Генрик Сенкевич. Камо грядеши
страница №2
... на рукоплескания, ни на воздушные поцелуи,посылаемые со всех сторон, он рассказывал Марку о деле Педания, насмехаясь
над изменчивостью уличного сброда, который на следующий день после бурного
возмущения аплодировал Нерону, ехавшему в храм Юпитера Статора.* Перед
книжной лавкой Авирна Петроний велел остановиться - выйдя из носилок, он
купил красивую рукопись и вручил ее Виницию.
_______________
* Этот храм был расположен на склоне Палатинского холма, где, по
преданию, основатель Рима Ромул взмолился к Юпитеру, прося его
остановить бежавшее от неприятеля римское войско ("Статор" -
по-латыни "Остановитель").
- Это тебе подарок, - сказал он.
- Благодарю, - ответил Виниций. И, взглянув на название, спросил: -
"Сатирикон"? Что-то новое. Чье произведение?
- Мое. Но я не желаю подвергнуться ни участи Руфина,* чью историю я
собирался тебе рассказать, ни участи Вейентона, - поэтому никто об этом не
знает, и ты никому не проговорись.
_______________
* Имеется в виду римский всадник Виниций Руфин, изгнанный в 61
г. за подделку завещания.
- Ты сказал, что не пишешь стихов, - заметил Виниций, заглядывая в
середину рукописи, - а тут, как я вижу, проза густо ими усеяна.
- Когда будешь читать, обрати внимание на пир Тримальхиона*. Что ж до
стихов, они мне опротивели с того времени, как Нерон стал писать эпическую
поэму. Ты знаешь, Вителлий, чтобы облегчить себе желудок, пользуется
палочками из слоновой кости, засовывая их себе в глотку, другие применяют
перья фламинго, смоченные в оливковом масле или в отваре чабреца, - я же
читаю стихи Нерона, и действие их мгновенное. Потом я могу хвалить их -
коль не с чистой совестью, то с чистым желудком.
_______________
* Т р и м а л ь х и о н - персонаж из "Сатирикона" Петрония, тип
самовлюбленного богача.
Сказав это, он опять остановил носилки у лавки ювелира Идомена и,
договорись насчет гемм, велел нести себя прямо к Авлу.
- По дороге расскажу тебе историю Руфина как пример того, к чему
приводит авторское тщеславие, - сказал он.
Но Петроний не успел приступить к рассказу, как они свернули на улицу
Патрициев и вскоре оказались у дома Авла. Молодой мускулистый привратник
открыл им дверь в остий - первую прихожую, - над дверью висела клетка с
сорокой, верещавшей гостям приветствие "Salve"*.
_______________
* Здравствуй! (Лат.)
Проходя из этой первой прихожей в атрий, Виниций сказал:
- Ты заметил, что привратник здесь без цепи?
- Странный дом, - вполголоса ответил Петроний. - Наверно, тебе
известно, что Помпонию Грецину* подозревали в приверженности восточному
суеверию, состоящему в почитании какого-то Хрестоса. Удружила ей, говорят,
Криспинилла**, которая не может простить Помпонии, что ей хватило одного
мужа на всю жизнь. Унивира***!.. Да в Риме легче найти миску рыжиков из
Норика****! Ее судили домашним судом.
_______________
* Об этом сообщает Тацит ("Анналы", XIII, 32), не указывая,
правда, в каком именно "суеверии" обвиняли Помпонию.
** К р и с п и н и л л а К а л ь в и я - богатая матрона,
устраивавшая для Нерона оргии.
*** У н и в и р а - "одномужница" (лат.).
**** Н о р и к - римская провинция на территории совр. Австрии.
- Ты прав, дом странный. Немного погодя расскажу тебе, что я тут
слышал и видел.
Тем временем они пришли в атрий. Распоряжавшийся здесь раб,
называемый "атриенсис"*, послал номенклатора, чтобы тот известил о приходе
гостей, а другие рабы подали, им кресла и скамеечки для ног. Петроний,
который прежде думал, что в этом строгом доме царит вечное уныние, и
потому никогда здесь не бывал, осматривался с известным удивлением и даже
недоумением - атрий производил впечатление скорее радостное. Через большое
отверстие в потолке лился сноп яркого света, рассыпаясь в фонтане тысячами
искр. Квадратный бассейн с фонтаном в центре, называвшийся "имплувий", был
предназначен для дождевой воды, падавшей в ненастье через отверстие в
крыше, и обсажен анемонами и лилиями. В этом доме, видимо, особенно любили
лилии, их было множество - и белых, и красных; обильно росли также
сапфировые ирисы, чьи нежные лепестки серебрились от водяной пыли. Среди
скрывавшего горшки с лилиями влажного мха и пышных листьев виднелись
бронзовые статуэтки детей и водяных птиц. На одном углу бассейна отлитая
также из бронзы лань склоняла позеленевшую от влаги голову к воде, как бы
желая напиться. Пол в атрии был мозаичный, стены, частью облицованные
красным мрамором, частью расписанные изображениями деревьев, рыб, птиц и
грифов, радовали глаз гармоничной игрой красок. Косяки дверей в боковые
комнаты были украшены черепахой и даже слоновой костью, в простенках
стояли статуи предков Авла. Везде ощущалось мирное довольство, чуждающееся
роскоши, исполненное благородства и уверенности в себе.
_______________
* А т р и е н с и с - раб, смотритель дома, кастелян.
Петроний, чье жилище было украшено гораздо более пышно и изысканно,
не мог, однако, найти здесь ни одного предмета, который оскорблял бы его
вкус; этой мыслью он тут же поделился с Виницием, но вот раб-веларий*
отодвинул завесу, отделявшую атрий от таблиния**, и в глубине дома
показался спешивший к гостям Авл.
_______________
* В е л а р и й - раб, раздвигавший занавеси.
** Т а б л и н и й - галерея, крытая терраса.
Это был человек, достигший вечерней поры жизни, но еще крепкий, с
убеленной серебром головою и энергичным, быть может, несколько
коротковатым лицом, в котором зато было что-то напоминавшее орла. Сейчас
оно выражало удивление, даже беспокойство, вызванное неожиданным приходом
Неронова друга, сотрапезника и наперсника.
Петроний был человек достаточно светский и наблюдательный, чтобы
сразу это заметить, и после первых приветствий он со всем присущим ему
красноречием и непринужденностью объяснил, что явился поблагодарить за
заботу, которой окружили в этом доме сына его сестры, и что благодарность
- единственный повод его прихода, на который он отважился, памятуя о
давнем знакомстве с Авлом.
Авл со своей стороны уверил, что рад видеть такого гостя, а что до
благодарности, то, мол, сам он преисполнен этого чувства, хотя о причине
Петроний, наверно, и не догадывается.
Петроний и впрямь не догадывался. Напрасно он, подняв свои орехового
цвета глаза к потолку, пытался припомнить хоть самую малую услугу,
когда-либо им оказанную Авлу или кому другому. Ни одной не мог вспомнить,
разве что ту, которую собирался оказать Виницию. О, разумеется, нечто
подобное могло случиться помимо его воли, но только помимо воли.
- Я сердечно люблю и высоко ценю Веспасиана, - молвил Авл, - а ты
спас ему жизнь, когда однажды, на свое несчастье, он заснул, слушая стихи
императора.
- Напротив, то было его счастье, - возразил Петроний, - ибо он их не
слышал, но не стану спорить, что оно могло закончиться несчастьем.
Меднобородый так и рвался послать к нему центуриона с дружеским советом
вскрыть себе вены.
- А ты, Петроний, тогда его высмеял.
- Да, верно, а точнее, наоборот, ему польстил: я сказал, что, ежели
Орфей* умел песнею усыплять диких зверей, триумф Нерона не меньше, раз он
сумел усыпить Веспасиана. Агенобарба можно порицать, но при условии, чтобы
в малом порицании заключалась большая лесть. Наша всемилостивейшая
Августа, Поппея, превосходно это понимает.
_______________
* О р ф е й - в греческой мифологии знаменитый певец и музыкант,
магическое искусство которого покоряло даже животных и растения.
- К сожалению, такие ныне времена, - сказал Авл. - У меня недостает
двух передних зубов, они выбиты камнем, брошенным рукою бритта, и с тех
пор я говорю с присвистом, но в Британии я провел счастливейшие дни своей
жизни...
- Потому что победоносные, - вставил Виниций.
Но тут Петроний, испугавшись, как бы старый полководец не пустился
рассказывать о прошлых войнах, переменил тему. Вот, говорят, в
окрестностях Пренесты* крестьяне нашли мертвого волчонка о двух головах, а
во время недавней грозы был разрушен громом угол храма Луны - дело
неслыханное в такую позднюю осеннюю пору. Некий Котта, сообщив ему об
этом, прибавил, что жрецы храма предсказывают по сей причине падение
города или, по крайней мере, разрушение какого-либо большого здания, что
можно предотвратить лишь чрезвычайными жертвоприношениями.
_______________
* П р е н е с т а - древний город Лация в 30 км к востоку от
Рима.
Выслушав эту новость, Авл сказал, что, по его мнению, такими
приметами пренебрегать нельзя. Боги, возможно, разгневаны неслыханными
злодеяниями, и в этом нет ничего удивительного, стало быть,
умилостивляющие жертвы вполне уместны.
- Твой-то дом, Плавтий, не слишком велик, - отвечал на это Петроний,
- хотя живет в нем великий человек; мой же дом, конечно, слишком велик для
такого плохого хозяина, как я, но он тоже мал. Если же дело идет о
разрушении какого-то очень большого здания, вроде Проходного Дома,* то
стоит ли нам приносить жертвы, чтобы предотвратить его падение?
_______________
* П р о х о д н о й д о м - название дворца Нерона на Палатине
и Эсквилине до пожара 64 г. (после восстановления - Золотой дворец);
дворец этот отличался огромными размерами и походил скорее на
небольшой город.
Плавтий на этот вопрос не ответил, и его осторожность слегка задела
Петрония - хотя ему несвойственно было различать между злом и добром, он
доносчиком никогда не был, и с ним можно было разговаривать вполне
свободно. Снова переменив тему, он стал хвалить жилище Плавтия и заметный
во всем убранстве хороший вкус.
- Дом этот старый, - сказал Плавтий, - и я ничего в нем не менял с
той поры, как унаследовал его.
После того как отодвинули завесу, отделявшую атрий от таблиния, дом
был виден во всю длину - через таблиний, через расположенный за ним
перистиль* и следовавшую далее залу, или экус, взору открывался вид сада,
как светлая картина в темной раме. Оттуда в атрий доносился веселый
детский смех.
_______________
* П е р и с т и л ь - внутренний двор, обнесенный колоннадой.
- Ах, доблестный вождь, - сказал Петроний, - разреши нам послушать
вблизи этот искренний смех, который ныне так редок.
- С удовольствием, - ответил, вставая, Плавтий. - Там играют в мяч
сын мой Авл и Лигия. Что ж до смеха, Петроний, мне кажется, у тебя вся
жизнь проходит в нем.
- Жизнь достойна смеха, вот я и смеюсь, - отвечал Петроний, - но у
вас тут смех звучит по-другому.
- Кроме того, - прибавил Виниций, - Петроний не то чтобы смеется
целые дни, скорее он смеется целые ночи.
Так беседуя, они прошли по дому в сад, где Лигия и маленький Авл
играли мячами, а предназначенные для этой игры рабы-сферисты подбирали
мячи с земли и подавали играющим. Петроний окинул Лигию быстрым
внимательным взглядом, маленький Авл, увидев Виниция, подбежал с ним
поздороваться, а тот склонил голову, проходя мимо прелестной девушки,
которая стояла с мячом в руке разрумянившаяся, слегка запыхавшаяся, с
рассыпавшимися по плечам волосами.
Но так как в садовом триклинии, затененном плющом, виноградом и
каприфолией, сидела Помпония Грецина, гости направились поздороваться с
нею. Хотя Петроний прежде не бывал у Плавтия, жену его он знал - встречал
ее у Антистии, дочери Рубеллия Плавта, и в доме Сенеки, и у Поллиона.* И
все же ее грустное, но спокойное лицо, исполненная благородства осанка,
движения, речь вызвали в нем чувство невольного удивления. Весь облик
Помпонии настолько противоречил его понятиям о женщинах, что этот человек,
славившийся в Риме своей испорченностью и самоуверенностью, питал к
Помпонии известное уважение и даже иногда в ее присутствии терял привычную
невозмутимость. Вот и теперь, принося ей благодарность за заботу о
Виниции, он как бы нехотя то и дело вставлял обращение "домина"**, которое
не приходило ему на ум, когда он говорил, например, с Кальвией
Криспиниллой, со Скрибонией, с Валерией, Солиной и другими знатными
женщинами. После приветствий и изъявлений благодарности Петроний перешел к
упрекам - он укорял Помпонию, что она так редко показывается на людях, ее
не встретишь ни в цирке, ни в амфитеатре, на что она, положив руку на руки
мужа, спокойно ему отвечала:
- Мы стареем и оба все больше ценим домашнюю тишину.
_______________
* Скорее всего, Анний Поллион, друг Клавдия Сенециона.
** Д о м и н а - госпожа (лат.).
Петроний хотел что-то возразить, но Авл Плавтий, говоря, как всегда,
с легким присвистом, дополнил слова жены:
- И чувствуем себя все более чужими среди людей, которые даже наших
римских богов называют греческими именами.
- Боги с некоторых пор стали чисто риторическими фигурами, - небрежно
возразил Петроний, - а поскольку риторике нас обучали греки, мне самому,
например, легче произнести "Гера", чем "Юнона".
При этих словах он взглянул на Помпонию, как бы давая понять, что в
ее присутствии никакое другое божество не могло прийти ему на память, а
затем принялся оспаривать то, что она говорила о старости.
- О, конечно, люди быстро стареют, но это относится к тем, кто ведет
совершенно иной образ жизни; кроме того, есть лица, о которых Сатурн
словно бы забывает.
Это было сказано даже с долей искренности - Помпония Грецина, хотя и
достигла послеполуденной поры жизни, сохранила необычайно свежий цвет
лица, черты которого были мелки и изящны, и, несмотря на темную одежду,
степенную осанку и грустный вид, производила временами впечатление совсем
молодой женщины.
Между тем маленький Авл, подружившийся с Виницием, когда тот жил у
них в доме, стал просить юношу поиграть в мяч. Вслед за мальчиком вошла в
триклиний и Лигия. Под сенью плюща, с трепетными бликами света на лице,
она теперь показалась Петронию красивее, чем при первом взгляде, и
действительно напоминающей нимфу. Он встал, склонил перед нею голову и
вместо обычных приветствий - а он ведь еще не сказал ей ни слова -
обратился к ней со стихами, которыми Одиссей приветствовал Навсикаю*:
_______________
* Н а в с и к а я - в греческой мифологии дочь царя феаков
Алкиноя, оказавшая помощь Одиссею, выброшенному бурей на остров
феаков.
Руки, богиня иль смертная дева, к тебе простираю,
Если одна из богинь ты, владычиц пространного неба,
То с Артемидою только, великою дочерью Зевса,
Можешь сходна быть лица красотою и станом высоким;
Если ж одна ты из смертных, под властью судьбины живущих,
То несказанно блаженны отец твои и мать, и блаженны
Братья твои...*
_______________
* Г о м е р. Одиссея, VI, 149 - 155 (перев. В. Жуковского).
Даже Помпонии нравилась изысканная учтивость этого светского
человека. Что ж до Лигии, та слушала его в смущении и, краснея, не смела
поднять глаза. Но вот в уголках ее рта дрогнула шаловливая улыбка, на лице
отразилась борьба между девической стыдливостью и желанием ответить - и,
видимо, это желание победило: глянув в упор на Петрония, она ответила ему
словами Навсикаи, произнеся их единым духом, будто заученный урок:
Странник, конечно, твой род знаменит: ты, я вижу, разумен.
После чего, быстро повернувшись, упорхнула, точно спугнутая птица.
Теперь пришел черед Петрония удивляться - он не ожидал услышать
Гомеровы стихи из уст девушки, которая, как он узнал от Виниция, была
родом из варварского племени. Он вопросительно посмотрел на Помпонию, но
та, не заметив его взгляда, ничего не сказала - в эту минуту она,
улыбаясь, смотрела на сиявшее гордостью лицо Авла.
Гордость эту Авл и не пытался скрыть. Он был привязан к Лигии, как к
родной дочери, и вдобавок, несмотря на свои древнеримские предрассудки,
побуждавшие его метать громы и молнии против греческого влияния и его
распространения в Риме, греческий язык был в его глазах признаком высшей
светской утонченности. Сам Авл так и не овладел им, о чем втайне
сокрушался, и теперь ему было приятно, что знатному гостю, да кстати и
писателю, видимо считавшему его дом чуть ли не варварским, ответили на
языке Гомера и его стихами.
- У нас в доме есть учитель-грек, - сказал он, обращаясь к Петронию,
- он учит нашего мальчика, а девушка слушает. Она еще воробышек, но милый
воробышек, и мы оба к ней привыкли.
Петроний смотрел сквозь переплетение плюща и каприфолии на игравшую в
саду юную тройку. Виниций сбросил тогу и в одной тунике подбрасывал мяч, а
стоявшая напротив него с поднятыми руками Лигия старалась мяч поймать. При
первом взгляде девушка не произвела на Петрония большого впечатления. Она
показалась ему слишком худощавой. Но, приглядевшись в триклинии поближе,
он подумал, что, пожалуй, именно такой можно себе представить юную Аврору,
- и как знаток женщин отметил в ней нечто необычное. Он все увидел и все
оценил: и розовое, будто святящееся личико, и свежие, точно для поцелуя
сложенные, губки, и голубые, как морская лазурь, глаза, и алебастровую
белизну лба, и пышные темные волосы, отливающие на извивах янтарем или
коринфской медью, и стройную шею, и божественную линию плеч, и всю ее
гибкую, тонкую фигуру, юную и свежую, как майский день, как только что
распустившийся цветок. В нем пробудился художник и почитатель красоты,
который почувствовал, что к статуе этой девушки можно было бы сделать
надпись "Весна". Тут ему вдруг вспомнилась Хрисотемида, и он едва не
рассмеялся вслух. С золотистой пудрой на волосах, с подведенными черною
краской бровями, она показалась ему такой безнадежно увядшей, какой-то
пожелтевшей, осыпающейся розой. А ведь из-за Хрисотемиды ему завидовал
весь Рим. Затем он вспомнил Поппею - да, всеми восхваляемая Поппея,
подумал он, похожа на бездушную восковую маску. А в этой девушке с фигурой
танагрской статуэтки* дышит не только весна - в ней живет лучезарная
Психея**, светясь в ее розовом теле, как огонь светится в лампе.
_______________
* Город Танагра (вост. часть Средней Греции) был известен как
центр изготовления терракотовых статуэток, отличавшихся замечательной
пластикой.
"Виниций прав, - подумал Петроний, - а моя Хрисотемида стара,
стара... как Троя!"
И, оборотясь к Помпонии Грецине, он указал рукою в сад.
- Теперь я понимаю, домина, - сказал он, - что, имея такую пару, вы
предпочитаете быть дома, чем на пиру в Палатинском дворце или в цирке.
- Да, верно, - ответила Помпония, устремив взгляд на играющих Авла и
Лигию.
А старый полководец начал рассказывать историю девушки и то, что
когда-то слышал от Ателия Гистра о живущем на сумрачном севере народе
лигийцев.
В саду тем временем закончили играть в мяч, и все трое стали
прохаживаться по песчаным дорожкам, выделяясь на темном фоне миртов и
кипарисов наподобие трех белых статуй. Лигия держала маленького Авла за
руку. Немного погуляв, они уселись на скамью у бассейна в центре сада.
Маленький Авл тут же вскочил с места и стал пугать рыбок в прозрачной
воде. Виниций же продолжал разговор, начатый во время прогулки.
- Было так, - говорил он тихо, с дрожью в голосе. - Едва я снял
претексту, меня отправили в азиатский легион. В городе я почти не жил - не
изведал ни жизни, ни любви. Я знаю наизусть кое-что из Анакреонта и
Горация*, но не сумел бы, как Петроний, читать стихи, когда ум от
удивления немеет и неспособен найти собственных слов. Мальчиком ходил я в
школу Музония, который говорил нам: счастье состоит в том, чтобы желать
того, чего желают боги, - и потому зависит от нашей воли. Я же думаю, что
есть другое, большее и более ценное счастье, которое не зависит от воли,
ибо его может дать только любовь. Этого счастья сами боги ищут, вот и я, о
Лигия, до сих пор не знавший любви, подражаю им и также ищу ту, которая
пожелала бы дать мне счастье...
_______________
* А н а к р е о н т (2-я пол. VI в. до н. э.) - греческий
лирический поэт, для творчества которого характерны темы любви и
веселого застолья. Г о р а ц и й Флакк Квинт (65 - 8 до н. э.) -
выдающийся римский поэт.
Он умолк, и некоторое время слышен был только легкий плеск воды, в
которую маленький Авл кидал камешки, пугая рыб. Наконец Виниций снова
заговорил голосом мягким и приглушенным:
- Ты, конечно, знаешь Тита, сына Веспасиана? Говорят, он, едва выйдя
из детского возраста, так полюбил Беренику*, что любовная тоска чуть не
высосала из него жизнь. И я бы сумел так полюбить, о Лигия! Богатство,
слава, власть - все это дым, суета! Богатый встретит еще более богатого,
славного затмит чужая, еще более великая слава, могучего одолеет более
могучий. Но разве сам император или даже кто-либо из богов может
испытывать большее наслаждение, быть счастливее, чем простой смертный в
тот миг, когда у его груди дышит дорогая ему грудь или когда он целует
любимые уста? Ведь любовь делает нас богоравными, о Лигия!
_______________
* Б е р е н и к а - сестра иудейского царя Ирода Агриппы II,
возлюбленная Тита.
А она слушала с тревогой, с изумлением, но также и с упоением, как
слушала бы звуки греческой флейты или кифары. Порою ей чудилось, будто
Виниций поет какую-то дивную песнь, которая льется ей в уши, приводит в
волнение кровь и наполняет сердце томлением, страхом и непонятной
радостью. И еще ей чудилось, будто он говорит то, что было и раньше в ней
самой, только она не могла это выразить. Казалось, он будит в ней что-то
до сих пор спавшее, и в эту минуту туманные сновидения обретают контуры,
все более отчетливые, манящие и притягивающие.
Между тем солнце уже давно передвинулось за Тибр и стояло низко над
Яникулом*. Багряный свет падал на неподвижные кипарисы - им был пронизан
воздух. Лигия подняла свои голубые, словно пробудившиеся от сна глаза на
Виниция, и вдруг, в вечерних этих лучах, склонившийся над нею с мольбой во
взоре, он показался ей прекраснее всех людей, всех греческих и римских
богов, чьи статуи она видала на фронтонах храмов. А он, нежно взяв ее руку
повыше запястья, спрашивал:
- Неужто ты не догадываешься, почему я говорю тебе это?
_______________
* Я н и к у л - холм на правом берегу Тибра, за чертой города.
- Нет! - шепнула она так тихо, что Виниций едва расслышал.
Но он ей не поверил и все сильнее притягивал к себе ее руку - еще
немного, и он привлек бы девушку к своей груди, в которой сердце стучало
как молот от желания, разбуженного этим прелестным существом, и обратился
бы к ней с жгучими словами страсти, если бы на окаймленной миртами дорожке
не показался старик Авл.
- Солнце заходит, - молвил он, приближаясь к ним, - берегитесь
вечерней прохлады и не шутите с Либитиной*!
_______________
* Л и б и т и н а - римская богиня мертвых, смерти и погребения.
- О нет, - возразил Виниций, - я даже тоги не надел и холода не
чувствую.
- Глядите, уже только половина солнечного диска видна из-за холмов, -
отвечал старый воин. - Вот если бы у нас был мягкий климат Сицилии!.. Там
по вечерам народ собирается на рынках, чтобы хоровыми напевами прощаться с
заходящим Фебом.
И, позабыв, что сам только что пугал Либитиной, Авл начал
рассказывать о Сицилии, где у него были поместья и большое, дорогое его
сердцу земледельческое хозяйство. Не преминул он также заметить, что у
него не раз появлялась мысль переехать на Сицилию и там спокойно доживать
век. Зимний иней уже не радует того, кому зима убелила голову. Пока еще
листья с деревьев не осыпались и над городом милостиво улыбается ясное
небо, но, когда виноград пожелтеет, когда в Альбанских горах выпадет снег
и боги нашлют на Кампанию пронзительные ветры, тогда, кто знает, не
переселится ли он всем домом в свое уютное сельское имение.
- Ты бы хотел покинуть Рим, Плавтий? - с внезапной тревогой спросил
Виниций.
- Желание такое у меня есть давно, - ответил Авл, - жизнь там
спокойней и безопасней.
И он снова принялся расхваливать свои сады, стада, окруженный зеленью
дом и поросшие тмином и чабрецом холмы, над которыми жужжат рои пчел. Но
Виниция эти буколические картины не трогали, он думал лишь о том, что
может потерять Лигию, и глядел туда, где сидел Петроний, точно от него
одного ждал спасения.
А Петроний, сидя рядом с Помпонией, любовался видом заходящего
солнца, сада и стоявших у бассейна людей. Их белые одежды на темном фоне
миртов золотились в закатных лучах. Западная часть неба окрасилась в
пурпурные и фиолетовые тона, переливчатые, как опал. Остальная часть
небосвода была сиреневого цвета. Черные силуэты кипарисов вырисовывались
еще отчетливей, чем днем, - в людях, в деревьях, во всем саду воцарился
вечерний покой.
Покой этот поразил Петрония, особенно покой в людях. От лиц Помпонии,
старика Авла, мальчика и Лигии исходило нечто такое, чего он никогда не
видел на тех лицах, которые его окружали каждый день, а вернее, каждую
ночь, - в них были свет, умиротворенность и ясность, видимо, от той жизни,
которую все они здесь вели. И с легким удивлением он подумал, что,
оказывается, могут существовать красота и наслаждение, которых он, вечно
ищущий красоты и наслаждения, не знает. Не в силах скрыть эту мысль, он
сказал Помпонии:
- Я думаю о том, насколько отличается ваш мир от того мира, которым
правит наш Нерон.
Она подняла свое небольшое лицо к закатному небу и ответила с
удивительной простотой:
- Миром правит не Нерон, а бог.
Наступила минута молчания. Вблизи триклиния послышались шаги старого
военачальника, Виниция, Лигии и маленького Авла, но, прежде чем они вошли,
Петроний успел спросить:
- Значит, ты веришь в богов, Помпония?
- Верую в бога единого, справедливого и всемогущего, - отвечала жена
Авла Плавтия.
Глава III
- Она верит в бога единого, всемогущего и справедливого, - повторил
Петроний, уже снова сидя в носилках рядом с Виницием. - Если ее бог
всемогущ, стало быть, он властен над жизнью и смертью; а если он
справедлив, стало быть, ниспосылает смерть правильно. Так почему же
Помпония носит траур по Юлии? Скорбя о Юлии, она ропщет на своего бога.
Сие рассуждение мне надо бы повторить перед нашей меднобородой обезьяной -
полагаю, что в диалектике я не слабее Сократа.* А что касается женщин, я
согласен, что каждая из них обладает тремя или четырьмя душами, но ни у
одной нет души разумной. Пусть себе Помпония рассуждает вместе с Сенекой
или Корнутом** о том, что такое их великий Логос. Пусть себе призывают
тени Ксенофана, Парменида, Зенона и Платона, которые в киммерийских
пределах скучают,*** как чижи в клетке. Совсем о другом хотел я поговорить
с нею и Плавтием. Клянусь священным лоном египетской Исиды! Но скажи я им
так попросту, зачем мы явились, их добродетель, вероятно, зазвенела бы,
как медный щит от удара палкой. И я не решился! Поверишь ли, Виниций, не
решился! Павлины - красивые птицы, да кричат слишком пронзительно. Я
убоялся крика. Но твой выбор я одобряю. Поистине "розовоперстая
Аврора"...**** И знаешь, что еще она мне напомнила? Весну! Причем не нашу
здесь, в Италии, где лишь изредка увидишь яблоню в цвету и где оливковые
рощи все такие же серые, как были зимою, но весну, которую я когда-то
видел в Гельвеции*****, - юную, свежую, ярко-зеленую. Клянусь этой бледной
Селеной******, я тебе не удивляюсь, Марк, но ты должен знать, что влюбился
в Диану******* и что Авл и Помпония готовы тебя растерзать, как некогда
собаки растерзали Актеона.********
_______________
* С о к р а т (ок. 470 - 399 до н. э.) - греческий философ,
учитель Платона. Открытый Сократом метод философствования заключался
в разыскании истины с помощью диалога, беседы двух или нескольких
собеседников. Д и а л е к т и к а в данном случае означает искусство
вести философскую беседу.
** К о р н у т Луций Анней - философ-стоик, вольноотпущенник
Сенеки, учитель поэтов Лукана и Персия; изгнан Нероном в 68 г.
*** К с е н о ф а н (ок. 570 - 478 до н. э.) из Колофона (город
на западном побережье М. Азии), П а р м е н и д (ок. 540 - 480 до н.
э.) и З е н о н (ок. 490 - 430 до н. э.) (оба из г. Элеи в Южной
Италии) - представители т. н. Элейской школы древнегреческой
философии. Элеаты полагали, что истина достижима не чувственным
путем, но лишь с помощью разума; их исходная установка состояла в
утверждении тождества мыслимого и сущего. К и м м е р и й с к и е
п р е д е л ы - по представлениям древних, область на краю света, где
в вечном мраке обитает сказочный народ киммерийцев.
**** "Р о з о в о п е р с т а я А в р о р а" - эпитет богини
зари Эос (римской Авроры); часто встречается в поэмах Гомера.
***** Г е л ь в е ц и я - область на территории современной
Швейцарии.
****** С е л е н а - в греческой мифологии олицетворение луны.
******* Д и а н а - римская богиня растительности,
покровительница охоты, родов, олицетворение луны; тождественна
греческой Артемиде.
******** Согласно мифу, юный охотник Актеон, случайно увидевший
омовение Артемиды, был превращен ею в оленя и разорван собственными
собаками.
Не подымая головы, Виниций с минуту помолчал, потом заговорил
прерывающимся от волнения голосом:
- Я хотел ее и раньше, но теперь хочу еще больше. Когда я взял ее
руку, меня обожгло огнем. Она должна быть моей. Будь я Зевсом, я бы окутал
ее облаком, как он окутал Ио, или дождем на нее пролился, как он - на
Данаю.* Я хочу целовать ее уста до боли! Хочу слышать ее стон в моих
объятиях. Хочу убить Авла и Помпонию, а ее похитить и отнести на руках в
мой дом. Сегодня я не буду спать. Прикажу наказывать какого-нибудь раба и
буду слушать его вопли.
_______________
* В греческой мифологии Ио - дочь аргосского царя Инаха,
возлюбленная Зевса, который явился к ней в виде облака. Даная - дочь
аргосского царя Акрисия, также возлюбленная Зевса. Узнав от оракула,
что ему суждена смерть от руки внука, Акрисий заключил дочь в
подземелье, но Зевс проник туда в виде золотого дождя.
- Успокойся, - молвил Петроний, - у тебя прихоти, достойные плотника
из Субуры.
- Ах, мне все равно. Она должна быть моей. Я обратился к тебе за
помощью, но если ты не найдешь выхода, я сам его найду. Авл считает Лигию
дочерью, почему же мне смотреть на нее как на рабыню? Уж если нет иного
пути, пусть она обовьет пряжей дверь моего дома, смажет ее волчьим жиром и
сядет у моего очага как жена.
- Успокойся, безумный потомок консулов. Не для того тащили мы
варваров на веревках за нашими колесницами, чтобы жениться на их дочерях.
Бойся всего окончательного. Прибегни сперва к простым, пристойным способам
и оставь себе и мне время на размышление. Мне тоже Хрисотемида казалась
дочерью Юпитера, а все же я на ней не женился - как и Нерон не женился на
Акте, хоть ее сделали дочерью царя Аттала.* Успокойся. Подумай о том, что,
коль она захочет ради тебя покинуть дом Авла, они не вправе ее удерживать,
и знай, что не только ты пылаешь, но и в ней Эрос зажег огонь. Я это
видел, а мне ты можешь верить. Имей терпение. Все можно преодолеть, но
сегодня я уже и так слишком много думал, это меня утомило. Зато обещаю
тебе завтра еще поразмыслить о твоей любви, и верь - Петроний не будет
Петронием, если не найдет какого-нибудь выхода.
_______________
* Акта - наложница Нерона. Задумав вступить с ней в брак, Нерон
заставил нескольких сенаторов ложно поклясться, будто она происходит
из пергамского царского рода Атталидов. Сенкевич допускает
неточность, называя Акту "дочерью Аттала", так как последний царь
Пергама (государство на северо-западе М. Азии) по имени Аттал правил
в 139 - 133 гг. до н. э., после чего Пергам стал римской провинцией.
Оба помолчали. Но вот Виниций заговорил уже спокойнее:
- Благодарю тебя, и пусть Фортуна будет к тебе благосклонна.
- А ты будь терпелив.
- Куда ты приказал себя отнести?
- К Хрисотемиде.
- Счастливец, ты владеешь той, которую любишь.
- Я? Знаешь, что меня еще забавляет в Хрисотемиде? То, что она
изменяет мне с моим же вольноотпущенником, лютнистом Теоклом, и думает,
что я этого не вижу. Когда-то я любил, а теперь меня забавляют ее ложь и
глупость. Пойдем к ней вдвоем. Если она начнет тебя завлекать и чертить
тебе на столе буквы омоченным в вине пальцем, помни, что я не ревнив.
И он приказал нести их обоих к Хрисотемиде.
В прихожей Петроний, положив руку на плечо Виницию, вдруг сказал:
- Постой, мне кажется, я нашел способ.
- Да вознаградят тебя все боги!
- Да, да, конечно! Думаю, способ будет верный. Слышишь, Марк?
- Внимаю тебе, моя Афина.
- Так вот, через несколько дней божественная Лигия будет в твоем доме
вкушать зерна Деметры*.
_______________
* Д е м е т р а - греческая богиня плодородия и земледелия;
тождественна римской Церере.
- Ты могущественнее императора! - с восторгом воскликнул Виниций.
Глава IV
И Петроний обещание выполнил.
После посещения Хрисотемиды он, правда, целый день проспал, однако
вечером приказал нести себя на Палатин, где у него состоялась
доверительная беседа с Нероном, вследствие которой на другой день перед
домом Плавтия появился центурион во главе отряда из полутора десятка
преторианцев.
Время было смутное, страшное. Подобные гости бывали обычно и
вестниками смерти. Поэтому с минуты, когда центурион ударил молотком в
дверь Авла и смотритель дома доложил, что воины уже в прихожей, смятение
воцарилось в доме. Вся семья окружила старого полководца - никто не
сомневался, что опасность прежде всего грозит ему. Обвив руками шею мужа,
Помпония судорожно прильнула к нему, ее посиневшие губы, быстро шевелясь,
шептали что-то невнятное; Лигия с бледным как полотно лицом целовала его
руку, маленький Авл цеплялся за тогу, а из коридоров, из комнат,
расположенных в верхнем этаже и предназначенных для прислуги, из людской,
из бань, из сводчатых нижних помещений, словом, со всех концов дома
сбегались рабы и рабыни. Слышались возгласы: "Heu, heu, me miserum!"*,
женщины плакали в голос, некоторые, покрыв головы платками, уже царапали
себе щеки.
_______________
* "Увы, увы, мне несчастному!" (Лат.)
Один только старый воин, издавна привыкший смотреть смерти в глаза,
оставался невозмутим; лишь его небольшое, с орлиным профилем лицо словно
окаменело. Довольно скоро он, успокоив рыдавших и приказав челяди
удалиться, промолвил:
- Пусти меня, Помпония. Если пришел мой конец, у нас еще будет время
проститься.
И он слегка отстранил ее.
- Дай бог, чтобы твоя судьба, - сказала она, - была также и моею, о
Авл!
После чего, упав на колени, принялась молиться с таким жаром, какой
придает лишь страх за дорогое существо.
Авл вышел в атрий, где его ждал центурион. Это был немолодой воин Гай
Хаста, бывший его подчиненный и товарищ по британским войнам.
- Здравствуй, Авл, - произнес центурион. - Я принес тебе приказ и
привет от императора - вот таблицы и знак, что я явился от его имени.
- Благодарю императора за привет, а приказ исполню, - ответил Авл. -
Здравствуй, Хаста, говори же, с каким поручением ты пришел.
- Авл Плавтий, императору стало известно, что в твоем доме живет дочь
царя лигийцев, которую этот царь еще при жизни божественного Клавдия отдал
во власть римлян в залог того, что лигийцы никогда не нарушат границ
империи. Божественный Нерон благодарит тебя, Авл, за то, что ты столько
лет давал ей приют у себя, но, не желая долее обременять твой дом, а также
памятуя, что девушка, будучи заложницей, должна пребывать под опекой
самого императора и сената, - приказывает тебе выдать ее мне.
Как бывалый воин и закаленный невзгодами муж, Авл не мог себе
позволить, чтобы ответом на приказ были тщетные слова обиды или жалобы.
Лишь складка гнева и скорби вдруг появилась на его челе. При виде этой
складки дрожали некогда британские легионы - и даже в эту минуту на лице
Хасты выразился испуг. Однако теперь Авл Плавтий, выслушав приказ,
почувствовал свое бессилие. Поглядев на таблицы, на знак, он поднял взор
на центуриона и уже спокойно сказал:
- Подожди, Хаста, в атрии, пока заложница будет тебе выдана.
После чего он пошел на другой конец дома, в залу, где Помпония
Грецина, Лигия и маленький Авл ждали его в тревоге и страхе.
- Никому не грозит ни смерть, ни ссылка на далекие острова, - сказал
Авл, - и все же посланец императора - вестник горя. Дело идет о тебе,
Лигия.
- О Лигии? - с изумлением воскликнула Помпония.
- Да, о ней, - ответил Авл и, обращаясь к девушке, продолжал: - Ты,
Лигия, воспитывалась у нас в доме как родное наше дитя, и мы с Помпонией
оба любим тебя как дочь. Но ты знаешь, что ты не наша дочь. Ты заложница,
которую твой народ дал Риму, и опека над тобою возложена на императора.
Посему император забирает тебя из нашего дома.
Полководец говорил спокойно, но каким-то странным, необычным голосом.
Лигия слушала его слова, недоуменно моргая, точно не понимая, о чем речь;
Помпония побледнела; в дверях, выходивших из залы в коридор, снова начали
появляться взволнованные лица рабынь.
- Воля императора должна быть исполнена, - молвил Авл.
- О Авл! - воскликнула Помпония, обеими руками прижимая к себе
девушку, как бы порываясь защитить ее. - Лучше бы ей умереть!
А Лигия, припав к ее груди, повторяла: "Матушка! Матушка!", не в
силах среди рыданий вымолвить что-либо иное.
На лице Авла снова появилось выражение гнева и скорби.
- Будь я один на свете, - угрюмо произнес он, - я не отдал бы ее
живой, и родственники наши могли бы уже сегодня принести за нас жертвы
Юпитеру Освободителю. Но я не вправе губить тебя и нашего мальчика,
который, быть может, доживет до более счастливых времен. Сегодня же
отправлюсь к императору и буду его умолять, чтобы он отменил свой приказ.
Выслушает ли он меня, не знаю. А пока, Лигия, будь здорова и помни, что и
я, и Помпония всегда благословляли тот день, когда ты села у нашего очага.
Промолвив это, он положил руку на голову девушки, стараясь сохранить
спокойствие, но, когда Лигия обратила к нему залитое слезами лицо, а
потом, схватив его руку, стала целовать ее, старик сказал голосом, в
котором слышалась дрожь глубокого отцовского горя:
- Прощай, радость наша, свет очей наших!
И он поспешил обратно в атрий, дабы не позволить волнению,
недостойному римлянина и военачальника, овладеть его душой.
Тем временем Помпония увела Лигию в опочивальню, кубикул, и принялась
ее успокаивать, утешать, подбадривать, произнося слова, звучавшие странно
в этом доме, где тут же, в соседней горнице, еще помещались ларарий* и
очаг, на котором Авл Плавтий, соблюдая древний обычай, приносил жертвы
домашним богам. Да, пробил час испытания. Вергиний некогда пронзил грудь
собственной дочери, чтобы спасти ее от Аппия;** еще раньше Лукреция***
добровольно заплатила жизнью за свой позор. - "Но мы с тобою, Лигия,
знаем, почему мы не вправе наложить на себя руки!" Не вправе! Однако
закон, которому обе они повинуются, закон более великий, более святой,
позволяет все же защищаться от зла и позора, хотя бы и пришлось ради этого
претерпеть муки, даже проститься с жизнью. Кто выходит чистым из обиталища
порока, того заслуга ценнее. Такое обиталище земля наша, но, к счастью,
жизнь - это всего лишь миг, а воскресение ждет нас на том свете, где царит
уже не Нерон, но Милосердие, - там вместо горя будет радость, вместо слез
- веселье.
_______________
* Л а р а р и й - домашнее святилище, где помещались изображения
ларов.
** По сообщению Тита Ливия (III, 44 - 50), Вергиний,
представитель древнего плебейского рода, был вынужден убить свою
дочь, которую пожелал сделать наложницей Аппий Клавдий, римский
государственный деятель и законодатель сер. V в. до н. э.
*** По преданию, сын последнего римского царя Тарквиния Гордого
обесчестил жену своего родственника Лукрецию, которая покончила
самоубийством. Смерть Лукреции вызвала восстание, приведшее к падению
царской власти в Риме (510/9 до н. э.).
Потом Помпония заговорила о себе. Да, она спокойна, но и в ее груди
немало жгучих ран. Вот с глаз ее Авла еще не спала пелена, еще не пролился
на него луч света. И сына она не властна воспитывать в истине. И когда она
подумает, что так может продолжаться до конца ее дней и что может настать
миг разлуки с ними, во стократ более страшной, непоправимой, чем эта,
временная разлука, о которой обе они теперь сокрушаются, - она и
вообразить не в силах, как сможет она без них быть счастлива даже на
небесах. О, много ночей проплакала она, много ночей провела в молитвах о
милости и помощи. Но горе свое она вверяет господу - и ждет, верит,
надеется. А теперь, когда ее постиг новый удар, когда приказ изверга
отымает у нее дорогое существо, ту, которую Авл назвал светом очей своих,
она все равно уповает, ибо верит, что есть сила могущественнее власти
Нероновой - есть милосердие, которое сильнее его злобы.
И она еще крепче прижала к груди головку девушки. Немного погодя
Лигия склонилась к ней на колени и, спрятав лицо в складках ее пеплума*,
долго молчала, но, когда наконец выпрямилась, лицо ее было уже более
спокойно.
_______________
* П е п л у м - широкое платье из тонкой ткани.
- Мне жаль тебя, матушка, жаль отца и брата, но я знаю, что
сопротивление бесполезно и только погубило бы вас всех. Зато я обещаю
тебе, что слов твоих я в доме императора не забуду никогда.
Она еще раз обвила руками шею Помпонии и, когда обе они вышли в экус,
стала прощаться с маленьким Плавтием, со старичком-греком, который был их
учителем, со своей служанкой, что когда-то нянчила ее, и со всеми рабами.
Один из них, высокий, широкоплечий лигиец по имени Урс, который
некогда вместе с матерью Лигии и с нею самой был отправлен в лагерь
римлян, упал к ее ногам, а потом склонился перед Помпонией.
- О госпожа! - сказал он. - Позволь мне пойти с моей госпожой, чтобы
служить ей и охранять ее во дворце императора.
- Ты слуга не наш, а Лигии, - возразила Помпония Грецина. - Но вряд
ли тебя допустят во дворец. И каким образом сумеешь ты ее оберегать?
- Не знаю, госпожа, знаю лишь, что в моих руках железо крошится, как
дерево...
Вошедший в эту минуту Авл Плавтий, узнав, о чем речь, не только не
воспротивился желанию Урса, но заявил, что даже не имеет права его
удерживать. Они ведь отдают Лигию как заложницу, которую требует к себе
император, а потому обязаны отправить и ее свиту - та вместе с нею
перейдет под его опеку. И он шепнул Помпонии, что под видом свиты может
дать Лигии столько рабынь, сколько она, Помпония, сочтет уместным, -
центурион не вправе отказаться взять их.
Для Лигии это было некоторым утешением, и Помпония тоже была рада,
что сможет окружить воспитанницу прислугой по своему выбору. Кроме Урса,
она назначила ей старушку-горничную, двух кипрских девушек, искусных
причесывальщиц, и двух германок для банных услуг. Выбраны ею были только
приверженцы нового учения - Урс тоже исповедовал его уже несколько лет, -
так что Помпония могла положиться на преданность их всех и вдобавок тешить
себя мыслью, что в императорском дворце будут посеяны семена истины.
Еще написала Помпония несколько слов, поручая Лигию покровительству
Нероновой вольноотпущенницы Акты. Правда, на собраниях верующих в новое
учение она Акту не встречала, но слышала от них, что та никогда не
отказывает им в помощи и жадно читает послания Павла из Тарса. К тому же
ей было известно, что молодая вольноотпущенница постоянно грустит, что она
резко отличается от всех прочих женщин в Нероновом доме и вообще среди
домочадцев слывет добрым гением.
Хаста взялся собственноручно передать письмо Акте. Он также счел
вполне естественным, что царская дочь должна иметь при себе свиту, и даже
не подумал отказываться доставить всех во дворец - напротив, удивился
малочисленности прислуги. Он лишь просил поторопиться, опасаясь получить
выговор за медлительность в исполнении приказа. Настал час прощанья. Глаза
Помпонии и Лигии снова наполнились слезами, Авл еще раз положил руку на
головку девушки, и минуту спустя воины, за которыми, пытаясь защитить
сестру и грозя кулачками центуриону, с плачем бежал маленький Авл, повели
Лигию в императорский дворец.
Старый полководец между тем приказал приготовить себе носилки и,
уединившись с Помпонией в смежной с экусом пинакотеке, сказал:
- Выслушай меня, Помпония. Я отправляюсь к императору, хотя думаю,
что понапрасну, и, хотя слова Сенеки уже для него не имеют веса, побываю
также и у Сенеки. Ныне обладают влиянием Софроний, Тигеллин, Петроний,
Ватиний... Что ж до императора, он, возможно, в жизни не слыхал о народе
лигийцев и потребовал выдать Лигию как заложницу лишь потому, что кто-то
его подговорил, а кто мог это сделать, угадать нетрудно.
Тут Помпония вскинула на него глаза.
- Петроний?
- Разумеется.
Оба они помолчали, затем старый воин продолжил:
- Вот что значит пустить в дом кого-нибудь из этих людей без чести и
совести. Да будет проклят тот миг, когда Виниций ступил на порог нашего
дома! Это он привел к нам Петрония. Горе нашей Лигии - ведь им нужна вовсе
не заложница, а наложница.
И от гнева, от бессильной ярости и боли за отнятое дитя в его речи
еще сильнее слышался присвист. Прошло несколько минут, пока он овладел
своими чувствами, и лишь по его судорожно сжимавшимся кулакам можно было
судить, сколь тяжкой была эта внутренняя борьба.
- До сих пор я чтил богов, - молвил он, - но сейчас мне кажется, что
не они правят миром, что существует только один злобный, бешеный изверг,
имя которому Нерон.
- О Авл! - вздохнула Помпония. - Пред богом Нерон - только горсть
смрадного праха.
Муж ее начал расхаживать широкими шагами по мозаичному полу
пинакотеки. В его жизни было немало больших деяний, но больших несчастий
не случалось, и к ним он не имел привычки. Старый воин был привязан к
Лигии сильнее, чем сам думал, и теперь не мог примириться с мыслью, что ее
потерял. Вдобавок он чувствовал себя униженным. Им распоряжалась сила,
которую он презирал, в то же время понимая, что против этой силы он ничто.
Когда ж ему наконец удалось подавить гнев, мутивший его мысли, он
сказал:
- Я думаю, что Петроний отнял ее у нас не для императора, он вряд ли
захотел бы рассердить Поппею. Стало быть - либо для себя самого, либо для
Виниция... Сегодня же я это выясню.
Вскоре носилки его уже двигались по направлению к Палатину. А
Помпония, оставшись одна, пошла к маленькому Авлу, который все еще плакал
по сестре и грозил императору.
Глава V
Авл не ошибся, полагая, что его не допустят пред лицо Нерона. Ему
ответили, что император занят пеньем с лютнистом Терпносом и вообще не
принимает тех, кого не вызвал сам. Это означало, что Авлу нечего пытаться
и впредь увидеть Нерона. Зато Сенека, хотя был болен лихорадкой, принял
старого военачальника с подобающим почетом; выслушав, однако, о чем тот
хлопочет, Сенека горько усмехнулся.
- Могу тебе оказать лишь одну услугу, добрый мой Плавтий, - никогда
не открывать императору, что мое сердце сочувствует твоему горю и что я
желал бы тебе помочь; если бы у императора появилось на этот счет хоть
малейшее подозрение, поверь, он никогда бы не отдал Лигию, не имея для
этого никаких иных поводов, кроме желания поступить мне назло.
Сенека также не советовал обращаться ни к Тигеллину, ни к Ватинию, ни
к Вителлию. Возможно, с помощью денег от них удалось бы чего-то добиться,
они, пожалуй, охотно бы сделали неприятное Петронию, чье влияние стараются
подорвать, но уж наверняка не скрыли бы от императора, сколь дорога Лигия
семье Плавтиев, и тогда император тем более не отдал бы ее. Тут старый
философ заговорил с едкой иронией, которая относилась к нему самому:
- Ты молчал, Плавтий, молчал долгие годы, а император не любит тех,
кто молчит! Как же это ты не восторгался его красотой, его добродетелью,
его пеньем, декламацией, искусством править колесницей и его стихами! Как
это ты не прославлял гибели Британника, не произнес похвальной речи в
честь матереубийцы и не принес поздравления по поводу удушения Октавии!
Да, не хватает тебе, Авл, благоразумия, которым мы, счастливо при дворе
живущие, обладаем в достаточной степени.
С этими словами он взял висевший у его пояса кубок, зачерпнул воды в
имилувии, освежил запекшиеся губы и продолжал:
- О, у Нерона благодарное сердце. Он любит тебя, потому что ты служил
Риму и пронес славу его имени на край света, любит он и меня, потому что я
был его наставником в юности. Поэтому я знаю, что моя вода не отравлена и,
как видишь, пью ее спокойно. Вино в моем доме было бы менее безопасно, но
эту воду, если тебя томит жажда, можешь пить смело. Она течет по
водопроводам от самых Альбанских гор, и, чтобы ее отравить, пришлось бы
отравить все бассейны в Риме. Как видишь, в этом мире еще можно жить без
страха и наслаждаться спокойной старостью. Я, правда, болен, но хворает
скорее душа, не тело.
И это была правда. Сенека не обладал той силой духа, которой
отличались, например, Корнут или Тразея, - поэтому его жизнь была рядом
уступок перед злодейством. Он сам это чувствовал, он сознавал, что
последователь принципов Зенона из Китиона* должен идти иным путем, и
страдал от этого даже больше, чем от страха смерти.
_______________
* З е н о н (ок. 336 - 264 до н. э.) и з К и т и о н а (город
на Кипре) - основатель стоической философской школы.
Но старый воин прервал его полное горечи рассуждение.
- Благородный Анней, - сказал Авл, - я знаю, как тебе отплатил
император за заботу, которою ты окружал его юные годы. Однако виновник
похищения нашего дитяти - Петроний. Скажи мне, как на него подействовать,
кто может оказать на него влияние. Но ведь ты тоже мог бы применить тут
все свое красноречие, на какое способно тебя вдохновить давнее твое
дружеское чувство ко мне.
- Петроний и я, - отвечал Сенека, - мы из двух противоположных
станов. Я не знаю, как на него подействовать, он не поддается ничьим
влияниям. Возможно, что при всей своей порочности он все же лучше тех
негодяев, которыми ныне окружает себя Нерон. Но доказывать ему, что он
совершил дурной поступок, - пустая трата времени: Петроний давно лишился
способности различать добро и зло. Надо доказать ему, что его поступок
безобразен, тогда он устыдится. При встрече я скажу ему: "Твой поступок
достоин вольноотпущенника". Если это не поможет, ничто не поможет.
- И на том благодарствуй, - молвил старый военачальник.
После чего он приказал нести себя к Виницию, которого застал за
фехтованием со своим наставником в этом искусстве. Видя, как спокойно
молодой человек упражняется в ловкости, когда совершено покушение на
Лигию, Авл пришел в ярость, и, едва за учителем опустилась завеса, гнев
его излился потоком горьких упреков и оскорблений. Но Виниций, узнав, что
Лигию забрали из дому, так страшно побледнел, что Авл ни на мгновение не
мог заподозрить его в соучастии. Лоб юноши покрылся каплями пота, кровь,
отхлынувшая было к сердцу, снова горячей волною бросилась в лицо, глаза
метали молнии, из уст сыпались беспорядочные вопросы. Ревность и бешенство
бушевали в его груди. Ему казалось, что если Лигия переступит порог
императорского дворца, она для него навеки потеряна, а когда Авл произнес
имя Петрония, в мозгу молодого воина молнией блеснуло подозрение, что
Петроний над ним подшутил и либо хотел, доставив императору Лигию,
снискать новые милости, либо намеревался удержать ее для себя. Чтобы
кто-то, увидав Лигию, не пожелал тотчас ею завладеть, этого Виниций не мог
себе представить.
Горячность, наследственная черта в его роду, понесла его, как
взыгравший конь, и отняла способность рассуждать.
- Авл, - сказал он прерывающимся голосом, - возвращайся домой и жди
меня. Знай, что если бы Петроний был моим отцом, я и то отомстил бы ему за
Лигию. Возвращайся домой и жди меня. Она не будет принадлежать ни
Петронию, ни имп...
