Генрик Сенкевич. Камо грядеши
страница №6
..., о чем толкуют втермах, в цирке, на рынке, в школах ланист, в лавках работорговцев и даже
в аренариях?
_______________
* П у т е о л ы - приморский курортный город в Кампании; здесь
были расположены виллы Калигулы, Нерона и др.
- Клянусь всеми богами, довольно, почтенный мудрец! - вскричал
Петроний. - Не то мы потонем в твоих заслугах, добродетели, мудрости и
красноречии. Довольно! Мы хотели знать, кто ты, и теперь знаем.
Но Виниций приободрился, он подумал, что этот человек, как пущенная
по следу гончая, не остановится, пока не найдет убежище Лигии.
- Превосходно, - сказал Виниций. - Нужны ли тебе какие-нибудь
указания?
- Мне надобно оружие.
- Какое? - с удивлением спросил Виниций.
Грек протянул ладонь, а другою рукой изобразил, будто считает монеты.
- Уж такие нынче времена, господин! - со вздохом сказал он.
- Стало быть, - сказал Петроний, - ты будешь ослом, который
завоевывает крепость с помощью мешков золота.
- Я всего лишь бедный философ, господин, - смиренно возразил Хилон, -
золотом же владеете вы.
Виниций бросил ему кошелек, который грек поймал на лету, хотя у него
действительно не хватало двух пальцев на правой руке.
- Я, господин, уже знаю больше, чем ты предполагаешь, - сказал он с
повеселевшим лицом. - Я пришел сюда не с пустыми руками. Я знаю, что
девушку похитили не люди Авла, с ними я уже говорил. Знаю, что ее нет на
Палатине, - там все заняты болезнью маленькой Августы - и, возможно, я
даже догадываюсь, почему вы предпочли искать девушку с моей помощью, а не
с помощью императорских стражей и солдат. Я знаю, что бежать ей помог
слуга, который родом из того же края, что она. Он не мог прибегнуть к
помощи рабов, потому что рабы держатся сплоченно и не стали бы ему
помогать против твоих людей. Помочь ему могли только единоверцы...
- Вот-вот, Виниций, слушай! - перебил его Петроний. - Разве я не
говорил тебе то же самое, слово в слово?
- Мне это лестно, - молвил Хилон. - А девушка, господин, - продолжал
он, обращаясь к Виницию, - бесспорно, поклоняется тому же божеству, что и
добродетельнейшая из римлянок, истинная матрона, Помпония. Слышал я также,
будто Помпонию судили домашним судом за почитание чужих богов, но мне не
удалось выведать у слуг, что это за божество и как называются его
приверженцы. Если бы мне это узнать, я бы пошел к ним, сделался бы среди
них самым благочестивым и снискал бы их доверие. А ведь ты, господин,
провел в доме благородного Авла несколько недель, - я и это знаю, - так не
можешь ли ты сообщить мне хоть что-нибудь?
- Не могу, - сказал Виниций.
- Вы долго расспрашивали меня о разных вещах, милосердные господа, и
я отвечал на ваши вопросы, позвольте же теперь и мне спросить вас. Не
случалось ли тебе, почтенный трибун, видеть какие-нибудь статуэтки, жертвы
или эмблемы, какие-нибудь амулеты на Помпонии или на твоей божественной
Лигии? Не видел ли ты, чтобы они чертили друг другу какие-то знаки,
понятные только им одним?
- Знаки? Погоди! Да! Однажды я видел, как Лигия начертила на песке
рыбу.
- Рыбу? А-а-а! О-о-о! Один раз она это сделала или несколько?
- Один раз.
- И ты, господин, уверен, что она начертила... рыбу? О-о-о!
- Именно так! - ответил заинтригованный Виниций. - Неужели ты
догадываешься, что это означает?
- Догадываюсь ли я?! - воскликнул Хилон.
И, отвешивая прощальный поклон, прибавил:
- Да осыплет вас обоих Фортуна поровну всеми своими дарами,
достойнейшие господа.
- Скажи, чтобы тебе дали плащ! - бросил ему вслед Петроний.
- Улисс шлет тебе благодарность за Терсита, - ответил грек и,
поклонясь вторично, удалился.
- Что ты скажешь об этом благородном мудреце? - спросил Виниция
Петроний.
- Скажу, что он отыщет Лигию! - радостно воскликнул Виниций. - Но еще
скажу, что, если бы существовало государство прохвостов, он мог бы там
быть царем.
- Без сомнения. Надо мне завести с этим стоиком более короткое
знакомство, ну а покамест я прикажу окурить после него атрий благовониями.
А Хилон Хилонид, запахнувшись в новый плащ, под складками его
подбрасывал на ладони полученный от Виниция кошелек и наслаждался и
тяжестью его, и звоном монет. Шел он не спеша, то и дело оглядываясь, не
следят ли за ним из дома Петрония; миновав портик Ливии и дойдя до угла
Вербиева склона, он повернул на Субуру.
"Надо пойти к Спору, - говорил он себе, - и совершить небольшое
возлияние Фортуне. Наконец-то я нашел то, что давно искал. Он молод,
вспыльчив, щедр, как кипрские рудники, и за эту лигийскую дурочку готов
отдать половину состояния. Да, такого я искал с давних пор. Однако с ним
надо быть начеку, складка между его бровями ничего хорошего не сулит. Ах,
миром нынче правят волчьи выкормыши! Пожалуй, другого, Петрония, я меньше
опасаюсь. О боги! Почему сводничество в наши времена куда доходнее, чем
добродетель? Ха! Она тебе начертила на песке рыбу? Чтоб мне подавиться
куском козьего сыру, если я знаю, что это означает! Но я непременно узнаю!
А поелику рыбы живут в воде и искать в воде труднее, чем на суше,
следовательно, за эту рыбу он мне заплатит особо. Еще один такой кошелек,
и я смогу расстаться с нищенскою сумой и купить себе раба. А что бы ты
сказал, Хилон, кабы я тебе посоветовал купить не раба, а рабыню? Я тебя
знаю! Знаю, что согласишься! Если бы она была красивая, например, вроде
Эвники, ты бы и сам рядом с нею помолодел, а заодно имел бы честный и
верный заработок. Этой бедняжке Эвнике я продал две нитки из моего
собственного старого плаща. Дурочка она, но если бы Петроний мне ее
подарил, я бы ее взял. Да, да, Хилон сын Хилона! Ты потерял отца и мать!
Ты сирота! Так купи же себе в утешение хотя бы рабыню. Ей, правда, надо
где-то жить - ну что ж, Виниций снимет ей жилье, где и ты приютишься; ей
надо одеться, значит, Виниций заплатит за ее наряды, и еще ей надо есть,
значит, он будет ее кормить. Ох, какая трудная пошла жизнь! Где те
времена, когда за один обол можно было получить столько бобов с салом,
сколько вмещалось в двух горстях, или кусок козьей кровяной колбасы длиною
в руку двенадцатилетнего отрока! А вот и этот ворюга Спор! В винной лавке
скорее всего что-то узнаешь!"
С этими словами он вошел в лавку и спросил кувшин "темного"; заметив
недоверчивый взгляд хозяина, он достал из мешочка золотую монету и положил
ее на стол.
- Вот, Спор, - молвил Хилон, - нынче я трудился с Сенекой от зари до
полудня, и мой друг одарил меня на прощанье.
Круглые глазки Спора при виде монеты еще больше округлились, и вмиг
перед Хилоном оказалось вино. Грек, обмакнув в нем палец, начертил на
столе рыбу.
- Ты знаешь, что это значит? - спросил он.
- Рыба? Чего там, рыба - это рыба!
- Ты глуп, хотя доливаешь столько воды в вино, что в нем могла бы
оказаться и рыба. Это символ, на языке философов он означает "улыбка
Фортуны". Если бы ты его разгадал, может быть, и тебя бы Фортуна одарила.
Уважай философию, говорю тебе, не то я переменю винную лавку - мой личный
друг Петроний давно уже уговаривает меня это сделать.
Глава XIV
Несколько дней Хилон нигде не появлялся. Виниций же, с тех пор как
услыхал от Акты, что Лигия его любила, еще сильнее горел желанием ее найти
и начал поиски на свой страх и риск - он не хотел, да и не смог бы просить
помощи у императора, пребывавшего в тревоге по поводу болезни маленькой
Августы.
Не помогли жертвоприношения в храмах, ни молебствия, ни обеты, не
помогло врачебное искусство и всевозможные колдовские средства, к которым
прибегали в отчаянии. Спустя неделю ребенок умер. Двор и Рим погрузились в
траур. Император, который при рождении дочки сходил с ума от радости,
теперь сходил с ума от горя: он заперся в своих покоях, два дня не
принимал пищи и, хотя во дворце толпились сенаторы и августианы, спешившие
выразить свое горе и соболезнование, не желал никого видеть. Сенат
собрался на чрезвычайное заседание, на котором умершая девочка была
провозглашена богиней; было решено соорудить ей храм и назначить для
служения ей особого жреца. А пока в память умершей приносили жертвы,
отливали ее статуи из драгоценных металлов, и похороны ее были совершены с
неслыханной торжественностью - народ дивился необузданным проявлениям
скорби, которым предавался император; народ плакал с ним вместе, тянул
руки за подачками, а главное, развлекался необычным зрелищем.
Петрония эта смерть встревожила. Весь Рим уже знал, что Поппея ее
приписывает действию чар. Вслед за Поппеей это повторяли и врачи, которые
таким образом могли оправдать тщетность своих усилий, и жрецы, чьи
жертвоприношения оказались напрасными, и дрожавшие за свою жизнь знахари,
и народ. Петроний теперь был даже рад тому, что Лигия сбежала; семье Авла
он не желал зла, но он также беспокоился о благе своем и Виниция. Поэтому,
как только убрали поставленный перед Палатином в знак траура кипарис,
Петроний поспешил на прием, устроенный для сенаторов и августианов, дабы
самому убедиться, насколько Нерон дал веру россказням о чарах, и
предотвратить возможные последствия.
Зная Нерона, он также допускал, что тот, хотя сам в колдовство не
верил, станет притворяться, будто верит, - чтобы заглушить свое горе,
чтобы кому-нибудь отомстить и, наконец, чтобы пресечь предположения, будто
боги начали его карать за злодейства. Петроний не допускал мысли, что
император мог даже собственное дитя любить искренне и глубоко, хотя и
изображал бурное чувство, зато ему было ясно, что скорбь свою Нерон будет
преувеличивать. И он не ошибся. Нерон выслушивал утешительные речи
сенаторов и всадников с каменным лицом, неподвижно устремив взор в одну
точку, и было видно, что, если он и в самом деле страдает, его в то же
время не покидает мысль о том, какое впечатление производит его скорбь на
окружающих, и он позирует, подражая Ниобе*, представляет сцену отцовской
скорби, как если бы то выступал актер в театре. Но и тут он не мог долго
выдержать позу безмолвной и словно окаменевшей печали - то и дело он
приподнимал руку и как бы посыпал голову прахом земным, временами глухо
стонал, а завидев Петрония, вскочил на ноги и трагическим тоном возгласил
так, чтобы все могли его слышать:
- Увы! И ты повинен в ее смерти! Ведь по твоему совету проник в эти
стены злой дух, который одним взглядом высосал жизнь из ее груди! Горе
мне! Я хотел бы, чтобы очи мои не глядели на свет Гелиоса**! Горе мне!
Увы! Увы!
_______________
* Н и о б а - в греческой мифологии дочь царя Тантала, супруга
фиванского царя Амфиона. Имея много детей (по наиболее
распространенной версии мифа, семь сыновей и семь дочерей), Ниоба
возгордилась перед матерью Аполлона и Артемиды богиней Лето
(Латоной). В отместку Аполлон и Артемида поразили всех детей Ниобы,
которая от горя окаменела.
** Г е л и о с - в греч. мифологии бог солнца.
И, все повышая голос, он перешел на безудержный крик. Тогда Петроний,
мгновенно решив поставить все на один бросок костей, вытянул руку, резко
сдернул с шеи Нерона шелковый платок, который тот носил постоянно, и
прикрыл им Нерону рот.
- Государь, - торжественно произнес Петроний, - сожги с горя Рим и
мир, но сохрани нам твой голос!
Присутствующие опешили, сам Нерон опешил на миг, один Петроний стоял
с невозмутимым видом. Он хорошо знал, что делает. Он помнил, что Терпносу
и Диодору был дан строгий приказ прикрывать императору рот, если он,
слишком повышая голос, подвергал его опасности.
- О император, - продолжал Петроний столь же торжественно и печально,
- мы понесли безмерную утрату, так пусть же останется нам в утешение хоть
это сокровище.
Лицо Нерона задергалось, еще минута, и из его глаз потекли слезы; он
вдруг положил руки на плечи Петронию и, припав головою к его груди, стал,
всхлипывая, повторять:
- Ты один из всех об этом подумал, ты один, Петроний! Ты один!
Тигеллин пожелтел от зависти, а Петроний сказал:
- Поезжай в Анций. Там она появилась на свет, там снизошла на тебя
радость, там снизойдет исцеление. Пусть морской воздух освежит твое
божественное горло, пусть грудь твоя вдохнет соленую влагу. Мы же,
преданные твои друзья, последуем за тобою повсюду, и, если мы будем
утешать твою печаль дружбой, ты нас утешишь песней.
- Да, - жалобно ответил Нерон, - я напишу гимн в ее честь и сочиню к
нему музыку.
- А потом отправишься искать солнечного тепла в Байях.
- А потом - забвения в Греции!
- На родине поэзии и песни!
И каменно тяжелое, мрачное настроение владыки постепенно
рассеивалось, как рассеиваются тучи, закрывающие солнце. Завязалась
беседа, вначале еще как бы полная грусти, но также и всяческих замыслов на
будущее - о путешествиях, артистических выступлениях, даже о торжествах по
случаю прибытия царя Армении Тиридата.* Тигеллин попытался было еще раз
упомянуть о чарах, но Петроний, уже уверенный в победе, открыто принял
вызов.
_______________
* По условиям мирного договора Тиридат должен был получить
царский венец из рук Нерона.
- Думаешь ли ты, Тигеллин, - сказал он, - что колдовство может
вредить богам?
- Сам император о нем говорил, - возразил придворный.
- Это горе говорило; а не император, но что об этом думаешь ты?
- Да, боги слишком могущественны, чтобы им мог быть опасен сглаз.
- Будешь ли ты отрицать божественность императора и его семьи?
- Peractum est* - пробурчал стоявший рядом Эприй Марцелл,** повторяя
возглас народа в цирке, когда гладиатор на арене получал такой удар, что
добивать уже не требовалось.
_______________
* Готов! (Лат.)
** Э п р и й М а р ц е л л Тит Клавдий - приближенный Нерона,
известный доносчик. Покончил с собой в 79 г., будучи обвинен в
заговоре против Веспасиана.
Тигеллин подавил свою ярость. Между ним и Петронием существовало
давнее соперничество за милость Нерона - преимущество Тигеллина было в
том, что перед ним Нерон ни в чем не стеснялся, но при всякой стычке
Петроний до сих пор побеждал его своим умом и находчивостью.
Так произошло и теперь. Тигеллин умолк и лишь отмечал в уме тех
сенаторов и всадников, которые, едва Петроний удалился в глубину зала,
сразу его окружили, полагая, что после случившегося он непременно будет
первым любимцем императора.
Покинув дворец, Петроний направился к Виницию и рассказал ему о своем
столкновении с императором и с Тигеллином.
- Я отвел опасность не только от Авла Плавтия и Помпонии, а заодно и
от нас обоих, но даже от Лигии - теперь ее не станут разыскивать, хотя бы
потому, что я убедил эту меднобородую обезьяну ехать в Анций, а оттуда в
Неаполис или в Байи. И он поедет, ведь в Риме он доныне не решался
выступать публично в театре, и я знаю, что он уже давно собирается
выступить в Неаполисе. Потом он мечтает о Греции, ему хочется там петь во
всех больших городах и, собрав все поднесенные ему греками венки,
совершить триумфальный въезд в Рим. Тем временем мы сможем свободно искать
Лигию и надежно ее спрятать. А как наш благородный философ? Он с тех пор
не приходил?
- Твой благородный философ обманщик. Нет, не приходил, не появлялся и
уже не появится!
- А я лучшего мнения если не о его честности, то о его уме. Он один
раз уже пустил кровь твоему кошельку и явится хотя бы для того, чтобы
пустить ее во второй раз.
- Пусть остерегается, как бы я не пустил кровь ему!
- Не делай этого, будь с ним терпелив, пока не убедишься в обмане.
Денег больше не давай, но обещай щедрую награду, если он принесет тебе
надежные сведения. Предпринял ли ты что-нибудь сам?
- Два моих вольноотпущенника, Нимфидий и Демас, ищут ее с отрядом в
шестьдесят человек. Тому из рабов, кто ее обнаружит, обещана свобода.
Кроме того, я разослал гонцов на все дороги, ведущие из Рима, чтобы они
спрашивали в гостиницах о лигийце и о девушке. Я и сам брожу по городу
днем и ночью, надеясь на счастливый случай.
- Если что узнаешь, сообщи мне сразу, потому что я должен ехать в
Анций.
- Хорошо.
- А если когда-нибудь, проснувшись поутру, ты скажешь себе, что не
стоит ради одной девушки терзать себя и тратить столько усилий, тогда
приезжай в Анций. Там не будет недостатка ни в женщинах, ни в
развлечениях.
Виниций начал кружить по комнате быстрыми шагами. Петроний некоторое
время наблюдал за ним и наконец спросил:
- Скажи мне искренне - не как пылкий юнец, который сам себе что-то
внушил и сам себя распаляет, но как разумный человек, отвечающий на вопрос
друга: всегда ли тебе Лигия одинаково дорога?
Виниций на минуту остановился и глянул на Петрония так, словно
никогда его прежде не видел, потом опять начал ходить. Было видно, что он
старается сдержать вспышку. Наконец от сознания своего бессилия, от горя,
гнева и неодолимой тоски на его глаза навернулись две слезы, которые все
объяснили Петронию убедительней, чем самые красноречивые признания.
И, немного подумав, Петроний сказал:
- Вселенную несет на своих плечах не Атлант*, а женщина, и порой
играет ею как мячом.
_______________
* А т л а н т - в греческой мифологии титан, брат Прометея.
После поражения титанов в борьбе с олимпийскими богами Атлант был
принужден поддерживать небесный свод на крайнем западе, близ сада
Гесперид.
- Ты прав! - сказал Виниций.
Они стали прощаться. Но в эту минуту вошел раб с известием, что в
прихожей ждет Хилон Хилонид, который просит допустить его пред очи
господина.
Виниций приказал тотчас впустить.
- Ну что? - сказал Петроний. - Не говорил я тебе? Клянусь Геркулесом!
Ты только сохраняй спокойствие, иначе он возьмет верх над тобою, а не ты
над ним.
- Привет и почет благородному военному трибуну и тебе, господин! -
молвил Хилон, войдя в комнату. - Да будет ваше счастье равно вашей славе,
а слава да обойдет весь мир, от столбов Геркулесовых до границ земли
Аршакидов.*
_______________
* Т. е. от Гибралтарского пролива до Парфии. Геракловы столбы -
по преданию, две каменные стелы, которые Геракл установил на берегах
пролива, отделяющего Европу от Африки. А р ш а к и д ы - парфянская
династия.
- Привет тебе, законодатель добродетели и мудрости! - ответствовал
Петроний.
Виниций с деланным спокойствием спросил:
- Что принес?
- В первый раз я принес тебе, господин, надежду, теперь же приношу
уверенность, что девушка будет найдена.
- Это значит, что до сих пор ты ее не нашел?
- Да, господин, но я нашел, что означает знак, который она начертила;
я знаю, кто те люди, что ее отбили, и знаю, среди приверженцев какого
божества надобно ее искать.
Виниций хотел было вскочить со стула, на котором сидел, но Петроний
положил ему руку на плечо и, обращаясь к Хилону, сказал:
- Продолжай!
- Вполне ли ты уверен, господин, что девушка начертила на песке рыбу?
- Вполне! - хмуро подтвердил Виниций.
- Так, значит, она христианка, и отбили ее христиане.
Наступила пауза.
- Послушай, Хилон, - сказал наконец Петроний. - Мой родственник
назначил тебе за отыскание девушки изрядную сумму денег, но также не менее
изрядное количество розог, если ты вздумаешь его обманывать. В первом
случае ты сможешь купить себе не одного, а трех писцов, во втором же
философия всех семерых мудрецов с твоею в придачу не послужит тебе
спасительным бальзамом.
- Девушка эта - христианка, господин! - воскликнул грек.
- Подумай-ка, Хилон. Ты же человек неглупый! Мы знаем, что Юлия
Силана вместе с Кальвией Криспиниллой обвинили Помпонию Грецину в
приверженности христианскому суеверию, но мы также знаем, что домашний суд
снял с нее этот навет. Неужели ты хочешь теперь снова его вспомнить?
Неужели ты хотел бы нас убедить, будто Помпония, а с нею вместе Лигия,
могут принадлежать к врагам рода человеческого, к отравителям фонтанов и
колодцев, к почитателям ослиной головы, к людям, которые убивают детей и
предаются самому гнусному разврату? Подумай, Хилон, как бы этот тезис,
который ты нам высказываешь, не отразился в виде антитезиса на твоей
спине.
Хилон развел руками, показывая, что он не виноват.
- Попробуй, господин, - предложил он, - произнести по-гречески
следующую фразу: Иисус Христос, бога сын, спаситель.
- Ладно. Сказал. Ну и что?
- А теперь возьми первые буквы каждого из этих слов* и сложи так,
чтобы получилось одно слово.
_______________
* Слово "рыба" (греч. ichthys) складывалось из начальных букв
греческих слов I(esoys) Ch(ristos), Th(eoy) Hy(ios), S(oter).
Изображение рыбы было наиболее употребимым криптографическим знаком
среди ранних христиан.
- Рыба! - удивленно сказал Петроний.
- Вот почему рыба стала символом христиан, - с гордостью сообщил
Хилон.
Воцарилось минутное молчание. В рассуждении грека было что-то
настолько необычное, что оба друга не могли оправиться от удивления.
- Виниций, - спросил Петроний, - а ты не ошибаешься? Лигия
действительно начертила рыбу?
- Клянусь всеми богами подземного царства, тут можно рехнуться! -
запальчиво вскричал молодой человек. - Если бы она начертила птицу, я
сказал бы, что птицу!
- Стало быть, она христианка, - повторил Хилон.
- Это означает, - сказал Петроний, - что Помпония и Лигия отравляют
колодцы, убивают схваченных на улице детей и предаются разврату! Вздор!
Ты, Виниций, больше жил в их доме, я же там был недолго, но я достаточно
знаю и Авла и Помпонию, даже Лигию знаю настолько, чтобы сказать: клевета
и вздор! Если рыба - символ христиан, что и впрямь трудно отрицать, и если
обе они христианки, тогда - клянусь Прозерпиной*! - христиане, очевидно,
совсем не то, чем мы их считаем.
_______________
* П р о з е р п и н а - римская богиня царства мертвых, дочь
Цереры; тождественна греческой Персефоне, дочери Деметры.
- Ты рассуждаешь, как Сократ, господин, - отвечал Хилон. - Разве
кто-нибудь пытался понять христиан? Пытался ознакомиться с их учением? Три
года тому назад, когда я шел из Неаполиса сюда в Рим, - о, зачем я там не
остался! - в пути присоединился ко мне некий лекарь по имени Главк, про
которого говорили, будто он христианин, но, несмотря на это, я убедился,
что он был добрый и честный человек.
- Не от этого ли доброго и честного человека ты теперь узнал, что
означает рыба?
- Увы, господин! По дороге, в гостинице, кто-то ударил почтенного
старика ножом, а его жену и ребенка увели работорговцы - защищая их, я и
потерял эти два пальца. Но, говорят, у христиан то и дело случаются
чудеса, и я питаю надежду, что они у меня отрастут.
- Как так? Ты стал христианином?
- Со вчерашнего дня, господин! Со вчерашнего дня! Им сделала меня эта
рыба. Видишь, какая все-таки в ней сила! И через несколько дней я буду
самым ревностным из ревностных, чтобы они меня допустили ко всем своим
тайнам, а когда меня допустят ко всем тайнам, я буду знать, где прячется
девушка. Тогда, возможно, мое христианство окажется для меня доходнее моей
философии. Я также принес обет Меркурию*, что, если он мне поможет найти
девушку, я принесу ему в жертву двух телок одного возраста и роста,
которым прикажу вызолотить рога.
_______________
* М е р к у р и й - римский бог торговли, покровитель
путешественников; тождествен греческому Гермесу.
- Выходит, твое однодневное христианство и твоя более давняя
философия разрешают тебе верить в Меркурия?
- Я всегда верю в то, во что мне выгодно верить, и в этом состоит моя
философия, которая Меркурию должна быть особенно по вкусу. К сожалению, вы
ведь знаете, милосердные господа, какой это подозрительный бог. Он не
доверяет обетам даже самых безупречных философов и, наверно, предпочел бы
получить телок наперед, а ведь это огромный расход. Не каждый человек -
Сенека, и мне этого не осилить, но если бы благородный Виниций соизволил в
счет той суммы, которую он мне обещал... сколько-нибудь...
- Ни обола, Хилон! - отрезал Петроний. - Ни обола! Щедрость Виниция
превзойдет твои упования, но лишь тогда, когда Лигия будет найдена, то
есть когда ты нам укажешь ее убежище. Придется Меркурию записать двух
телок в твой кредит, хоть я не удивлюсь, что ему не захочется это делать,
и в том усматриваю его ум.
- Выслушайте меня, достойные господа! Мое открытие чрезвычайно важно
- хотя девушку я до сих пор не нашел, но нашел путь, на котором следует ее
искать. Вы вот разослали вольноотпущенников и рабов по всему городу и
провинции, а разве хоть один доставил вам какую-то весть? Нет! Один я
доставил. И больше вам скажу. Среди ваших рабов могут быть христиане, о
которых вы не знаете, - ведь суеверие это уже распространилось повсюду, -
и они не помогать вам будут, а предадут вас. Худо даже то, что меня видят
здесь, - посему ты, благородный Петроний, прикажи Эвнике молчать, а ты,
равно благородный Виниций, всем говори, будто я продаю тебе мазь, которая,
если помазать ею лошадей, приносит им победу в цирке. Я один буду искать
ее, я один найду беглецов, а вы верьте мне и знайте - все, что я получу
вперед, будет для меня только поощрением, ибо вселит надежду на большее и
уверенность, что обещанная награда меня не минует. О да, как философ я
презираю деньги, хотя их не презирают ни Сенека, ни даже Музоний или
Корнут, а они все же не лишились пальцев, защищая других, и могут сами
писать и передать свои имена потомству. Но, кроме раба, которого я
собираюсь купить, и кроме Меркурия, которому я обещал телок - а вы знаете,
как подорожал нынче скот, - сами розыски требуют больших расходов. Только
имейте терпение выслушать меня. За эти несколько дней у меня от
беспрерывного хождения сделались раны на ногах. Я заходил в винную лавку,
чтобы поговорить с людьми, заходил к хлебопекам, к мясникам, к продавцам
оливкового масла и рыбакам. Я обошел все улицы и переулки, побывал в
убежищах беглых рабов, проиграл в мору около сотни ассов, посетил
прачечные, сушильни и харчевни, посудачил с погонщиками мулов и с
ваятелями, повидал людей, которые лечат мочевой пузырь и рвут зубы,
беседовал с продавцами сушеных фиг, побывал на кладбищах - все это знаете
зачем? А затем, чтобы повсюду чертить рыбу, смотреть людям в глаза и
слушать, что они при этом знаке скажут. Долгое время я не мог ничего
обнаружить, но как-то раз увидел у фонтана старого раба, он черпал ведрами
воду и плакал. Подойдя поближе, я спросил, какова причина его слез. И
когда мы уселись на каменном ободе фонтана, он мне рассказал, что всю
жизнь копил сестерций по сестерцию, чтобы выкупить любимого сына, но его
хозяин, некий Панса, завидев деньги, отобрал их у него, а сына так и
оставил в неволе. "Вот я и плачу, - говорил старик, - и хотя твержу себе,
что на все воля божия, но я, бедный грешник, не могу удержать слез". Тогда
я, словно предчувствуя что-то, обмакнул палец в ведро и начертил рыбу.
Старик на это сказал: "И моя надежда во Христе". Я тогда спросил: "Ты
узнал меня по знаку?" Он ответил: "Именно так, мир тебе". Тут начал я
тянуть его за язык, и добряк все мне выболтал. Его хозяин Панса - это
вольноотпущенник великого Пансы,* он доставляет по Тибру камень в Рим;
рабы его и наемные работники сгружают камень с плотов и переносят его к
строящимся домам ночью, чтобы днем не мешать движению на улицах. Среди них
работает много христиан, работает и сын старика, но труд непосильный,
поэтому старик и хотел его выкупить. А Пансе вздумалось и деньги забрать,
и раба не отпустить. Рассказывая все это, старик опять заплакал, и я к его
слезам прибавил свои, что мне было нетрудно сделать по доброте сердечной и
из-за колотья в ногах, мучающего меня от неустанного хождения. Тут и я
стал жаловаться, что вот уже много дней, как пришел из Неаполиса, а не
знаю никого из братьев, не знаю, где они собираются для общей молитвы. Он
удивился, что христиане в Неаполисе не дали мне писем к римским братьям,
на что я ответил, будто письма у меня украли в пути. Тогда он сказал,
чтобы я пришел ночью к реке, он меня познакомит с братьями, а уж те
поведут меня в молитвенные дома и к старшим, которые управляют
христианской общиной. Услыхав это, я так обрадовался, что дал ему сумму,
необходимую для выкупа сына, - в надежде на то, что великодушный Виниций
возместит мне ее вдвойне...
_______________
* Неточность. Речь может идти лишь о Гае Вибии Пансе, друге
Цезаря, консуле 43 г. до н. э. Панса погиб в том же 43 г., т. е.
более чем за 100 лет до описываемых событий.
- Хилон, - перебил его Петроний, - в твоем рассказе ложь плавает на
поверхности правды, как оливковое масло на воде. Ты принес важные
сведения, я этого не отрицаю. Я даже готов утверждать, что на пути к
отысканию Лигии сделан большой шаг, но не приправляй свои вести ложью. Как
зовут старика, который тебе открыл, что христиане узнают друг друга при
помощи знака рыбы?
- Эвриций, господин, зовут его. Бедный, несчастный старик! Он
напомнил мне лекаря Главка, которого я защищал от убийц, и этим меня
особенно тронул.
- Я верю, что ты с ним познакомился и что ты сумеешь из этого
знакомства извлечь пользу, но денег ты ему не давал. Ты не дал ему ни
асса, не лги! Ничего не дал!
- Но я помог ему таскать ведра и о его сыне говорил с величайшим
сочувствием. Ты прав, господин! Может ли что-нибудь укрыться от
проницательности Петрония? Да, я не дал ему денег, вернее, дал, но только
в душе, в мыслях, и, будь он истинным философом, этого ему должно было
быть достаточно. Дал же я их потому, что признал такой поступок
необходимым и выгодным, - сам посуди, господин, как бы он сразу привлек ко
мне всех христиан, как расположил бы их сердца и какое доверие внушил.
- Разумеется, - сказал Петроний, - ты должен был это сделать.
- Для того-то я и пришел сюда, чтобы иметь возможность это сделать.
- Прикажи отсчитать ему пять тысяч сестерциев, - сказал Петроний,
обращаясь к Виницию, - но только в душе, в мыслях...
Однако Виниций сказал:
- Я дам тебе мальчика, который понесет нужную сумму, а ты скажешь
Эврицию, что мальчик этот - твой раб, и отсчитаешь при нем деньги старику.
Но поскольку ты нынче принес важную новость, такую же сумму ты получишь
для себя. Приходи за деньгами и за мальчиком сегодня вечером.
- Ты - истинный император! - сказал Хилон. - Позволь, господин,
посвятить тебе мое сочинение, но также позволь сегодня вечером прийти
только за деньгами. Эвриций сказал мне, что все плоты уже разгружены, а
новые пригонят из Остии лишь через несколько дней. Мир с вами! Так
прощаются христиане. Куплю себе рабыню, то бишь раба. Рыбы попадаются на
удочку, а христиане на рыбу. Pax vobiscum! Pax!.. Pax!.. Pax!..*
_______________
* Мир с вами! Мир!.. Мир!.. Мир!.. (Лат.)
Глава XV
Петроний - Виницию:
"Посылаю тебе из Анция с надежным рабом это письмо, на которое,
надеюсь, - хотя рука твоя более привычна к мечу и щиту, чем к стилю, - ты
не мешкая пришлешь ответ с тем же нарочным. Я оставил тебя на верном пути,
полного надежд, и полагаю, что ты либо уже утолил сладостную жажду в
объятьях Лигии, либо утолишь ее прежде, нежели настоящий зимний ветер
повеет на Кампанию с вершин Соракта. О мой Виниций! Да будет твоею
наставницей золотая богиня Кипра, а тебе желаю быть наставником этой
лигийской Авроры, что сбежала от солнца любви. И всегда помни, что мрамор,
пусть самый дорогой, ничего не стоит, и что истинную ценность он получает
лишь тогда, когда его превратит в чудо искусства рука ваятеля. Будь же
таким ваятелем, carissime!* Недостаточно только любить, надо уметь любить
и надо уметь научить любви. Ведь наслаждение испытывает и плебей, и даже
животные, но настоящий человек тем собственно от них и рознится, что
обращает любовь как бы в благородное искусство и, наслаждаясь ею, знает об
этом, осознает божественную ее сущность и тем самым насыщает не только
тело, но и душу. Когда я тут размышляю о тщете, ненадежности и скуке нашей
жизни, мне нередко приходит на ум, что, возможно, ты сделал лучший выбор и
что не императорский двор, но война и любовь - вот две единственные вещи,
ради которых стоит родиться и жить.
_______________
* дражайший! (Лат.)
В ратных делах ты был счастлив, пусть будет так же и в любви, а если
ты хочешь знать, что делается при дворе, я время от времени буду тебе об
этом сообщать. Итак, мы сидим здесь, в Анции, и лелеем наш небесный голос,
однако нас не покидает ненависть к Риму, и мы собираемся на зиму ехать в
Байи, чтобы публично выступить в Неаполисе, жители коего, подобно грекам,
лучше сумеют нас оценить, нежели обитающее на берегах Тибра потомство
волчицы.* Нахлынет народ из Байев, из Помпей, из Путеол, из Кум, из
Стабий,** в рукоплесканиях и венках недостатка не будет, и это поддержит
нас в намерении отправиться в Ахайю***.
_______________
* Т. е. римляне. По преданию, основатели Рима Ромул и Рем были
вскормлены волчицей. В честь этого на Капитолии было установлено (в
нач. V в. до н. э.) бронзовое изображение волчицы, сохранившееся до
нашего времени.
** П о м п е и и С т а б и и - городки в Кампании близ
Везувия, погибшие при его извержении в 79 г.
*** А х а й я - историческая область на севере п-ова Пелопоннес.
В римскую эпоху - название всей Греции как римской провинции.
А как же с памятью о маленькой Августе? О да, мы все еще ее
оплакиваем. Мы поем гимны собственного сочинения, да такие чудесные, что
сирены от зависти попрятались в самых глубоких гротах Амфитриты*. Вместо
них могли бы нас слушать дельфины, но этим мешает шум моря. Скорбь наша
доныне не утихла, и мы показываемся во всех позах, коим учит ваяние,
причем внимательно следим, к лицу ли нам скорбь и способны ли зрители эту
красоту понять. Ах, дорогой мой! Мы и умрем шутом и комедиантом.
_______________
* А м ф и т р и т а - в греческой мифологии богиня моря, супруга
Посейдона.
Здесь находятся все августианы и августианки, не считая пятисот
ослиц, в молоке которых купается Поппея, да десяти тысяч слуг. Иногда
бывает весело. Кальвия Криспинилла стареет, она, говорят, упросила Поппею
разрешить ей принимать ванну сразу после божественной. Нигидия получила
пощечину от Лукана, заподозрившего ее в связи с гладиатором. Спор проиграл
в кости жену Сенециону. Торкват Силан предложил мне за Эвнику четырех
лошадей каштановой масти, которые в этом году непременно выиграют. Я не
согласился! А тебе я тоже благодарен за то, что ты ее принял. Еще о
Торквате Силане - бедняга и не догадывается, что он уже больше тень,
нежели человек. Гибель его решена. А знаешь ли, в чем его вина? Он правнук
божественного Августа.* Спасенья для него нет. Таков наш мир!
_______________
* Децим Юний Торкват Силан, консул 53 г., приходился Августу,
как сообщает Тацит ("Анналы", XV, 35), праправнуком; покончил с собой
в 64 г., будучи обвинен в заговоре.
Как тебе известно, мы здесь ждали Тиридата, а тем временем Вологез
прислал оскорбительное письмо. Он, дескать, покорил Армению, а потому
просит оставить ее за ним для Тиридата, а коли нет, он все равно ее не
отдаст. Какая наглость! Вот мы и решили воевать. Корбулон получит такую
власть, какую во времена войны с морскими разбойниками имел великий
Помпей.* У Нерона все же было минутное колебание; он, видимо, опасается
славы, которая в случае победы может достаться Корбулону. Было даже
намерение предложить высшее командование нашему Авлу. Воспротивилась
Поппея - добродетель Помпонии для нее что бельмо в глазу.
_______________
* П о м п е й (106 - 48 до н. э.) - выдающийся государственный
деятель и полководец, противник Цезаря. В 67 г. получил для борьбы с
пиратами чрезвычайные полномочия: право распоряжаться государственной
казной, доходами провинций, назначать наместников и проч.
Ватиний сулил нам какие-то необыкновенные бои гладиаторов в
Беневенте. Подумай, до чего доходят вопреки поговорке: ne sutor supra
crepidam* - в наше время сапожники! Вителлий - потомок сапожника, а
Ватиний - родной сын! Возможно, он сам еще сучил дратву! Вчера гистрион
Алитур превосходно изображал Эдипа.** Я спросил у него как у иудея, одно
ли и то же христиане и иудеи? Он ответил, что у иудеев религия древняя, а
христиане - это новая секта, недавно возникшая в Иудее. Во времена Тиберия
там распяли одного человека, приверженцы которого умножаются с каждым днем
и считают его богом. Никаких других богов, особенно же наших, они как
будто и знать не хотят. Не понимаю, чем бы это им повредило.
_______________
* Пусть сапожник судит не выше сапога (лат.).
** Г и с т р и о н - актер, комедиант. Э д и п - в греческой
мифологии сын фиванского царя Лая. Дельфийский оракул предсказал ему,
что он убьет своего отца и женится на собственной матери Иокасте.
История Эдипа была популярным сюжетом греческой трагедии.
Тигеллин выказывает уже явную враждебность. Покамест он одолеть меня
не может, однако у него надо мною есть одно преимущество. Он больше
дорожит жизнью и вместе с тем больше подлец, чем я, что сближает его с
Агенобарбом. Эти двое раньше или позже договорятся, и тогда настанет мой
черед. Когда это произойдет, я не знаю, но раз когда-нибудь это все равно
должно произойти, стоит ли тревожиться о сроке. А пока надо развлекаться.
Жизнь, как она есть, была бы сносной, кабы не Меднобородый. Из-за него
становишься иной раз самому себе противен. Напрасно рисуешь себе борьбу за
его милости неким цирковым номером, игрою, соревнованием, победа в котором
льстит самолюбию. Я, признаться, часто стараюсь так это себе представить,
но порой мне кажется, что я живу, как тот Хилон, и ничем не лучше его.
Кстати, когда он тебе будет не нужен, пришли его мне. Его поучительные
речи пришлись мне по душе. Передай привет твоей божественной христианке,
вернее, попроси ее от моего имени, чтобы она для тебя не была рыбой.
Сообщи о своем здоровье, о любви, умей любить, научи любить и прощай!"
М. Г. Виниций - Петронию:
"Лигии до сих пор нет! Не будь у меня надежды, что скоро ее найду, ты
бы не получил ответа - ведь когда жизнь противна, то и писать не хочется.
Я решил проверить, не обманывает ли меня Хилон, и в ту ночь, когда он
пришел за деньгами для Эвриция, я накинул солдатский плащ и пошел
крадучись вслед за ним и за мальчиком, которого дал ему в провожатые.
Когда они прибыли на место, я, притаясь за столбом в порту, наблюдал за
ними издали и убедился, что Эвриций не выдуманная фигура. Внизу, у реки,
несколько десятков человек разгружали при свете факелов камень с большого
плота и складывали его на берегу. Я видел, как Хилон подошел к ним и
заговорил с каким-то стариком, который через минуту кинулся ему в ноги.
Прочие окружили их, издавая возгласы удивления. На моих глазах мальчик
отдал мешок Эврицию, а тот, схватив мешок, стал молиться с воздетыми
кверху руками, и рядом с ним стоял на коленях еще кто-то, вероятно, его
сын. Хилон говорил что-то еще, чего я не мог расслышать, и благословил
обоих коленопреклоненных, а также всех остальных, чертя в воздухе знаки,
напоминающие крест, - этот знак они, должно быть, чтят, ибо все стали на
колени. Мне хотелось подойти к ним и пообещать три таких мешка тому, кто
укажет, где Лигия, но я боялся испортить игру Хилону и, после минутного
колебания, ушел.
Было это примерно дней через двенадцать после твоего отъезда. С тех
пор Хилон был у меня несколько раз. Он сам мне сказал, что приобрел у
христиан большой вес. Если он еще не нашел Лигию, говорит он, причина в
том, что христиан в Риме уже несчетное множество, а потому не все они
знают друг друга и не все осведомлены о том, что среди них происходит.
Вдобавок они осторожны, неразговорчивы, но он ручается, что, как только
доберется до старейшин, которых называют пресвитерами, он сумеет выведать
у них все тайны. С несколькими пресвитерами он уже познакомился и пробовал
их расспрашивать, но осторожно, чтобы не вызвать подозрений и не усложнить
дело. Хотя ожидание мучительно и терпение иссякает, я чувствую, что он
прав, и жду.
Мне уже известно и то, что для молитв сообща у них имеются особые
места, - некоторые за городскими воротами в пустых домах и даже в
аренариях. Там они поклоняются Христу, поют и трапезуют. Таких мест есть
много. По мнению Хилона, Лигия умышленно ходит не в те дома, где бывает
Помпония, чтобы в случае суда и допроса та смело могла поклясться, что не
знает, где скрывается Лигия. Эту предосторожность, возможно, Лигии
подсказали пресвитеры. Когда Хилон разузнает все эти места, я буду ходить
с ним вместе и, коль боги позволят мне увидеть Лигию, клянусь тебе
Юпитером, что на сей раз она из моих рук не ускользнет.
Непрестанно думаю об этих местах молитвы. Хилон не хочет, чтобы я с
ним ходил. Он боится, но я не в силах сидеть дома. Я сразу ее узнаю, даже
переодетую, даже за завесой. Собираются они по ночам, но я ее узнаю и
ночью. Я всюду узнал бы ее голос, ее движения. Пойду переодетый и буду
разглядывать каждого, кто входит или выходит. Я все время о ней думаю,
стало быть, узнаю. Завтра Хилон должен зайти за мной, и мы пойдем. Я
возьму с собой оружие. Несколько моих рабов, посланных в провинцию,
вернулись ни с чем. Но теперь я уверен, что она здесь, в городе, и,
возможно, даже недалеко. Я сам обошел немало домов под предлогом, будто
хочу наняться служить. У меня ей будет во сто раз лучше, ведь там ютится
сплошная голытьба. Я же ничего для нее не пожалею. Ты пишешь, что я сделал
хороший выбор: да, выбрал хлопоты и терзания. Сперва мы пойдем в те дома,
которые в городе, а потом уж за ворота. Надежда каждое утро чем-то манит,
иначе было бы невозможно жить. Ты говоришь, что надо уметь любить; прежде
я умел говорить Лигии о любви, но теперь лишь тоскую, лишь жду прихода
Хилона, и находиться дома для меня невыносимо. Прощай!"
Глава XVI
Однако Хилон довольно долго не появлялся. Виниций уже просто не знал,
что думать. Напрасно он убеждал себя, что, если хочешь добиться надежного
успеха, поиски надо вести не торопясь. Пылкая его кровь, порывистая натура
противились голосу разума. Ничего не делать, ждать, сидеть сложа руки было
настолько противно его нраву, что он с этим никак не мог примириться.
Хождение по городским закоулкам в темном плаще раба было явно
бессмысленным - он понимал, что это лишь попытка обмануть собственную
бездеятельность, и успокоения она не приносила. Вольноотпущенники его,
люди бывалые, вели, по его приказу, самостоятельные поиски, но оказывались
куда менее дельными, чем Хилон. А тем временем, вместе с любовью к Лигии,
пробудился в Виниции еще азарт игрока, жаждущего выиграть. Виниций всегда
был таков. С юных лет он привык добиваться желаемого с необузданностью
человека, не понимающего, что его может ждать неудача и что придется от
чего-то отказаться. Правда, военная дисциплина на время усмирила его
своеволие, но заодно внушила убеждение, что всякий приказ нижестоящим
должен быть исполнен, а долгое пребывание на Востоке, среди людей
угодливых и привычных к рабской покорности, лишь укрепило его в мнении,
что для его "хочу" нет пределов. Поэтому тяжко страдало теперь и его
самолюбие. Во всех этих препятствиях, в сопротивлении, в самом бегстве
Лигии было для Виниция нечто непонятное, какая-то загадка, над которой он
мучительно ломал себе голову. Он чувствовал, что Акта сказала правду и что
он Лигии не был безразличен. Но если так, почему ж она предпочла скитания
и нищету его любви, его ласкам, пребыванию в его роскошном доме? Ответа на
этот вопрос он не находил, только мало-помалу начинал смутно ощущать, что
между ним и Лигией и их понятиями, между миром его и Петрония и миром
Лигии и Помпонии Грецины существует различие и непонимание, глубокое, как
пропасть, которую ему не под силу заполнить и сгладить. Временами ему
казалось, что он Лигию потеряет, и при этой мысли его покидали те остатки
хладнокровия, которые пытался в нем поддержать Петроний. В иные мгновения
он сам не знал, любит он Лигию или ненавидит, а понимал лишь то, что
должен ее найти, и предпочел бы, чтобы земля его поглотила, нежели ему не
видеть ее и не завладеть ею. В воображении своем Виниций иногда видел ее
так отчетливо, будто она стояла перед ним; он вспоминал каждое слово, им
сказанное ей и от нее услышанное. Он ощущал ее рядом, на своей груди, в
своих объятьях, и тогда желание, как пламя, возгоралось в нем. Он любил
ее, призывал ее. А при мысли, что он был любим и что она могла бы по
доброй воле исполнить все, чего он от нее желал, его охватывала глубокая,
неодолимая печаль, и беспредельная нежность волнами затопляла сердце. Но
бывали также минуты, когда, бледнея от бешенства, он упивался мечтами о
том, какие унижения и муки причинит Лигии, когда ее найдет. Ему хотелось
не только владеть ею, но видеть ее униженной, покорной рабыней, и вместе с
тем он сознавал, что, если бы у него был выбор - стать ее рабом или
никогда в жизни больше ее не увидеть, - он бы предпочел быть ее рабом. А в
иные дни он с наслаждением представлял себе следы, какие оставила бы на ее
розовом теле плеть, и то, как он целовал бы эти следы. И часто ему
приходило на ум, что он был бы счастлив, если бы мог ее убить.
От таких терзаний, грез, сомнений и тоски он совсем извелся и даже
подурнел лицом. И с челядью своей стал обращаться сурово и жестоко. Его
рабы, даже вольноотпущенники, приближались к нему с трепетом, а так как
немилосердные и несправедливые наказания сыпались без всякой причины, в их
сердцах пробудилась тайная ненависть. Виниций же, чувствуя это и сознавая
свое одиночество, мстил им с удвоенной яростью. Только в обращении с
Хилоном он себя сдерживал, опасаясь, как бы тот не прекратил поиски, а
грек, смекнув это, все уверенней подчинял его волю и становился все более
требовательным. Сперва он в каждый свой приход уверял Виниция, что дело
пойдет легко и быстро, теперь же стал придумывать всяческие трудности и,
хотя по-прежнему ручался в успехе поисков, не скрывал, что продолжаться
они будут еще немало.
И вот, после долгих дней ожидания, Хилон наконец явился с таким
мрачным лицом, что Виниций при виде его побледнел и, бросившись навстречу,
едва нашел силы спросить:
- Ее нет среди христиан?
- Ты угадал, господин, - отвечал Хилон, - но зато я нашел среди них
лекаря Главка.
- О чем ты говоришь? Кто это такой?
- Ты, видно, забыл, господин, про старика, с которым я шел из
Неаполиса в Рим и защищая которого лишился этих двух пальцев, отчего не
могу держать в руке стиль. Разбойники, захватившие его жену и детей,
пырнули его ножом. Я оставил его умирающим в гостинице возле Минтурн и
долго его оплакивал. Увы! Я убедился, что он до сих пор жив и состоит в
христианской общине Рима.
Виниций, все еще не понимая, к чему клонит Хилон, понял только, что
этот Главк, видимо, почему-то является помехой в поисках Лигии. Подавив
закипающий в нем гнев, Виниций заметил:
- Если ты его защищал, он должен быть тебе благодарен и помогать.
- Ах, достойный трибун! Даже боги не всегда бывают благодарны, что уж
говорить о людях! Да, разумеется, он должен бы мне быть благодарен. К
сожалению, у старика ум слабоват, да еще затуманен годами и горестями, по
этой причине он не только не благодарен мне, но, как узнал я от его
единоверцев, обвиняет меня в том, будто я сговорился с разбойниками и
будто я виновник его несчастий. Вот и награда мне за мои два пальца!
- Я уверен, негодяй, что так и было, как он говорит, - сказал
Виниций.
- Тогда тебе известно больше, чем ему, господин, - с достоинством
возразил Хилон. - Он-то лишь предполагает, что так было, однако это не
помешало бы ему созвать христиан и жестоко мне отомстить. И он наверняка
сделал бы так, а они наверняка бы ему помогли. К счастью, он не знает
моего имени, а в молитвенном доме, где мы встретились, он меня не заметил.
Я-то сразу его признал и в первую минуту хотел броситься ему на шею.
Удержало только благоразумие да привычка взвешивать каждый шаг. И вот,
выйдя из молитвенного дома, я стал расспрашивать о нем, и те, кто его
знает, сказали, что это, мол, человек, которого предал его дорожный
спутник, когда они шли из Неаполиса. Иначе мне бы и невдомек было, что он
такое рассказывает.
- Какое это имеет для меня значение! Говори, что ты видел в
молитвенном доме?
- Для тебя это не имеет значения, господин, но для меня имеет, причем
как раз такое, как собственная моя шкура. И поскольку я желал бы, чтобы
мое учение пережило меня, я предпочитаю отказаться от обещанной тобою
награды, чем рисковать жизнью ради ублажения мамоны, без которой я как
истинный философ тоже сумею и жить, и искать божественную истину.
Но тут Виниций, приблизясь к нему с угрожающим выражением лица,
заговорил приглушенным голосом:
- А кто тебе сказал, будто смерть от руки Главка поразит тебя
быстрее, чем от моей руки? Откуда ты знаешь, собака, что тебя через минуту
не закопают в моем саду?
Хилон, который был трусом, взглянул на Виниция и вмиг понял, что еще
одно неосторожное слово, и он погиб бесповоротно.
- Я буду ее искать, господин, и я ее найду! - поспешно воскликнул он.
Наступила тишина, в которой слышалось лишь учащенное дыхание Виниция
да отдаленное пенье трудившихся в саду рабов.
Только когда грек убедился, что молодой патриций несколько
успокоился, он заговорил снова.
- Смерть прошла рядом со мною, но я смотрел на нее столь же спокойно,
как Сократ.* Нет, господин, я не говорил, что отказываюсь искать девушку,
я только хотел сказать, что теперь поиски связаны для меня с большой
опасностью. Ты вот сомневался, существует ли на свете Эвриций, и, хотя
убедился собственными глазами, что сын моего отца говорил тебе правду,
теперь ты считаешь, будто я выдумал Главка. Увы, если бы он был только
моим вымыслом, если бы я мог, как прежде, бывать у христиан, ничего не
опасаясь, я бы за это отдал жалкую, старую рабыню, которую купил третьего
дня, чтобы она заботилась обо мне, дряхлом и увечном. Но Главк жив,
господин, и, если он меня увидит, ты уже меня не увидишь, и тогда кто тебе
найдет девушку?
_______________
* По сообщению Платона (Федон, 117, а - е), Сократ, по приговору
суда принявший в тюрьме яд, встретил смерть с исключительным
самообладанием.
Тут он опять умолкнул и утер слезы, после чего продолжал:
- Но пока Главк жив, как мне ее искать, если каждую минуту я могу его
встретить, а коль встречу, мне конец, и со мною вместе конец поискам.
- К чему ты клонишь? Как тут быть? И что ты намерен делать? - спросил
Виниций.
- Аристотель учит нас, господин, что менее важное надлежит приносить
в жертву более важному, а царь Приам говаривал, что старость - тяжкое
бремя. Так вот - бремя старости и несчастий гнетет Главка уже давно и так
немилосердно, что смерть будет для него благодеянием. И согласно Сенеке,
что есть смерть, как не освобождение?
- Паясничай с Петронием, а не со мною, лучше скажи, чего ты хочешь.
- Ежели добродетель - это паясничанье, да позволят мне боги остаться
паяцем навек. А хочу я устранить Главка, господин, ибо, пока он жив, и моя
жизнь, и наши розыски под угрозой.
- Так найми людей, которые забьют его насмерть палками, а я им
заплачу.
- Они с тебя сдерут, господин, а потом еще будут наживаться, угрожая
выдать тайну. Разбойников в Риме - сколько песчинок на арене, но ты не
поверишь, как они запрашивают, когда честному человеку необходимо нанять
их бандитский нож. Нет, достойный трибун! А что будет, если стражи схватят
убийц на деле? Они непременно сознаются, кто их нанял, и у тебя будут
неприятности. А на меня они не укажут, потому что я им своего имени не
открою. Ты неправ, что мне не доверяешь, - уж не говоря о моей
расторопности, помни, что для меня дело тут идет еще о двух вещах - о
собственной моей шкуре и о тобою обещанной награде.
- Сколько тебе надо?
- Мне нужна тысяча сестерциев. Сам посуди...
