Роберт Грейвс. Божественный Клавдий и его жена Мессалина
страница №19
...ешение которых былоотложено на неопределенный срок уже в правление моего дяди Тиберия: мой дядя
направил некоего Пинария Аполлинария, чтобы выяснить, в чем именно состоят
разногласия между коменсианцами (насколько я помню) и бергалианцами, но
только между ними; Пинарий не выполнил поручения, так как мой дядя упорно не
желал появляться в пределах Рима; когда затем императором стал мой племянник
Калигула, он также не потребовал у Пинария отчета, а тот понимал ситуацию и,
не будь дурак, его не предложил. Вступив на престол, я получил сообщение от
Камурия Статута о том, что мне подведомственны многие посевные и лесные
угодья в тех краях, и — чтобы вернуться к настоящему времени — недавно
отправил туда моего хорошего друга Планту Юлия. Собрав всех правителей, как
местных, так и из отдаленных областей, он вник в эти вопросы и вывел свои
заключения. Я одобряю все формулировки следующего эдикта, который, внеся
сперва в него ясность, он приготовил мне на подпись, хотя принятые Плантой
Юлием решения выходят за пределы того, чем занимался ранее посланный туда
Пинарий:
"Что касается анаунианцев, туллиазианцев и синдунианцев, то я узнал из
авторитетных источников, что часть из них, хотя и не все, присоединились к
Южному Тиролю и подчиняются его правлению. Хотя я и вижу, что притязания
этих племен на римское гражданство не имеют под собой прочного основания,
все же, поскольку они уже фактически завладели этим правом, так сказать,
явочным порядком, и настолько тесно смешались с южными тирольцами, что
разъединение принесет немалый вред сообществу этих прекрасных граждан, я по
доброй воле сим разрешаю им и в дальнейшем пользоваться правами, которые они
себе присвоили. Делаю это тем более охотно, что, как мне сообщили, многие из
людей, чей общественный статус может иначе пострадать, служат в гвардейской
дивизии — некоторые даже командуют ротами,-- а часть их соотечественников
включены в список присяжных заседателей Рима и успешно выполняют там эту
почетную обязанность.
Настоящая милость дает правовую санкцию на все совершенные ими в
прошлом действия и заключенные ранее сделки как между собой, так и с южными
тирольцами или при любых других обстоятельствах в качестве, как они
полагают, римских граждан, а также на те имена, которые они до сих пор
носили, словно действительно были римскими гражданами".
Сохранившиеся отрывки из речи Клавдия сенату с предложением
предоставить римское гражданство французам Аутунского района
48 г. н. э.
Должен заранее попросить вас, сиятельные отцы, изменить ваш первый
возмущенный взгляд на то предложение, которое я намерен сделать, и не
считать, будто оно носит революционный характер; я уже предвижу, что ваше
возмущение будет самым сильным препятствием на моем пути. Пожалуй, лучший
способ преодолеть это препятствие — напомнить, сколько метаморфоз
претерпела наша конституция на протяжении истории Рима, какой гибкой — как
иначе скажешь? — она была с самого начала.
Некогда Римом правили цари, однако монархия не была наследственной.
Корону завоевывали чужаки и даже иностранцы: такие, как сменивший Ромула
царь Нума, уроженец Сабина (в те времена отдельное государство, ХОТя и
расположенное близко к Риму), и Тарквиний Первый, севший на престол после
Анка Мартия. Тарквиний поднялся из самых низов — отец его, Демарат, был из
Коринфа, а мать, хотя и вышла из знатного рода Тарквиниев, была так бедна,
что ей пришлось пойти на мезальянс — поэтому, не имея возможности занять
почетный пост в Коринфе, Тарквиний переселился в Рим и был избран царем. Ему
и его сыну — или внуку, историки не смогли прийти к единому мнению --
наследовал Сервий Туллий, который, согласно римским летописям, был сыном
Окрезии, полонянки. В этрусских анналах о нем повествуется как о верном
друге этруска Цела Випина, разделившим с ним все его злоключения; там
говорится, что, когда Цел потерпел поражение, Сервий Туллий ушел из Этрурии
с остатками армии Цела и захватил вон тот холм, назвав его в честь своего
бывшего командира Цельским. Затем он сменил свое этрусское имя — его звали
Макстрна — на Туллий и завоевал римскую корону, став для нас очень хорошим
царем. А позднее, когда Тарквиний Гордый и его сыновья заслужили ненависть
римского народа своей тиранией, римский народ, уставший от монархии, скинул
их с престола и у нас появились вместо них консулы — судьи, избираемые на
один год.
Есть ли нужда напоминать вам о диктатуре, которую в трудные времена --
когда шла война или начинались политические неурядицы — наши предки считали
более надежной формой правления, чем даже власть консулов? Или о
возникновении института защитников народа, трибунов, для защиты прав простых
людей от посягательств знати? Или о Совете десяти, который на какой-то срок
отобрал полномочия у консулов? Или о том времени, когда консульская власть
делилась между несколькими людьми? Или о незаконном избрании консулов из
числа армейских полковников — это случалось семь или восемь раз? Или о том,
как выходцы из черни получали не только высшие судейские должности, но и
доступ в орден жрецов? Однако хватит распространяться о ранних спорах наших
предков и о том, к чему они привели; вы еще заподозрите, что, позабыв о
скромности, я сделал этот исторический обзор предлогом для того, чтобы
похвастаться недавним расширением империи за северные моря. (...)
По соизволению моего дяди, императора Тиберия, все основные колонии и
города провинций должны были посылать в сенат своих представителей,
отвечающих всем необходимым требованиям, как по имущественному положению,
так и по репутации; и их оказалось не так трудно найти. "Да,-- можете вы
сказать,-- но между сенатором из Италии и сенатором из других краев большая
разница". Когда я, в качестве цензора, приведу вам свои основания расширять
границы римского гражданства, давая его провинциям, вы узнаете, что я
чувствую по этому поводу. Сейчас же разрешите коротко выразить свою мысль:
по-моему, нам не следует лишать уроженцев провинций места в этом собрании,
если они могут сделать ему честь, только потому, что они провинциалы.
Известная всем замечательная колония в Вене уже многие годы присылает к нам
сенаторов, ведь так? Мой дорогой друг Луций Вестин — выходец из Вены; он
один из самых выдающихся членов благородного сословия всадников и, по моей
просьбе, помогает мне в административной работе. (Кстати, хочу попросить вас
оказать милость его детям: я хотел бы, чтобы им были пожалованы высшие
награды, которые даются священнослужителям,-- я уверен, что впоследствии к
тем почестям, что им оказали ради их отца, добавятся полученные по их
собственным заслугам.) Правда, существует один француз, имя которого я не
хочу здесь называть, так как он — негодяй и грабитель, и мне ненавистно
даже упоминание о нем. Он был первым в школе кулачных бойцов и заявил в
своей колонии, что его выбрали консулом еще раньше, чем она получила римское
гражданство. Я столь же низкого мнения о его брате — такой жалкий и
презренный тип, как он, вряд ли может принести хоть какую-то пользу в
сенате.
Но сейчас настало время, Тиберий Клавдий Германик, познакомить сенат с
главной темой твоей речи, раз ты уже добрался до границ южной Франции. (...)
...У сената не будет никаких оснований стыдиться этих благородных
людей, стоящих сейчас передо мной, если их возведут в ранг сенаторов, как не
устыдился мой знатный друг Периск, увидев старое французское имя Аллоброгик
на одной из погребальных масок своих предков. Если вы согласны с тем, что я
сказал, чего вы еще от меня ждете? Чтобы я показал вам пальцем на этой карте
области, лежащие по ту сторону границы Южной Франции, откуда вышли некоторые
наши сенаторы, и доказал, что мы не постыдились даже принять в свое сословие
людей, рожденных в Лионе[18]?
О сиятельные отцы, уверяю вас, что я с большой боязнью отваживаюсь
пересекать знакомые границы моей родины — Южной Франции! Однако пришло
время подумать об интересах этой огромной страны. Я признаю, что французы
десять лет сражались против Юлия Цезаря (теперь обожествленного), но и вы, в
свою очередь, должны признать, что после того они вот уже сто лет сохраняют
такую верность и преданность Риму, даже когда в нем происходят беспорядки,
какой мы и ждать не могли. Когда мой отец Друз отправился на завоевание
Германии, Франция была у него в тылу и сохраняла мир в течение всех походов;
то же было, когда его временно отозвали в Рим во время имущественной
переписи населения — вещь для французов новая и тревожная. Что там
говорить, даже сегодня — уж кому это знать по своему опыту, как не мне,--
сделать перепись не так легко, хотя сейчас это всего-навсего государственный
учет наших материальных ресурсов. <...>
ГЛАВА XXVIII
48 г. н.э.
Однажды в августе, в тот год, когда мы проводили перепись, Мессалина
зашла ко мне в спальню рано утром. Я с трудом очнулся от сна. Мне всегда
требуется какое-то время, чтобы прийти в себя, когда меня неожиданно будят,
особенно если я не спал от полуночи до рассвета, как это нередко случается.
Она наклонилась ко мне, поцеловала, погладила меня по волосам и крайне
озабоченным тоном сказала, что принесла мне ужасную весть. Я сонно и
довольно сердито спросил какую.
— Барбилл, наш астролог... ты же знаешь, он никогда не ошибается... Я
попросила его вчера составить мой гороскоп, он не делал этого уже два или
три года, вчера ночью он наблюдал за звездами и вот только что он пришел ко
мне, и знаешь, что сказал?
— Конечно, нет. Выкладывай и не мешай мне спать. У меня была ужасная
ночь.
— Милый, я ни за что не потревожила бы тебя, если бы это не было так
важно. Вот что он сказал: "Госпожа Мессалина, того, кто для вас очень
близок, ожидает ужасная судьба. Снова пагубное влияние Сатурна. Он находится
в самом грозном аспекте. Удар будет нанесен в ближайший месяц, не позже
сентябрьских ид". Я спросила, кого он имеет в виду, он не ответил и говорил
только намеками. Наконец я пригрозила, что его выпорют, это развязало ему
язык. Догадайся, что он сказал?
— Терпеть не могу отгадывать загадки, когда я наполовину сплю.
— Но мне трудно выговорить это тебе в глаза. Это так ужасно. Он
сказал; "Госпожа Мессалина, твой муж умрет насильственной смертью".
— Он так сказал? На самом деле?
Она мрачно кивнула.
Я сел на постели. Сердце гулко билось в груди. Да, предсказания
Барбилла всегда сбывались. А это значило, что я не доживу до задуманного
мной обнародования новой конституции каких-то нескольких дней. Я намеревался
произнести торжественную речь седьмого сентября, в годовщину моей
брентвудской победы, но хранил это в тайне от всех, даже от Мессалины, от
которой вообще не имел секретов. Я сказал:
— И ничего нельзя сделать? Мы не можем придумать какую-нибудь хитрость
и отвести предсказание?
— Ничего не приходит в голову. Ты мой муж, так ведь? Разве что...
разве что... послушай, у меня появилась одна мысль! Предположим, что на этот
месяц ты не будешь моим мужем.
— Но я твой муж. Я не могу сделать вид что ты мне не жена.
— Но ты можешь развестись со мной, разве не так? Только на этот месяц.
А потом снова жениться на мне когда Барбилл скажет, что Сатурн ушел на
безопасное расстояние.
— Нет, это невозможно. Если мы разведемся мы не сможем снова вступить
в брак, если в промежутке ты не выйдешь за кого-нибудь другого.
— Я об этом не подумала. Но неужели отступать из-за какой-то
технической сложности. Ну, так я выйду за кого-нибудь... за кого угодно...
Простая формальность. За повара, или привратника, или за одного из дворцовых
стражников. Ради свадебной церемонии, само собой. Мы войдем в брачную
опочивальню и тут же покинем ее через другую дверь. Неплохая мысль верно?
Я подумал: что-то в этом есть, но, разумеется, выйти ей надо за
человека знатного, из хорошего рода, не то это произведет плохое
впечатление. Сперва я предложил Вителлия, но Мессалина с улыбкой сказала,
что Вителлий так нежно к ней относится, что будет жестоко выйти за него
замуж и не позволить ему провести с ней хоть бы одну ночь. К тому же, как
насчет предсказания? Я же не хочу обрекать его на насильственную смерть,
верно?
Мы принялись обсуждать различные кандидатуры, чтобы выбрать для нее
самого подходящего мужа. Единственный, на ком мы сошлись, был Силий, консул
этого года, сын того Силия, генерала моего брата Германика, которого Тиберий
обвинил в государственной измене и вынудил покончить жизнь самоубийством. Я
недолюбливал его, так как он возглавлял в сенате оппозицию против моих мер,
направленных на расширение льгот и привилегий, предоставляемых нашим
союзникам, и вел себя по отношению ко мне довольно нагло. После моей речи
относительно римского гражданства его попросили высказать свое мнение. Не
странно ли, сказал Силий, что наши старинные союзники, благородные и славные
греческие города в Ликии, лишены свободы (за пять лет до того я аннексировал
территорию Ликии из-за бесконечных политических беспорядков, а также
соседний с этой областью остров Родос, где местные жители посадили на кол
несколько римских граждан), а кельтские варвары с севера получают права и
привилегии, которые гарантируются римским гражданством. Я ответил на это
возражение — единственное, которое было выдвинуто — как можно любезней.
Начал я так:
— Кто спорит, длинен путь от знаменитой Ликии, от Пышноструистого
Ксанфа[19],
где, по словам поэта Горация, песню которого мы с вами слышали в
прошлом году во время Секулярных игр,
Кудри омывает Аполлон,
до Франции и огромной и темной реки Роны... огромной темной реки
Роны... о которой нет никаких упоминаний в классических легендах, если не
считать сомнительного посещения этой реки Гераклом во время исполнения его
десятого подвига — похищения быков Гериона. Однако я не думаю...
Тут меня прервал смех, из еле слышного ставший оглушительным.
Оказывается, когда я сказал во второй раз "огромной темной реки Роны" и
приостановился на миг в поисках подходящих слов, Силий произнес достаточно
громко, чтобы всем было слышно--но, так как сидел он от меня со стороны
глухого уха, сам я его слов не разобрал: "Да, огромной темной реки Роны,
где, если историки не лгут,
Кудри омывает Клавдий",--
намек на тот случай, когда по приказу Калигулы я был скинут с перил
моста и чуть не утонул. Можете представить, как я рассердился, узнав от
Нарцисса причину смеха. Я не возражаю против дружеских шуточек в своей
компании за обеденным столом или в банях, тем более — пусть даже шутка
будет не совсем пристойной — во время сатурналий (между прочим, я вернул
этому празднику пятый день, отобранный Калигулой), но мне и в голову бы не
пришло потешаться над кем-нибудь в сенате, чтобы вызвать злорадный смех, и
то, что это сделал консул, да еще на мой счет, к тому же в присутствии
группы видных французов, которых я пригласил на это заседание, вызвало у
меня гнев. Я вскричал:
— Сиятельные отцы, я позвал вас сюда, чтобы вы высказали свой взгляд
на мое предложение, но по тому гвалту, который вы подняли, можно подумать,
что мы не в сенате, а в самом дешевом борделе. Прошу соблюдать тишину. Что
подумают о нас эти господа из Франции?
Шум немедленно прекратился. Так бывает всегда, стоит им увидеть, что я
действительно сержусь.
Мессалина сказала, что с удовольствием выйдет за Силия, и не только
из-за его грубости по отношению ко мне, это, безусловно, заслуживает
астрального отмщения, но и потому, что, судя по взглядам, которые он на нее
бросает, грубость его была вызвана ревностью, так как он страстно в нее
влюблен. Какая самонадеянность, какая наглость! Но она накажет его по
заслугам — объявит, что развелась со мной и готова стать его женой, а
затем, в самый последний момент, сообщит, что их брак — одна проформа.
Так что мы остановились на Силии, и в тот же день я подписал документ,
разрывающий наши супружеские узы и разрешающий Мессалине вернуться под
родительский кров. Мы обменялись с ней множеством шуток по этому поводу.
Мессалина разыграла сцену раскаяния, умоляла меня о прощении и, упав передо
мной на колени, просила разрешить ей остаться. Она со слезами обняла детей,
которые не понимали, в чем дело.
— Неужели эти милые крошки должны страдать за грехи матери, о
жестокосердный человек?
Я ответил, что ее грехи непростительны: она слишком умна, слишком
прекрасна и слишком трудолюбива, чтобы оставаться со мной хотя бы на час.
Она — недосягаемый образец для всех остальных жен и делает меня объектом
всеобщей зависти.
Мессалина шепнула мне на ухо:
— Если я проберусь во дворец ночью на следующей неделе и изменю тебе с
тобой, ты отправишь меня в изгнание? У меня может появиться соблазн.
— Обязательно отправлю. И себя тоже. Куда мы поедем? Я бы хотел
побывать в Александрии. Говорят, для изгнанников это идеальное место.
— И детей возьмем. Им там понравится.
— Для детей там неподходящий климат. Боюсь, им придется остаться здесь
с твоей матерью.
— Мать не умеет воспитывать детей: посмотри только, как она воспитала
меня! Если ты не возьмешь детей, я не приду сюда, чтобы нарушить супружескую
верность.
— Тогда я женюсь на Лоллии Паулине, тебе назло.
— А я тогда убью Лоллию Паулину. Пошлю ей в подарок отравленные
пирожки, как Калигула посылал тем людям, кто оставлял ему деньги по
завещанию.
— Ну что ж, вот твои документы о расторжении брака под моей подписью и
печатью, потаскушка. Теперь ты снова имеешь все права и привилегии
незамужней женщины.
— Поцелуй меня, Клавдий, на прощанье.
— Ты напомнила мне знаменитую прощальную сцену между Гектором и
Андромахой в шестой книге "Илиады":
...и пошла Андромаха безмолвная к дому,
Часто назад озираясь, слезы ручьем проливая.
Скоро достигла она устроением славного дома
Гектора мужегубителя; в околе служительниц многих,
Собранных вместе, пошла и к плачу их всех возбудила...[20]
Не торопись сообщать всем о нашем разводе. Ты — плохая актриса, прежде
чем уходить со сцены, возьми несколько уроков у Мнестера.
— А я теперь сама себе хозяйка. Не поостережешься, выйду за Мнестера.
Силий считался самым красивым мужчиной среди римской знати, и Мессалина
уже давно была от него без ума. Но он оказался отнюдь не легкой жертвой ее
страсти. Во-первых, он был добродетельный человек, во всяком случае гордился
своей добродетелью, во-вторых, был женат на знатной римлянке из рода Силана,
сестре первой жены Калигулы, и наконец, хотя физически Мессалина была для
него в высшей степени привлекательна, он знал, что она без разбора дарует
свои милости патрициям, простолюдинам, гладиаторам, актерам и гвардейцам --
в этом списке был даже один из парфянских послов — и не считал за особую
честь получить приглашение в их компанию. Поэтому Мессалине приходилось
прибегать к разным уловкам, чтобы поймать свою рыбку на удочку. Первая
трудность заключалась в том, как убедить Силия прийти к ней. Мессалина
несколько раз приглашала его, но он отказывался под тем или иным предлогом.
В конце концов ей удалось добиться своего, но лишь путем сговора с
командиром городской стражи, ее бывшим любовником, который пригласил Силия к
себе на ужин, а когда тот пришел, провел его в комнату, где за столом с
двумя приборами его ждала Мессалина. Раз уж он там оказался, уйти было не
так просто, а Мессалина не заикнулась о своей любви и принялась толковать о
политике. Умно, ничего не скажешь! Она напомнила Силию об убитом отце и
спросила, не тяжело ли ему видеть, как племянник убийцы, еще более
кровожадный тиран, затягивает ярмо рабства все тесней и тесней на шее
некогда свободного народа. (Речь шла обо мне, если вы сами меня не узнали.)
Затем Мессалина сказала ему, что ее жизнь в опасности, так как она
беспрестанно упрекает меня за то, что я не возродил республику, и за
жестокие убийства невинных людей. Она сказала также, что я пренебрегаю ее
красотой и предпочитаю ей простых служанок и дешевых проституток, и лишь в
отместку за это небрежение она изменяет мне: ее неразборчивость вызвана
крайним отчаянием и одиночеством. Он, Силий, единственный из всех, кого она
знает, достаточно добродетелен и храбр, чтобы помочь осуществить задачу,
которой она решила посвятить свою жизнь — возродить республику. Пусть он
простит ее за ту невинную хитрость, к которой она прибегла, чтобы заманить
его сюда.
Откровенно говоря, я не могу винить Силия за то, что он позволил ввести
себя в обман; Мессалина каждый день обманывала меня в течение девяти лет. Не
забывайте, как она была хороша, да и к тому же, я полагаю, она подмешала
что-то в его вино. Естественно, Силий принялся ее утешать, и прежде, чем
успел сообразить, что происходит, они уже лежали в объятиях друг друга,
перемежая слова "люблю" и "свобода" с поцелуями и вздохами. Мессалина
сказала, что только теперь она поняла значение слова "любовь"; он клялся,
что с ее помощью он при самой первой возможности восстановит республику, а
она клялась быть верной ему до гробовой доски, если он разведется с женой,
которая, как ей, Мессалине, известно, ему изменяет, к тому же бесплодна --
неужели Силий позволит, чтобы род его прервался? И так далее, и тому
подобное. Рыбка проглотила наживку, и теперь Мессалина вываживала ее, чтобы
крепче подцепить на крючок.
Но Силий был не только добродетелен, но и осторожен и не чувствовал в
себе достаточно сил организовать вооруженное восстание. С женой он развелся,
но, по зрелом размышлении, сказал Мессалине, что лучше подождать, пока я
умру, а уж потом возрождать республику. Тогда он женится на ней, усыновит
Британика, после чего Рим и армия будут смотреть на него как на своего
естественного предводителя.
Мессалина увидела, что ей придется действовать самой. Поэтому она
провернула со мной трюк с Барбиллом, как я вам уже описал, ничего (если
верить словам Силия) не сообщив ему о разводе, пока однажды не явилась к
нему с полученным от меня документом и, не объясняя, как ей удалось его
заполучить, радостно заявила, что теперь они могут пожениться и жить потом в
свое удовольствие, но он не должен никому говорить об этом без ее
разрешения.
Весь Рим был поражен, узнав о разводе, в особенности потому, что это
никак не отразилось на моем отношении к Мессалине: когда она приходила во
дворец заниматься своей административной работой, я обращался к ней с
прежней, если не большей, уважительностью. Но каждый день она открыто, в
сопровождении целой свиты прислужников, посещала Силия в его доме. Когда я
намекнул, что дело заходит слишком далеко, Мессалина сказала, что уговорить
Силия жениться на ней оказалось не так-то просто.
— Боюсь, он подозревает, что тут кроется какая-то ловушка; он очень
сдержан и любезен, но в глубине души кипит от страсти, дрянь этакая! --
сказала она.
Спустя несколько дней Мессалина радостно сообщила, что Силий наконец
согласился и они поженятся десятого сентября. Она попросила меня совершить
обряд бракосочетания в качестве великого понтифика и поглядеть на всю эту
потеху.
— Ну не забавно ли будет видеть его лицо, когда он поймет, что надежды
его обмануты и его обвели вокруг пальца?
К этому времени я уже сожалел о нашей затее, особенно о той шутке,
которую мы намеревались сыграть с Силием, хотя он снова оскорбил меня в
сенате, грубо прервав мою речь. Не следовало мне принимать предсказание
всерьез, думал я. И все лишь потому, что я не совсем проснулся, когда
Мессалина мне о нем рассказала. А если мне действительно была предсказана
насильственная смерть, как можно ее избежать мнимым браком? Я вспомнил, что
брачный союз не признается законным, пока отношения супругов не осуществлены
физически. Я попытался уговорить Мессалину бросить всю эту затею, но она
заявила, что я просто ревную к Силию, теряю чувство юмора и делаюсь глупым
старым педантом, который портит всем настроение. Больше я об этом не
заговаривал.
Утром пятого сентября я отправился в Остию, чтобы освятить большое
новое зернохранилище. Я сказал Мессалине, что вернусь только на следующее
утро. Она выразила желание поехать со мной, и я приказал подать нам коляску;
но в последний момент у нее как всегда разболелась голова и она была
вынуждена остаться. Это обмануло мои надежды, но планы менять было поздно,
поскольку в Остии меня уже ожидали местные власти и я обещал принести
жертвоприношения в храме Августа: с тех самых пор, как я вышел из себя,
рассердившись на жителей Остии за то, что они не приняли меня должным
образом, я тщательно следил за тем, чтобы не оскорбить их чувств.
Вскоре после полудня, когда я направлялся в храм для жертвоприношения,
Эвод, один из моих вольноотпущенников, протянул мне записку. В его
обязанности входило избавлять меня от лишних прошений. Все бумаги подавались
ему, и если он считал ту или иную из них бессмысленной, незначительной и не
заслуживающей моего внимания, меня ими не беспокоили. Просто удивительно,
какую кучу глупостей пишут люди в прошениях. Эвод сказал:
— Прости, цезарь, но я тут ничего не понимаю. Мне передала это
какая-то женщина. Ты не откажешься взять на себя труд прочитать записку?
К моему удивлению, записка была написана по-этрусски — вымерший язык,
которым владели четыре-пять человек, не больше. Она гласила: "Риму и тебе
самому угрожает большая опасность. Немедленно приходи ко мне. Не теряй ни
минуты". Это поразило и напугало меня. Почему по-этрусски? К кому "ко мне"?
Какая опасность? Прошло минуты две, прежде чем я догадался. Конечно же, это
писала Кальпурния, та девушка, вы ее помните, которая жила со мной до моей
женитьбы на Мессалине; я для забавы выучил ее этрусскому в то время, когда
работал над историей Этрурии. Возможно, она писала по-этрусски не только,
чтобы никто, кроме меня, не мог прочесть записку, но и чтобы я сразу
догадался, от кого она. Я спросил Эвода:
— Ты видел эту женщину?
Он сказал, что по обличью она — египтянка, и очень хороша собой, хотя
на лбу у нее оспины. Я тут же узнал Клеопатру, подругу Кальпурнии, делившую
с ней кров.
Я договорился быть в доках сразу же после жертвоприношения, и отложить
встречу было бы по меньшей мере неприлично; все подумали бы, что мне важней
навестить двух проституток, чем заняться имперскими делами. Однако я знал,
что Кальпурния не из тех, кто будет писать по пустякам, и во время
жертвоприношения решил повидаться с ней, чего бы мне это ни стоило. Может
быть, притвориться больным? К счастью, Божественный Август пришел мне на
помощь: внутренности овна, которого я принес ему в жертву, не предвещали
ничего хорошего. Я еще не видел, чтобы у такого прекрасного на вид животного
все внутри напоминало гнилой сыр. Было ясно, что в этот день любое
государственное дело, а тем более столь серьезное, как освящение нового,
величайшего в мире зернохранилища, просто невозможно. Поэтому я попросил
позволить мне перенести церемонию на завтра, и все согласились с тем, что
это самое правильное решение. Я отправился к себе на виллу, сказав, что буду
отдыхать до вечера, но с удовольствием приду на пир, куда я был приглашен,
если он не будет носить официальный характер. Затем велел подать портшез к
задним дверям виллы, и скоро меня уже несли за задернутыми занавесями к
нарядному домику Кальпурнии на холме в пригороде Остии.
Кальпурния приветствовала меня с таким тревожным и горестным
выражением, что я сразу понял: случилось что-то действительно серьезное.
— Говори сразу,-- сказал я.-- В чем дело?
Кальпурния разрыдалась. Я ни разу не видел ее плачущей, если не считать
той ночи, когда по приказу Калигулы меня увели во дворец и она думала, что я
иду на казнь. Она была выдержанная девушка, не манерничала, не ломалась, как
обычная проститутка, и была, как говорится, "надежней римского меча".
— Ты обещаешь, что выслушаешь меня? Да нет, ты мне не поверишь. Ты
велишь меня выпороть и вздернуть на дыбу. Я и сама не хочу ничего говорить.
Но никто не осмеливается на это, значит, должна я. Я обещала Нарциссу и
Палланту. Они были мне хорошими друзьями в прежние дни, когда мы бедствовали
все вместе. Они сказали, ты не поверишь им, и никому другому тоже, но я
сказала, я думаю, мне ты поверишь, ведь однажды, когда ты был в беде, я
доказала свою дружбу. Разве я не отдала тебе все свои сбережения? Разве я
была когда-нибудь жадной, или ревнивой, или нечестной по отношению к тебе?
— Кальпурния, за всю свою жизнь я знал всего трех безупречных женщин,
и я назову их тебе. Одна — это Киприда, еврейская царица, другая — старая
Брисеида, служанка моей матери, и третья — ты. А теперь скажи мне то, что
хочешь сказать.
— Ты не включил в это число Мессалину.
— Само собой разумеется, что она в него входит. Хорошо, четыре
безупречные женщины. И я не думаю, что наношу ей оскорбление, ставя рядом с
восточной царицей, вольноотпущенницей-гречанкой и проституткой из Падуи. Та
безупречность, о которой я говорю, не является прерогативой...
— Если ты включаешь в список Мессалину, вычеркни из него меня,--
прервала она меня, тяжело переводя дыхание.
— Скромничаешь, Кальпурния. Не нужно. Я сказал то, что думал.
— Нет, скромность тут ни при чем.
— Тогда я не понимаю.
— Мне тяжко причинять тебе страдание, Клавдий,-- медленно проговорила
Кальпурния; было видно, что каждое слово дается ей с трудом.-- Но это я и
хотела сказать. Если бы Киприда была типичной восточной царицей, да еще из
рода Ирода — жестокой, честолюбивой, порочной и неразборчивой в средствах,
а Брисеида была типичной служанкой — нечистой на руку, ленивой, подлой,
хорошо умеющей заметать следы, если бы твоя Кальпурния была типичной
проституткой — тщеславной, похотливой, жадной, без каких-либо сдерживающих
моральных правил — и использовала свою красоту для того, чтобы подчинять
мужчин своей воле и губить их... если бы ты составил список самых худших
женщин из всех, кого ты знал, и выбрал нас в качестве удобного примера...
— Что тогда? К чему ты ведешь? Ты говоришь так медленно.
— Тогда, Клавдий, ты по праву мог бы присоединить к нам Мессалину и
сказать, что это само собой разумеется.
— Кто из нас сошел с ума? Я или ты?
— Только не я.
— Тогда объяснись. Что ты имеешь в виду? Чем провинилась моя бедная
Мессалина, что ты вдруг набросилась на нее с такой яростью? Все это очень
странно. Боюсь, Кальпурния, что нашей дружбе настал конец.
— Ты выехал утром из города в семь часов, да?
— Да. Что из того?
— Я выехала в десять. Мы с Клеопатрой ездили за покупками. И я видела
свадьбу. Странное время для свадьбы, не так ли? Ну и веселились они. Все --
пьяные в дым. Там было на что посмотреть. Весь дворец украшен виноградной
лозой, плющом и огромными виноградными гроздьями, всюду бочки с вином и
давильные прессы. Праздник сбора винограда — так это было задумано.
— Какая свадьба? Говори дело.
— Свадьба Мессалины и Силия. Тебя разве не пригласили? Мессалина
плясала и мешала жезлом Вакха вино в самой большой бочке. На ней была одна
короткая туника, вся в винных пятнах, прикрывавшая лишь одну грудь, волосы
распущены. И все же, по сравнению с другими женщинами, она выглядела почти
пристойно. На тех развевались только леопардовые шкуры, так как они были
вакханки. Вакха изображал сам Силий, на голове у него был венок из плюща, на
ногах — котурны. Он казался еще более пьяным, чем Мессалина, мотал головой
в такт музыке и скалил зубы, как Баба.
— Но... но...-- глупо пробормотал я,-- свадьба назначена на десятое. Я
лично должен их сочетать.
— Они и без тебя управляются... Я сразу же пошла во дворец, к
Нарциссу, и когда он увидел меня, он сказал: "Благодарение богам,
Кальпурния, за то, что ты здесь. Ты — единственная, кому он поверит". А
Паллант...
— Но я не верю. Я отказываюсь верить.
Кальпурния хлопнула в ладоши:
— Клеопатра! Нарцисс!
Они вошли в комнату и упали к моим ногам.
— Я правду говорю о свадьбе? Да или нет?
Они подтвердили, что это правда.
— Но я все об этом знаю,-- слабо запротестовал я.-- Это не настоящая
свадьба, друзья. Это шутка, которую придумали мы с Мессалиной. Она не ляжет
с ним в постель в конце церемонии. Это все совершенно невинно.
Нарцисс:
— Силий схватил ее, задрал тунику и принялся обцеловывать с ног до
головы у всех на глазах, а она только смеялась и визжала, а потом понес ее в
брачную опочивальню; они оставались там почти целый час, а потом снова
принялись пить и танцевать. Это тоже кажется тебе невинным, цезарь? Мне --
нет.
Кальпурния:
— И если ты немедленно не станешь действовать, хозяином в Риме будет
Силий. Все, кого я встречала, утверждали, будто Мессалина и Силий поклялись
собственной головой возродить республику и что их поддерживает сенат и
большинство гвардейцев.
— Я должен услышать все. Я не знаю, смеяться мне или плакать. Осыпать
вас золотом или засечь до смерти.
И я услышал от них все, хотя Нарцисс согласился говорить лишь при одном
условии: если я прощу его за то, что он так долго скрывал от меня
преступления Мессалины. Он сказал, что, когда ему впервые стало все
известно, он решил избавить меня от горечи разочарования — я был так
счастлив в своем неведении,-- пока Мессалина не делает ничего, что подвергло
бы опасности мою жизнь или угрожало империи. Он надеялся, что она
возвратится на стезю добродетели или что все обнаружится само собой. Но
время шло, Мессалина вела себя все более беспутно, и рассказать мне о ней
становилось все трудней. По правде говоря, он не мог поверить, чтобы я не
знал того, что знал весь Рим, и все провинции, если уж на то пошло, и даже
наши враги за границей. Казалось невозможным, чтобы на протяжении целых
девяти лет до меня не дошли слухи об ее оргиях, поражающих всех своим
бесстыдством.
Клеопатра рассказала самую, пожалуй, ужасную, хотя и смешную историю. В
то время, как я был в Британии, Мессалина отправила вызов в гильдию
проституток, где просила избрать среди них чемпионку, которая сможет
померяться с ней силами во дворце: интересно, кто из них двоих доведет за
ночь до изнеможения большее число доблестных партнеров. Гильдия прислала
известную всем сицилианку по прозвищу Сцилла, названную так в честь
чудовища, жившего в Мессинском проливе. Когда наступил рассвет, Сцилла была
вынуждена признать свое поражение на двадцать пятом партнере, но Мессалина
продолжала, из чистой бравады, пока солнце не поднялось высоко на небо. Что
еще хуже, почти вся римская знать была приглашена на это состязание, и
многие мужчины приняли в нем участие, а три или четыре женщины поддались
уговорам Мессалины последовать ее примеру.
Я рыдал, обхватив голову руками, как Август каких-то пятьдесят лет
назад, когда он услышал из уст своих внуков Гая и Луция примерно такую же
историю об их матери Юлии; и, повторив слово в слово, слова Августа, я
сказал, что никогда не слышал и намека на это, что не питал ни малейшего
подозрения и считал Мессалину самой добродетельной женщиной в Риме. Мне
захотелось, подобно Августу, запереться в своей комнате и никого не видеть.
Но мне это не удастся. В голове у меня, не переставая, нелепо барабанили две
строчки из музыкальной комедии — я забыл ее название,-- которую показывала
труппа Мнестера несколько дней назад:
Обычная история, печальна и смешна,
Когда у мужа-старика распутница жена.
Я сказал Нарциссу:
— Во время первых гладиаторских игр, которые я видел (я был
распорядителем совместно с Германиком) — ты их помнишь, это были игры в
честь моего отца,-- испанцу гладиатору отрубили руку, в которой он держал
щит, у самого плеча. Он был близко от меня, и я хорошо разглядел его лицо. У
него сделался такой глупый вид, когда он понял, что произошло. А весь
амфитеатр хохотал до упаду. Мне тоже показалось это забавным, да простят
меня боги.
ГЛАВА XXIX
Тут в комнату вошел Ксенофонт и заставил меня выпить какой-то целебный
отвар,-- я был на грани обморока,-- и уже не оставлял меня своим попечением.
Я не знаю точно, какое он дал мне снадобье, но голова у меня сразу
прояснилась, вернулось самообладание, я почувствовал полную отрешенность от
всего вокруг. Казалось, я попираю ногами облака, как бог. Оно подействовало
также на мое зрение, так что я видел Нарцисса, Кальпурнию и Палланта не
рядом, а в двадцати шагах от себя.
— Пошлите за Турранием и Лусием Гетой.
Турраний был назначен управляющим складами после смерти Каллона, а
Гета, как я уже говорил, командовал гвардией совместно с Криспином.
Заверив обоих, что они не будут наказаны, если скажут правду, я подверг
их допросу. Они подтвердили все, сказанное мне Нарциссом, Кальпурнией и
Клеопатрой, и добавили много чего другого. Когда я попросил Гету честно
объяснить, почему он не доложил мне об этом раньше, он сказал:
— Разреши напомнить тебе, цезарь, поговорку, которая так часто бывает
у тебя на устах: "Своя рубашка ближе к телу". Чем кончилась попытка моего
предшественника Юста довести до твоего сведения, что делается в том крыле
дворца, где живет твоя жена?
Турраний на тот же вопрос ответил, напомнив мне, что, когда не так
давно он набрался храбрости прийти ко мне с жалобой на Мессалину, отдавшую
приказание незаконно конфисковать общественное имущество — базальтовые
глыбы, предназначенные для ремонта Бычьего рынка,-- чтобы использовать их,
как оказалось, для постройки новой колоннады в Лукулловых садах, я очень
рассердился и велел никогда впредь не ставить под сомнение ни один ее приказ
и поступок — все, что она делает, делается по моей просьбе и настоянию или
по крайней мере с моего полного согласия. Я сказал ему тогда, что, если в
будущем у него будут претензии к госпоже Мессалине, пусть он обращается с
ними к ней самой. Турраний был прав. Именно это я и сказал ему.
Все время, пока я расспрашивал Гету и Туррания, Кальпурния, стоявшая в
глубине комнаты, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и, наконец поймав
мой взгляд, умоляюще посмотрела на меня. Я понял, что ей нужно сказать
что-то наедине. Я тут же всех удалил, и она проговорила мягко, но очень
серьезно:
— Милый, ты ничего не добьешься, вновь и вновь задавая один и тот же
вопрос разным людям. Это никуда тебя не приведет. Неужели не ясно: все они
боялись тебе о ней сказать, с одной стороны, потому что знали, как ты любишь
Мессалину и как доверяешь ей, с другой, и это главное, потому что ты --
император. Тебе не повезло, но и сам ты вел себя очень глупо, и сейчас нужно
сделать все, чтобы исправить положение. Если ты не начнешь немедленно
действовать, ты всем нам подпишешь смертный приговор. Дорога каждая минута.
Тебе надо не мешкая отправиться в лагерь гвардейцев и отдаться под защиту
всех верных полков, которые там есть; не думаю, что они покинут тебя ради
Мессалины и Силия. Может быть, найдется один-два полковника или капитана,
которых они подкупили, но рядовые преданы тебе. Сразу же пошли в Рим
верховых гонцов, пусть объявят повсюду, что ты возвращаешься в город, чтобы
отомстить Силию и своей жене. Отправь ордера на арест всех, кто был на
свадьбе. Возможно, этого хватит, чтобы подавить бунт в зародыше. Все они
будут слишком пьяны, чтобы сделать что-нибудь опасное. Но не теряй времени.
— Да,-- сказал я,-- не буду.
Я снова позвал Нарцисса.
— Ты доверяешь Гете?
— Честно говоря, цезарь, не очень.
— А тем двум ротным, что пришли с ним?
— Им — да, но они глупы.
— Криспин отдыхает в Байях, кого же поставить командующим гвардией,
если Гете нельзя доверять?
— Если бы Кальпурния была мужчиной, я бы сказал: Кальпурнию. Но,
поскольку она женщина, что ж, на безрыбье и рак рыба: придется поставить
меня. Спору нет, я всего лишь вольноотпущенник, но гвардейские офицеры знают
и любят меня, и командовать я буду только один-единственный день.
— Прекрасно, Нарцисс, мой однодневный генерал. Скажи Гете, что доктора
велели ему лежать в постели до завтрашнего дня. Дай мне перо и пергамент.
Подожди. Какое сегодня число? Пятое сентября? Вот твои полномочия. Покажи их
ротным и отправь их с солдатами в Рим арестовать всех, кто был на свадьбе.
Но предупреди: никакого физического насилия, разве что при самозащите.
Сообщи гвардейцам, что я уже в пути и что их верность, в которой я не
сомневаюсь, не останется без награды.
От Остии до Рима восемнадцать миль, но гвардейцы преодолели это
расстояние за полтора часа, воспользовавшись быстроходными двуколками.
Оказалось, что, когда они прибыли, гости уже стали расходиться. Причиной
тому был всадник по имени Веттий Валент, бывший любовник Мессалины (пока не
появился на сцене Силий), до сих пор пользующийся ее благосклонностью.
Пирушка достигла той стадии, когда винные пары начинают постепенно
рассеиваться и, как это обычно бывает, хмельное веселье понемногу уступает
место усталости и смущению. Сейчас все глаза были устремлены на Веттия
Валента: он обнимал ствол огромного вечнозеленого дуба, растущего возле
дома, и разговаривал с воображаемой дриадой внутри. Дриада, по-видимому,
влюбилась в него и шепотом, не слышным никому, кроме Веттия, приглашала его
на свидание на верхушке дуба. Хоть и не сразу, он согласился присоединиться
к ней и заставил приятелей построить живую пирамиду, чтобы он смог добраться
до первой большой ветви. Два раза пирамида разваливалась под аккомпанемент
визга и хохота, но Веттий не отступал и при третьей попытке сел на ветку
верхом. Отсюда он принялся невзирая на опасность медленно подниматься к
верхушке, пока, достигнув ее, не скрылся в густой листве. Все стояли, задрав
головы, гадая, что теперь произойдет. Любопытство разгоралось все сильней,
так как Веттий был известный шутник. Скоро сверху послышались страстные
вздохи и стоны дриады и собственные его смачные поцелуи. Затем наступила
тишина; зрители принялись взывать;
— Веттий, Веттий, что ты там делаешь?
— Рассматриваю наш мир. Отсюда так хорошо все видно. Дриада сидит у
меня на коленях и показывает мне интересные места, поэтому не мешайте нам.
Да, конечно, это здание сената, я и сам это знаю, глупышка! А это Колчестер!
Быть не может, ты ошибаешься. Разве с этого дерева виден Колчестер? Ты
хочешь сказать: лагерь гвардейцев. Да нет, клянусь небом, это действительно
Колчестер. Вот название, написанное на доске для объявлений, а вот синелицые
британцы, бродящие вокруг. Но что это? Что они делают? Нет, я не верю своим
глазам. Что?! Поклоняются Богу Клавдию?
А затем, имитируя мой голос:
— "Почему, однако, я хочу знать почему? Больше некому поклоняться?
Может быть, другие боги отказались пересечь пролив? Я их не виню. Меня
самого чуть не вывернуло наизнанку, когда я его пересекал".
Все слушали, как завороженные. Когда он опять замолк, все закричали:
— Веттий, Веттий, а сейчас ты что делаешь?
Он ответил снова моим голосом:
— "Прежде всего, если я не захочу отвечать, то и не буду. Кто может
меня заставить? Я в своих поступках волен, не так ли? Сказать по правде, я
самый вольный человек в Риме".
— О, скажи нам, Веттий.
— Взгляните! Взгляните! Тысяча змей и фурий! Пусти меня, дриада,
сейчас же отпусти. Нет, нет, в другой раз. Не могу сейчас задерживаться
из-за этого. Мне надо вниз. Руки прочь, дриада!
— Что случилось, Веттий?
— Спасайтесь, кто может. Я увидел ужасное зрелище. Нет, погодите.
Трог, Прокул, сперва помогите мне слезть! Остальные бегите!
— Что? Что?!
— К нам сюда несется от Остии страшный ураган! Спасайся, кто может!
И толпа бросилась врассыпную. Со смехом и визгом — жених и невеста
впереди — они выбежали из сада на улицу за несколько секунд до того, как
мои солдаты подскакали к воротам. Мессалина благополучно скрылась, так же
как Силий, но солдаты без труда арестовали около двухсот гостей разом, а
затем подобрали поодиночке еще человек пятьдесят, которые брели, спотыкаясь,
домой. С Мессалиной осталось всего три провожатых. Сперва их было больше
двадцати, но, как только раздался крик, что идут гвардейцы, почти все
покинули ее. Пробравшись пешком по улицам города, Мессалина достигла наконец
садов Лукулла. К этому времени она уже немного протрезвела и решила, что ей
нужно немедленно отправиться в Остию и вновь испробовать на мне свои чары --
до сих пор ей всегда удавалось меня провести,-- а также взять с собой детей
для подкрепления. Она все еще была босиком, в запятнанной вином тунике и,
когда она бежала по улицам города, вслед ей неслись улюлюкание и свист. Она
послала во дворец служанку за детьми, сандалиями, драгоценностями и чистым
платьем. Силия Мессалина бросила при первом признаке опасности, что яснее
ясного свидетельствует о том, чего стоила их любовь. Мессалина была готова
пожертвовать им, чтобы отвратить мой гнев от себя, а Силий отправился на
рыночную площадь и занял свое место судьи, словно ничего не произошло. Он
был все еще очень пьян и воображал, будто сможет доказать свою
непричастность ко всему этому делу; когда ротный подошел, чтобы его
арестовать, Силий заявил, что он занят, и вообще, чего им надо? В ответ на
него надели наручники и отвели в лагерь гвардейцев.
Тем временем ко мне присоединился Вителлий и Кецина (мой коллега во
время второго консульства), которые сопровождали меня в Остию и после
жертвоприношения отправились навестить друзей в другой части городка. Я
коротко сообщил им о случившемся и сказал, что немедленно возвращаюсь в Рим;
я надеюсь, что они поддержат меня и засвидетельствуют то, с каким
беспристрастием я буду карать виновных, независимо от их ранга и
общественного положения. Олимпийское спокойствие, вызванное снадобьем
Ксенофонта, по-прежнему не покидало меня. Я говорил хладнокровно, свободно
и, думаю, разумно. Сперва Вителлий и Кецина ничего мне не ответили, лишь
одним своим видом высказывая удивление и тревогу. Когда я спросил их, что
они думают об этом, Вителлий по-прежнему ограничивался восклицаниями,
выражающими ужас и изумление, вроде: "Они действительно так тебе сказали? О,
не ужасно ли это?! Какое низкое предательство!" Кецина следовал его примеру.
Подали парадную карету, и тут Нарцисс, которому я поручил написать
обвинительное заключение против Мессалины и который был занят тем, что
опрашивал наш персонал, чтобы пополнить список ее любовников, показал себя
храбрым человеком и верным слугой.
— Цезарь, сообщи, пожалуйста, своим благородным друзьям, какова моя
должность на сегодняшний день, и разреши сесть рядом с тобой. До тех пор,
пока сиятельные отцы Вителлий и Кецина не выскажут честно, что они думают,
вместо того чтобы произносить фразы, которые можно истолковать и как
осуждение твоей жены, и как осуждение тех, кто ее обвиняет, мой долг
командующего гвардией оставаться возле тебя.
Я рад, что он поехал с нами. По пути в город я принялся рассказывать
Вителлию о милых повадках Мессалины, о том, как я любил ее и как низко она
меня обманула. Он глубоко вздохнул и сказал:
— Нужно быть каменным, чтобы устоять перед такой красотой.
Я заговорил о детях, и Кецина с Вителлием опять дружно вздохнули:
— Бедные, бедные детки! Нельзя, чтобы они страдали.
Но ближе всего к тому, что они действительно думали, было восклицание
Вителлия:
— Для того, кто, подобно мне, смотрел на Мессалину с нежностью, кто
восхищался ею, почти невозможно поверить этим грязным обвинениям, пусть
тысяча достойных доверия свидетелей клянется, что они соответствуют истине.
И слова согласия, сорвавшиеся с губ Кецины:
— О, в каком порочном, каком печальном мире мы живем!
Их ждал неприятный сюрприз. Мы увидели в полутьме две повозки,
приближающиеся к нам. Впереди ехала карета, в которую были запряжены белые
лошади; в ней сидела Вибидия, самая старая — ей было восемьдесят пять лет
— и почтенная из весталок и мой большой друг. За ней следовала повозка с
нарисованной на ней большой желтой буквой "L" — одна из тех повозок из
Лукулловых садов, на которых там возят землю и мусор. В ней были Мессалина и
дети. Нарцисс оценил ситуацию с первого взгляда — у него глаза лучше моих
— и остановил лошадей.
— К тебе едет весталка Вибидия, цезарь,-- сказал он.-- Без сомнения,
она будет умолять тебя простить Мессалину. Вибидия премилая старушка, и я о
ней самого высокого мнения, но, ради всего святого, не давай ей опрометчивых
обещаний. Не забывай, как Мессалина чудовищно с тобой обошлась, не забывай,
что она и Силий — предатели Рима. Будь любезен с Вибидией, это само собой,
но ничего ей не открывай. Вот обвинительный лист, просмотри его, прочитай
имена. Погляди на одиннадцатый номер — Мнестер. И ты это простишь? А
Кэсонин, как насчет него? Что можно думать о женщине, которая способна
забавляться с такой тварью?
Я взял пергамент у него из рук. Выходя из кареты, он шепнул что-то на
ухо Вителлию; я не знаю что, но этого оказалось достаточно, чтобы Вителлий
ни разу не открыл рта. Пока я читал при свете фонаря обвинительный список,
Нарцисс побежал по дороге навстречу Вибидии и Мессалине, которые тоже сошли
на землю и направлялись к нам. Мессалина была сравнительно трезва и позвала
меня издали нежным голосом:
— Привет, Клавдий! Я такая глупая девчонка! Ты просто не поверишь, что
я такое натворила.
В кои веки моя глухота сослужила мне хорошую службу. Я не узнал ее
голос и не расслышал слова. Нарцисс вежливо приветствовал Вибидию, но не дал
Мессалине сделать больше ни шага. Мессалина осыпала его проклятиями, плевала
ему в лицо, попробовала увернуться и проскочить мимо, но Нарцисс...
