скорее
должен быть доволен его словами. Нам ни к чему ротные капитаны, которые
слишком много думают и слишком много знают. И ведь, согласись, он не
принижал твоих заслуг и воздал тебе должное за победу.
Но я сказал ворчливо:
— Я для них или полный идиот, или слишком большой умник.
Триумф продолжался три дня. На второй день представления шли
одновременно в цирке и амфитеатре. В цирке показывали гонки колесниц (десять
заездов), атлетические состязания, схватки между пленными британцами и
медведями, а также танец с мечами, который исполняли мальчики из Малой Азии.
В амфитеатре вторично разыграли живые картины, представляющие осаду и
разграбление Колчестера и сдачу в плен вражеских вождей, затем была битва
между катувеллавнами и триновантами, по три сотни человек с каждой стороны,
в которой участвовала не только пехота, но и колесницы. Победили
катувеллавны. Утром третьего дня снова были гонки колесниц и бой между
катувеллавнами, вооруженными палашами, и нумидийскими копьеносцами,
захваченными в плен Гетой год назад. Катувеллавны легко выиграли бой.
Последнее представление было дано в цирке — пьесы, интерлюдии и
акробатические танцы. Мнестер превзошел самого себя; зрители заставили его
исполнить триумфальный танец из "Ореста и Пилада" — он играл Пилада — три
раза подряд. На четвертый вызов Мнестер не вышел. Он выглянул из-за занавеса
и игриво сказал: "Не могу выйти, уважаемые, мы с Орестом уже в постели".
Мессалина потом сказала мне:
— Я хочу, чтобы ты серьезно поговорил с Мнестером, дорогой муж. Он
слишком независимо себя ведет для человека его профессии и происхождения,
хотя актер он действительно замечательный. Во время твоего отсутствия он
раза два или три мне нагрубил. Когда я попросила, чтобы его труппа стала
репетировать к празднику мой любимый балет — ты ведь знаешь, что я взяла на
себя надзор над играми и представлениями, так как Вителлий никак не мог со
всем справиться, а затем выяснилось, что твой советник Гарпократ вел себя
нечестно, и его пришлось казнить, а Пернакт, которого я назначила вместо
него, очень медленно входил в курс дела,-- ну, короче, мне было очень трудно
за всем уследить, а Мнестер вместо того, чтобы облегчить мне задачу, вел
себя, как упрямый осел. О нет, сказал он, поставить "Улисса и Цирцею" никак
невозможно, он не знает никого, кто бы сыграл Цирцею, достойную его Улисса,
а когда я предложила "Минотавра", он сказал, что роль Тезея — одна из его
самых нелюбимых ролей, а брать такую второстепенную партию, как партия царя
Миноса, значит ронять свое достоинство. Все время ставил мне палки в колеса.
Он просто не желал понимать, что я представляю тебя и он должен делать то,
что я ему велю. Но я не наказала его, так как подумала, вдруг ты этого не
захочешь, и подождала до твоего приезда.
Я вызвал к себе Мнестера.
— Послушай, ничтожный грек,-- сказал я.-- Это моя жена, госпожа
Валерия Мессалина. Римский сенат такого же высокого мнения о ней, как я: они
присудили ей самые главные почести. В мое отсутствие она взяла на себя часть
моих обязанностей и выполнила их к полному моему удовлетворению. Она
выразила мне свое недовольство тем, что ты ничем ей не помогал и вел себя
нагло. Изволь запомнить: если госпожа Мессалина велит тебе что-нибудь
сделать, ты обязан повиноваться ей, как бы это ни ущемляло твое
профессиональное тщеславие. Что бы она ни приказала, запомни, презренный
грек, и беспрекословно. Что бы она ни приказала, и все, что она прикажет.
— Повинуюсь, цезарь,-- ответил Мнестер, падая ниц с преувеличенной
покорностью.-- Прошу прощения за мою глупость. Я не понял, что должен
выполнять все, что ни прикажет госпожа Мессалина, я думал, что должен
выполнять лишь некоторые ее приказы.
— Ну, теперь ты понял.
И так кончился мой триумф. Войска вернулись к выполнению своих воинских
обязанностей в Британии, а я вернулся к штатскому платью и своим
государственным обязанностям в Риме. Вполне возможно, что больше никому в
мире не доведется — как, бесспорно, не довелось до сих пор,-- командовать
своим первым сражением в возрасте пятидесяти трех лет, не бывши в юности на
военной службе в каких бы то ни было войсках и нанести при этом врагу
сокрушительный удар, а затем никогда больше не участвовать в боевых
действиях.
ГЛАВА XXIII
Я продолжал реформы; прежде всего я старался вселить в своих
подчиненных чувство ответственности перед обществом. Я назначил в казну
новых служащих, тех, кого я готовил для этого последние несколько лет,
определив им срок службы в три года. Я исключил из сословия сенаторов
губернатора Южной Испании, так как он не смог снять с себя обвинение,
предъявленное войсками, которые несли службу в Марокко, в том, что он
обманом удерживал половину их хлебного рациона. Ему были вменены в вину и
другие мошенничества, и губернатору пришлось выплатить сто тысяч золотых. Он
обошел всех друзей, пытаясь добиться их сочувствия рассказами о том, будто
обвинения были сфабрикованы Посидом и Паллантом, которых он задел, припомнив
им, что по рождению они рабы. Но мало кто ему посочувствовал. Как-то раз
утром этот губернатор привез на публичный аукцион всю свою мебель и домашнюю
утварь — в общей сложности около трехсот фургонов исключительно ценных
предметов обстановки. Это вызвало большое оживление, так как он владел не
имеющей себе равных коллекцией коринфских ваз. На аукцион сбежались все
торговцы и ценители искусства — у них уже текли слюнки в предвкушении
будущих сделок. "Бедняге Умбонию конец,-- говорили они.-- Нам повезло.
Теперь мы купим по дешевке все то, что он не желал нам продавать, когда мы
предлагали ему хорошую цену". Но их ждало разочарование. Когда копье
воткнули торчком в землю в знак того, что аукцион начался, Умбоний продал
один-единственный предмет — свою сенаторскую тогу. Затем он приказал
выдернуть копье в знак того, что аукцион закончен, и в ту же ночь после
двенадцати часов, когда фургонам разрешается ездить по улицам, увез свое
добро обратно домой. Он просто показал нам, что у него все еще есть куча
денег и он может жить припеваючи как частное лицо. Однако я не был намерен
проглотить оскорбление. В том же году я установил очень большой налог на
коринфскую посуду, избежать которого Умбоний никак не мог, так как выставил
свою коллекцию на всеобщее обозрение и даже занес ее в аукционные списки.
В это самое время я начал досконально изучать вопрос о новых религиях и
культах. Каждый год в Риме появлялись новые иноземные божества, чтобы
удовлетворить нужды иммигрантов, и, в общем-то, я не имел ничего против.
Например, возникшая в Остии колония из четырехсот йеменских купцов и их
семей построила там храм своим племенным богам: богослужение проходило
надлежащим образом и в надлежащем порядке, не было человеческих
жертвоприношений или других безобразий. Возражал я против иного, а именно,
беспорядочного соперничества между религиозными культами, и против того, что
их священнослужители и миссионеры ходят из дома в дом в поисках прозелитов,
употребляя для обращения людей в свою веру лексикон, заимствованный у
аукционистов, сводников из борделей или бродячих греков-астрологов. То, что
религия может быть ходким товаром, наподобие оливкового масла, фиг или
рабов, в Риме открыли еще в последние годы республики; были предприняты
шаги, чтобы помешать этой торговле, но они не увенчались успехом. Весьма
заметный упадок традиционных верований наступил после нашего завоевания
Греции, когда в Рим просочилась греческая философия. Философы хотя и не
отрицали Божественного Начала, переводили его в такую отдаленную абстракцию,
что практичные люди, вроде римлян, начинали говорить сами себе: "Да, боги
беспредельно сильны и мудры, но они так же беспредельно далеки от нас. Они
заслуживают нашего уважения, и мы будем преданно поклоняться им в наших
храмах и приносить им жертвы, но нам теперь ясно, что мы ошибались, полагая,
будто они находятся рядом с нами и берут на себя труд убить на месте
грешника, или наказать целый город за преступление одного из горожан, или
появиться среди нас в смертном обличий. Мы перепутали поэтические вымыслы с
прозаической реальностью. Мы должны пересмотреть свои взгляды".
Для простых заурядных горожан это создало неуютную пустоту между ними и
теми далекими идеалами, к примеру Силы, Разума, Красоты и Целомудрия, в
которые философы превратили Юпитера, Меркурия, Венеру и Диану. Нужны были
какие-то промежуточные звенья, и в пустоту хлынул целый сонм новых
божественных и полубожественных персонажей. По большей части это были
чужеземные боги с весьма определенной индивидуальностью, под которых не так
легко было подвести философскую базу. Их можно было вызвать при помощи
заклинаний, они могли принять видимый человеческий облик, могли появиться в
центре кружка своих ревностных приверженцев и запросто поговорить с каждым
из них. Иногда они даже вступали в близость со своими почитательницами. Во
время правления моего дяди Тиберия произошел известный всем скандал. Богатый
всадник влюбился в одну почтенную патрицианку. Он пытался подкупить ее,
предлагая две тысячи пятьсот золотых, если она согласится переспать с ним
хоть раз. Она с негодованием отказалась и перестала даже отвечать на его
приветствия, когда они встречались на улице. Всадник знал, что женщина эта
поклоняется Изиде, дал жрицам храма взятку в пятьсот золотых, а те сказали
женщине, будто бог Анубис воспылал к ней любовью и хочет, чтобы она пришла к
нему. Женщина была весьма польщена и в ночь, назначенную Анубисом, пришла в
храм, и там в святилище, на ложе самого бога, переодетый всадник забавлялся
с ней до самого утра. Глупая женщина не могла сдержать радость и рассказала
мужу и друзьям о редкой чести, которой она была удостоена. Большинство из
них поверили ей. Три дня спустя она встретила всадника на улице и, как
обычно, постаралась пройти, не ответив на его приветствие. Но он преградил
ей путь и, взяв фамильярно за руку, сказал: "Милочка, ты сэкономила мне две
тысячи золотых. Такой бережливой женщине, как ты, стыдно выбрасывать на
ветер столько денег. Лично мне, что одно имя, что другое — все едино. Но
раз мое тебе не нравится, а имя Анубис по вкусу, что ж, пришлось мне стать
на одну ночь Анубисом. Но удовольствия я получил от этого не меньше. А
теперь прощай. Я имел, что хотел, и с меня хватит". Женщина стояла как
громом пораженная. Она кинулась в ужасе домой и рассказала мужу, как ее
обманули и оскорбили. Она клялась покончить с собой, если он немедленно не
отомстит за нее,-- она не перенесет такого позора. Муж ее, сенатор, пошел к
Тиберию, и тот, будучи высокого о нем мнения, велел разрушить храм Изиды,
жриц распять, а статую богини кинуть в Тибр. Но всадник храбро заявил
императору: "Ты сам знаешь силу страсти. Ничто не может против нее устоять.
А то, что сделал я, должно послужить предостережением всем почтенным
женщинам не принимать всякие новомодные вероучения, а держаться наших добрых
старых богов". И отделался всего лишь несколькими годами изгнания. Муж, чье
семейное счастье было разбито, начал кампанию против религиозных шарлатанов.
Он подал в суд на четырех иудеев-миссионеров, обративших в свою веру знатную
римлянку из рода Фульвиев, обвиняя их в том, что они уговорили ее послать
через них в иерусалимский храм золото и пурпурную ткань в качестве
приношения по обету, а сами продали эти дары и положили деньги себе в
карман. Тиберий нашел, что они виновны, и велел их распять. Чтобы такие вещи
не повторялись, он выслал всех евреев из Рима в Сардинию; уехало туда четыре
тысячи человек, и через несколько месяцев половина из них умерла от
лихорадки. Калигула разрешил оставшимся вернуться в Рим.
Как вы, наверно, помните, Тиберий выслал также из Рима всех
предсказателей и мнимых астрологов. В нем забавно сочетались атеизм и
суеверие, легковерие и скептицизм. Он как-то раз сказал за обедом, что
считает поклонение богам бесполезным, ведь звезды никогда не лгут; он верит
в судьбу. Возможно, он изгнал из Рима астрологов потому, что не хотел ни с
кем делить возможность получить пророчество, ведь Фрасилл всегда был рядом с
ним. Но Тиберий не сознавал одного: хотя сами звезды не лгут, трудно
рассчитывать, что астрологи, даже лучшие из них, прочитают послание звезд
абсолютно правильно и передадут прочитанное с абсолютной честностью. Лично я
и не скептик, и не особенно суеверный человек. Я люблю старинные обряды и
церемонии, унаследовал от своих предков веру в старых римских богов и не
желаю подвергать их никакому философскому анализу. Я считаю, что каждый
народ должен поклоняться своим богам на свой лад (при условии, что делается
это цивилизованно), а не заимствовать экзотических чужеземных богов. В
качестве верховного священнослужителя Августа я должен был смотреть на него
как на бога, и в конце концов, кем был полубог Ромул, как не бедным
пастухом, возможно, куда менее способным и трудолюбивым, чем Август. Если бы
я был современником Ромула, я, вероятно, засмеялся бы, если бы кто-нибудь
мне сказал, что ему станут воздавать божеские почести. Если на то пошло, бог
кто-либо или не бог — зависит от реальности, а не от нашего мнения. Если
большинство людей поклоняются ему как богу, значит, он бог. А если его
перестают боготворить, он — ничто. Пока Калигулу обожествляли и возводили
его в кумир, он и на самом деле был сверхъестественным существом. Для Кассия
Хереи оказалось почти невозможным убить его, так как его окружала некая
аура, сотканная из благоговейного страха,-- результат поклонения тысяч
простых сердец; заговорщики чувствовали это и не решались на него напасть.
Возможно, Кассию так никогда и не удалось бы добиться успеха, если бы
Калигула сам не обрек себя на смерть предчувствием того, что будет убит.
Августу преданно поклоняются сейчас миллионы людей. Я сам молюсь ему
почти с такой же верой, как молюсь Марсу или Венере. Но я провожу четкую
границу между Августом как историческим лицом, чьи слабости и неудачи хорошо
мне известны, и Божественным Августом, объектом всеобщего преклонения,
имеющего власть и силу божества. Я вот что хочу сказать: конечно, если
простой смертный самовольно захватит божественную власть, это заслуживает
самого сурового осуждения, но если при этом ему удалось убедить людей
поклоняться ему, и они делают это со всей преданностью, и нет никаких дурных
предзнаменований или других знаков божественного неудовольствия по поводу
его обожествления — что ж, значит, он бог и таковым мы должны его признать.
Но почитание Августа как главного римского божества никогда бы не стало
возможным, если бы не пропасть, которая благодаря философам разверзлась
между простыми людьми и нашими традиционными богами. Для обычных римлян
Август превосходно заполнил вакуум. Его помнили как благородного и
милостивого правителя, который дал, возможно, более сильные доказательства
своей любви к Риму и заботы о нем, чем сами Олимпийские Боги.
Однако культ Августа скорее служил политическим целям, чем удовлетворял
потребности души религиозно настроенных людей, которые предпочитали
обращаться к Изиде, или Серапису, или Имиуту, чтобы, участвуя в таинствах
этих божеств, обрести уверенность в том, что "Бог" — нечто большее, чем
далекий идеал совершенства или увековеченная слава почившего героя. Чтобы
предложить альтернативу этим египетским культам — с моей точки зрения, они
отнюдь не оказывали благотворного влияния на нашу греко-римскую культуру,--
я добился у так называемого Совета пятнадцати — постоянной комиссии по
иностранным вероисповеданиям в Риме — разрешения популяризовать таинства
более подходящего характера. Например, еще двести пятьдесят лет назад в
Риме, согласно прорицанию оракула, был введен культ Кибелы, богини, которой
поклонялись наши предки троянцы, и поэтому вполне подходящий, чтобы
удовлетворить наши религиозные нужды, но служение ей проходило в тайне,
обряды исполнялись жрецами-евнухами из Фригии, так как римлянам запрещалось
кастрировать себя в честь богини. Я все это изменил. Верховный жрец Кибелы
избирался теперь из числа римских всадников и не был евнухом, а в культе
теперь могли участвовать римские горожане, занимающие хорошее положение. Я
также попытался ввести в Риме заимствованные в Греции элевсинские таинства.
Вряд ли стоит описывать, как проходит этот знаменитый аттический праздник в
честь богини Деметры и ее дочери Персефоны; до тех пор, пока существует
греческий язык, все будут об этом знать. Однако природа самих таинств, для
которых празднество является лишь пышным покровом, скрыта от большинства
людей. Я бы очень хотел рассказать вам о них, но из-за данной некогда
клятвы, к сожалению, не могу этого сделать. Скажу лишь одно: они связаны с
откровением о грядущей жизни, которая будет зависеть от того, насколько
добродетельно ты вел себя как смертный. Вводя эти культы в Риме — я
собирался допустить до участия в них только сенаторов, всадников и
состоятельных горожан,-- я надеялся, что формальное поклонение обычным богам
будет заменено ими не путем внешнего принуждения при помощи законов и
эдиктов, а из внутреннего стремления людей к добродетели. Как ни обидно, моя
попытка потерпела крах. Во всех основных греческих храмах, в том числе в
храме Аполлона в Дельфах, прозвучали неблагоприятные предсказания, грозящие
ужасными последствиями за мое "перенесение Элевсиса в Рим". Будет очень
нечестиво с моей стороны предположить, что греческие боги объединили усилия,
чтобы помешать мне переманить у них паломников — основной источник доходов
их страны?
Я выпустил эдикт, запрещающий римским гражданам присутствовать на
богослужении в синагогах и выслал из города самых ярых иудейских
миссионеров. И написал об этом Ироду. Он ответил, что я поступил очень мудро
и что он применит тот же принцип, вернее, его противоположность, в своих
владениях: он запретит греческим учителям философии проводить занятия в
еврейских городах и не допустит иудеев, которые посещали их в других
странах, бывать на богослужении в храме. Ни Ирод, ни я и словом не упомянули
в своих письмах о событиях в Армении и Парфии. А произошло там вот что. Я
отправил царя Митридата в Антиохию, где Марс устроил ему почетный прием, а
затем отослал в Армению с двумя регулярными батальонами, мощными осадными
орудиями и шестью батальонами греческих вспомогательных войск из Сирии. Он
прибыл туда в марте. Навстречу ему вышел со своей армией парфянский
губернатор и был разбит. Это вовсе не означало, что Митридату тут же без
спора уступили его царство. Кот, царь Малой Армении, выслал войска на помощь
парфянскому губернатору, и хотя его экспедиция, в свою очередь, потерпела
поражение, парфянские гарнизоны многих крепостей не пожелали сдаваться, и
римским осадным орудиям пришлось уничтожать их одну за другой. Однако брат
Митридата, царь Грузии, выполнил свое обещание вторгнуться в Армению с
севера; к июлю они встретились на реке Арас и, объединив силы, захватили
Муфаргин, Ардеш и Эрзерум — три главных города Армении.
В Парфии Вардан вскоре собрал большую армию, в которую цари Осроены и
Адиабены внесли свою долю, и двинулся походом против своего брата Готарза,
двор которого в то время находился в городе Экбатана в стране мидян.
Совершив внезапный набег во главе корпуса дромадеров — они покрыли около
трехсот миль за два дня,-- Вардан скинул объятого паникой Готарза с трона и
тут же все зависимые цари и города парфянской империи признали его верховным
царем. Единственным исключением была Селевкия — город на реке Тигр,
который, взбунтовавшись против царя, вот уже семь лет упорно отстаивал свою
независимость. Нам очень повезло, что Селевкия отказалась признать
верховенство Вардана, потому что Вардан счел делом чести осадить и захватить
этот город прежде, чем обратить свое внимание на более важные дела, а
Селевкию с ее толстенными стенами взять было не так легко. Хотя в руках
Вардана находился Ктесифон, город на противоположном берегу Тигра, сам Тигр
был свободен, и сильный флот Селевкии мог ввозить в город продовольствие,
купленное у дружественных арабских племен на западном побережье Персидского
залива. Пока Вардан тратил здесь драгоценное время, Готарз, спасшийся
бегством в Бохару, собрал новую армию. Осада Селевкии длилась с декабря по
апрель, пока Вардан, услышав о том, что предпринял Готарз, не снял ее и не
двинулся походным маршем на северо-восток, пройдя по собственно Парфии
тысячу миль до провинции Бактрия, где в конце концов встретился с Готарзом.
Армия Вардана была больше, чем у брата, и лучше вооружена, но результат
предстоящей битвы оставался спорным, и Вардан понял, что, даже если он
победит, это может стать пирровой победой — он потеряет больше людей, чем
может себе позволить. Поэтому, когда в самый последний момент Готарз
предложил заключить соглашение, Вардан не стал возражать. В результате
переговоров Готарз официально уступил брату свои права на трон, а тот за это
даровал ему жизнь, обширные поместья на южных берегах Каспийского моря и
годовое содержание, соответствующее его рангу. Тем временем царь Адиабены и
другие соседние правители оказали давление на Селевкию, требуя, чтобы город
на определенных условиях сдался, и к середине июля Марс у себя в Антиохии
уже знал, что Вардан — бесспорный властитель Парфии и что он двигается на
запад с огромнейшей армией. Марс немедленно сообщил мне об этом, а также еще
об одной неприятной вещи, а именно: под предлогом того, что греческие
солдаты, расквартированные в Кесарии, якобы позволили себе по отношению к
нему угрозы и оскорбления, Ирод разоружил их и направил на строительство
дорог и ремонт городских укреплений. И это еще не все — в пустыне
происходит тайное обучение больших соединений еврейских добровольцев под
командой телохранителей Ирода. Марс писал: "Через три месяца судьба Римской
империи на Востоке будет так или иначе решена".
Я сделал все, что мог в этих обстоятельствах. Я послал срочный приказ
всем губернаторам восточных провинций привести в боевую готовность все
войска, имеющиеся в их распоряжении. Я отправил дивизион военных кораблей в
Египет для подавления бунта евреев, который должен был, по моим
предположениям, вот-вот начаться в Александрии, и еще один — к Марсу в
Антиохию. Я мобилизовал военные силы Италии и Тироля. Но никто, кроме Марса,
меня и моего советника по иностранным делам Феликса-- я был вынужден
посвятить его в эту тайну, ведь он вел мою переписку,-- не знал, какие
ужасные грозовые тучи надвигались на нас с Востока. И никто, кроме нас
троих, никогда об этом и не узнал, потому что благодаря удивительному
повороту судьбы гроза так и не разразилась.
Я не обладаю драматическим талантом, как мой брат Германик, я всего
лишь историк и не сомневаюсь, что большинство людей назовет мое
повествование скучным и прозаичным, однако я подошел в нем к такому моменту,
когда запечатленные мной голые факты, даже без каких-либо ораторских
прикрас, вызовут такое же глубокое удивление моих читателей, какое вызвали
тогда у меня. Прежде всего позвольте рассказать вам о том, в каком
возбужденном, даже экзальтированном состоянии приехал из Иерусалима в
Кесарию на празднество, которое готовилось там в честь моего дня рождения,
царь Ирод Агриппа. Переполнявшая его тайная гордость была так велика, что
чуть не душила его. Наконец-то заложен крепкий фундамент того грандиозного и
величественного здания, воздвигнуть которое он мечтал столько лет--
фундамент Восточной Империи. Одно его слово, и (так именно он изобразил это
царице Киприде) "в синее небо вознесутся великолепные белые стены, их
покроет хрустальная крыша, а вокруг, теша глаз своей красотой, будут
простираться до горизонта прекрасные сады с прохладными колоннадами и
зеркальными прудами". Внутри дворца все будет сделано из берилла, опала,
сапфира и сардоникса, не говоря о золоте, а в огромном зале суда будет
сверкать алмазный трон, трон Мессии, которого до этих пор люди знали под
именем Ирода Агриппы.
Он уже открыл свою тайну первосвященнику и синедриону, и они дружно
поклонились ему до земли, воспели хвалу Богу и признали Ирода Божьим
Помазанником, тем, кого предсказали пророки. А теперь он мог публично
открыться перед еврейским народом и всем миром. Они услышат его слова: "День
избавления близок, сказал Помазанник Бога, скинем ярмо нечестивых". Иудеи
поднимутся все, как один, и очистят пределы Израиля от чужеродцев и
неверных. Только во владениях Ирода было двести тысяч евреев, умеющих
владеть оружием, и еще много тысяч в Египте, Сирии и на Востоке, а иудей,
сражающийся во имя своего Бога, как показала история Маккавеев, храбр до
безумия. Никогда еще не было более дисциплинированного народа. Оружия и
амуниции тоже хватало: к семидесяти тысячам доспехов, которые Ирод нашел в
сокровищнице Антипы, он добавил еще двести тысяч, не считая тех, что отобрал
у греков. Укрепления вокруг Иерусалима еще не были достроены, но меньше чем
за шесть месяцев город мог стать неприступным. Даже после моего приказа
прекратить работы Ирод продолжал тайком копать под храмом большие кладовые и
прокладывать длинные туннели, выходящие за стены города больше чем на милю,
чтобы в случае осады солдаты гарнизона могли делать неожиданные вылазки и
нападать на обложившую город армию с тыла.
Ирод заключил секретный союз против Рима со всеми соседними царствами и
городами на сотни миль вокруг. Лишь финикийские города Тир и Сидон долго не
желали идти ему навстречу, и это беспокоило Ирода, так как финикийцы были
опытные моряки и он нуждался в их флоте для защиты своих берегов; но теперь
и они присоединились к нему. Совместная депутация от обоих городов
обратилась к казначею Ирода Бласту и смиренно сказала ему, что, поставленные
перед выбором иметь своим врагом Рим или еврейский народ, они предпочли
меньшее зло и прибыли сюда, чтобы молить его царственного повелителя о
прощении и дружбе. Бласт сообщил им условия Ирода, которые они в конце
концов приняли. И вот сегодня они официально заявят о своем подчинении.
Условия были следующие: Тир и Сидон отрекаются от Аштарот и прочих своих
божеств, соглашаются на обрезание и клянутся в вечном повиновении Богу
Израиля и Его представителю здесь, на земле, Ироду Помазаннику.
Каким символическим жестом Ирод начнет свое славное царствование? Он
воссядет на трон, затрубят рога, и он прикажет солдатам принести статую Бога
Августа, установленную на рыночной площади, и мою собственную статую,
стоящую рядом с первой (и увитую свежими гирляндами по поводу моего дня
рождения), и возгласит стоящим перед ним толпам иудеев: "Се, сказал
Помазанник Господень, сокрушите все кумиры в Моих пределах, обратите их в
прах, ибо Я ревнивый Бог". Затем он примется колотить молотком по нашим
изваяниям, отобьет головы, отломает руки и ноги. Народ встретит это
радостными криками, и Ирод вновь воскликнет: "Се, сказал Помазанник
Господень, о, сыны мои, сыны Сима, первенца слуги моего Ноя, очистите землю
сию от чужеродцев и неверных, и пусть обиталище Иафета будет вашей добычей,
ибо избавление близко". Известие об этом пронесется по стране, как лесной
пожар. "Помазанник открылся нам и сокрушил статуи цезарей. Радуйтесь в
Господе. Оскверним храмы язычников и уведем в плен врагов". Об этом услышат
в Александрии. Триста тысяч евреев встанут, как один человек, захватят
город, перебьют небольшой римский гарнизон. Услышат об этом в Ниневии, и
Вардан двинется на Антиохию, а на границе с Арменией к нему присоединятся
цари Коммагены, Малой Армении и Понта. Марсу с его тремя регулярными
батальонами и двумя полками сирийских греков против них не устоять. К тому
же Вардан в свое время дал торжественный обет перед первосвященником в
храме, если Ирод поможет ему отвоевать трон у брата (а Ирод это сделал),
публично признать свой долг Ироду, отправив к нему всех евреев, которые
живут в обширной парфянской империи, вместе с семь...
