Генрик Сенкевич. Камо грядеши
страница №11
...что я -говорю это тебе со стыдом - тоже был растроган. Мне показалось, я в эту
минуту вижу нежное лицо Лигии и ее полные слез глаза, благодарящие меня за
этот поступок. И - pro pudor!** - я почувствовал, что и у меня глаза
увлажняются... Признаюсь тебе - без нее я себе места не нахожу, мне худо
жить одному, я прямо-таки несчастен и моя печаль куда глубже, чем ты
предполагаешь. А что до рабов моих, меня удивило одно. Полученное ими
прощение не только не возбудило в них наглость и не расшатало послушание -
напротив, никогда страх не понуждал их служить столь усердно, как это
сделала благодарность. Они не просто прислуживают, но, кажется, наперебой
спешат угадать мои мысли. Упоминаю я здесь об этом лишь потому, что за
день до расставания с христианами я сказал Павлу: от его учения мир
разлетелся бы в щепки, как бочка без обручей; а он мне возразил: "Любовь
более крепкий обруч, чем страх". И теперь я вижу, что иногда это верно.
Подтвердилось это также на клиентах, которые, узнав о моем возвращении,
сбежались меня приветствовать. Ты знаешь, я с ними никогда не скупился,
еще отец мой имел правило обходиться с ними великодушно и меня приучил к
тому же. И вот, видя их потрепанные плащи и голодные лица, я снова испытал
чувство жалости. Я распорядился, чтобы их накормили, да еще с ними
поговорил - кого назвал по имени, кого спросил про жену и детей, и опять я
увидел слезы на глазах и опять мне почудилось, что Лигия это видит, что
она радуется и хвалит меня... То ли ум мой начал мутиться, то ли любовь
сводит меня с ума - не знаю, скажу лишь одно: меня не оставляет чувство,
что Лигия глядит на меня издали, и я боюсь сделать что-то такое, что могло
бы ее огорчить и задеть. Так-то, Гай! Душу мне все же изменили, и порой
мне от этого хорошо, а порой это меня мучает - я боюсь, что у меня отняли
прежнее мужество, прежнюю энергию и что я, возможно, уже непригоден не
только для совета, суда, пиров, но и для войны. Волшебство, не иначе!
Когда я еще лежал больной, мне даже приходило в голову, что, будь Лигия
похожа на Нигидию, на Поппею, на Криспиниллу и других наших разведенных
жен, будь она такая же подлая, немилосердная, доступная, как они, я бы не
любил ее так, как люблю. Но если я люблю ее за то, что нас разделяет, сам
посуди, какой хаос возникает в моей душе, в каком мраке я живу, не видя
перед собою надежного пути и не зная, что предпринять. Если жизнь можно
сравнить с ручьем, то в моем ручье вместо воды - сплошная тревога. Живу
надеждой ее увидеть, и иногда мне кажется, что это сбудется... Но что
станет со мною через год-два, не представляю себе. Из Рима я не уеду. Мне
было бы несносно общество августианов, к тому же единственное утешение в
моей печали и тревоге - мысль, что я недалеко от Лигии, что через лекаря
Главка, обещавшего меня навестить, или через Павла из Тарса я иногда смогу
что-то о ней узнать. Нет, я не покинул бы Рим, хоть предложите мне править
Египтом. Еще сообщаю, что я приказал скульптору сделать надгробный камень
для Гулона, которого я убил в гневе. Да, слишком поздно вспомнил я, что он
ведь носил меня на руках и первый учил класть стрелу на лук. Не знаю,
почему он вдруг мне вспомнился, и думаю о нем со скорбью и раскаяньем.
Если тебя удивит то, что я пишу, отвечу: меня это удивляет не меньше, но я
пишу чистую правду. Прощай".
_______________
* Ц и р ц е я - легендарная волшебница, дочь бога солнца
Гелиоса, обитавшая на острове Эя. Всех, кто попадал на остров, Цирцея
превращала в различных животных. Лишь Одиссей смог устоять против ее
чар.
** О, стыд! (Лат.)
Глава XXIX
На это письмо Виниций уже не получил ответа - видимо, Петроний не
писал, надеясь, что император вот-вот прикажет возвращаться в Рим. Весть
об этом разнеслась по городу и вызвала великую радость в сердцах толпы,
соскучившейся по играм и раздачам хлеба и оливкового масла, большие запасы
которых скопились в Остии*. Гелий, вольноотпущенник Нерона, наконец-то
возвестил в сенате о его возвращении. Однако Нерон, взойдя вместе со своим
двором на корабль у мыса Мизены**, не спешил возвращаться, останавливался
в прибрежных городах для отдыха или для выступлений в театрах. В
Минтурнах, где он опять пел при публике, он провел недели две и даже стал
подумывать о том, не вернуться ли в Неаполис и не дождаться ли там весны,
которая в том году наступала раньше обычного и была теплой. Все это время
Виниций жил уединенно, думая о Лигии и обо всем том новом, что проникло в
его душу и принесло ей новые понятия и чувства. Время от времени он видел
только лекаря Главка, чьи посещения были ему отрадой, потому что с ним он
мог говорить о Лигии. Главк, правда, не знал, где она нашла убежище, но
уверял, что старейшины окружили ее нежной заботой. Однажды, тронутый
печалью Виниция, он рассказал, как апостол Петр укорял Криспа за то, что
тот ставил Лигии в вину ее земную любовь. Услыхав это, молодой патриций
побледнел от волнения. Ему ведь не раз казалось, что он Лигии
небезразличен, но столь же часто одолевали его сомнения и неуверенность -
и вот теперь он впервые услышал подтверждение своих мечтаний и надежд из
чужих уст, к тому же из уст христианина. В порыве благодарности он хотел
тут же бежать к Петру, но узнал, что апостола, нет в городе, так как он
проповедует в окрестностях Рима; тогда Виниций стал умолять Главка свести
его к Петру, обещая за это щедро одарить бедняков их общины. Если Лигия
его любит, думал он, тогда все препятствия устранены, ведь он-то готов в
любую минуту почтить Христа. Но Главк, настойчиво убеждая его принять
крещение, не мог поручиться, что благодаря этому Виниций сразу обретет
Лигию, и говорил, что крещения следует желать ради самого крещения и ради
любви к Христу, а не ради других целей. "Надо, чтоб душа была
христианская", - сказал Главк, и Виниций, которого раздражала любая
помеха, начинал уже понимать, что Главк говорит то, что должен говорить
как христианин. Ему самому еще не вполне была ясна суть одной из самых
глубоких перемен в его душе - того, что прежде он смотрел на людей и на
все прочее в мире лишь с точки зрения своего эгоизма, теперь же постепенно
приучался к мысли, что другие могут смотреть иначе, другое сердце может
иначе чувствовать и что справедливость не всегда совпадает с личной
выгодой.
_______________
* О с т и я - портовый город близ устья Тибра в 25 км от Рима.
** М и з е н ы - мыс и город в Кампании близ Байев.
Ему часто хотелось свидеться с Павлом из Тарса, чьи речи пробудили в
нем любопытство и беспокойство. Он перебирал в уме те доводы, которыми
будет опровергать учение Павла, мысленно споря с ним, готовясь к встрече и
желая поскорее его увидеть и услышать. Но Павел в это время находился в
Ариции*, а Главк появлялся все реже, и Виниций оказался в полном
одиночестве. Тогда он опять принялся бродить по прилегающим к Субуре
местам и по узким улочкам за Тибром, надеясь хоть издали увидеть Лигию, а
когда и эта надежда не осуществилась, скука и нетерпение стали все больше
омрачать его душу. И вот настал час, когда прежняя его натура еще раз дала
себя знать с такой силой, с какой волна в пору прилива накатывает на
берег, от которого отхлынула. Он вдруг подумал, что был глупцом, что
попусту морочил себе голову всякими нелепыми мыслями, вогнавшими его в
хандру, и что надо брать от жизни все, что можно. Решил забыть о Лигии
или, по крайней мере, искать наслаждений и радостей в чем-то ином. Но,
смутно догадываясь, что это последняя попытка, он бросился в водоворот
наслаждений со свойственной ему пылкостью и безоглядностью. Сама жизнь как
бы звала к этому. Притихший и обезлюдевший зимою город начал оживать в
надежде на скорый приезд императора. Готовились к торжественной встрече.
Вдобавок наступала весна, под дыханием африканских ветров исчез снег на
вершинах Альбанских гор. В садах среди зеленой травы расцвели фиалки. На
форумах и на Марсовом поле** зашумели толпы людей, греясь в лучах все
более яркого солнца. По Аппиевой дороге, служившей главным образом для
загородных поездок, двигались богато украшенные колесницы. Уже начались
увеселительные прогулки к Альбанским горам. Молодые женщины под предлогом
чествований Юноны в Ланувии*** или Дианы в Ариции покидали дома, чтобы за
городом искать новых впечатлений, светских знакомств и развлечений. Среди
великолепных колесниц Виниций тут однажды заметил ослепительно роскошный
выезд Петрониевой Хрисотемиды - впереди бежали две молосские собаки, целая
свита молодых и пожилых сенаторов, вынужденных оставаться в городе,
сопровождали карету. Хрисотемида сама правила четверкой корсиканских
лошадок, расточая направо и налево улыбки и легкие удары золотым бичом,
но, заметив Виниция, остановила лошадей, взяла его в карету, а затем и к
себе домой на пирушку, продлившуюся всю ночь. Виниций там напился допьяна
и даже не помнил, как его отвезли домой, однако ему запомнилось, что,
когда Хрисотемида спросила у него про Лигию, он обиделся и, будучи уже
изрядно пьян, вылил ей на голову кубок фалернского.**** Даже размышляя об
этом в трезвом виде, он приходил в бешенство. Но день спустя Хрисотемида,
позабыв, видимо, про обиду, навестила его и опять увезла на Аппиеву
дорогу, после чего напросилась к нему на ужин, во время которого
призналась, что не только Петроний, но и его лютнист давно уже ей надоели
и что сердце ее свободно. С неделю они появлялись вместе, но связь эта
явно была не из долговечных. Хотя после выходки с фалернским имя Лигии не
упоминалось, Виниций не мог отогнать мыслей о ней. Ему все чудилось, будто
она смотрит на него, но не мог избавиться ни от чувства, что огорчает
Лигию, ни от уныния, этим чувством вызванного. После первой же устроенной
ему Хрисотемидой сцены ревности по поводу двух сирийских девушек, которых
он приобрел, Виниций грубо ее выпроводил. Он, правда, не сразу отказался
от жизни разгульной и распущенной, поступая так словно бы назло Лигии, но
в конце концов убедился, что мысли о ней не покидают его ни на минуту, что
в ней одной причина всех его как дурных, так и добрых поступков и что,
кроме нее, ничто на свете его не интересует. И тогда им овладели
отвращение и усталость. Утехи разврата стали противны, оставляя в душе
лишь угрызения совести. Он чувствовал себя последним негодяем, и это было
ему очень странно, так как в прежнее время все, что тешило его, было в его
глазах благом. Исчезли его обычная непринужденность, самоуверенность, он
впал в душевное оцепенение, от которого его не смогла пробудить даже весть
о возвращении императора. Теперь ему уже все было безразлично, даже к
Петронию он не собрался до тех пор, пока тот не прислал за ним свои
носилки.
_______________
* А р и ц и я - город в 30 км к юго-западу от Рима.
** М а р с о в о п о л е - площадь на берегу Тибра в
северо-западной части Рима; место собраний, прогулок и увеселений.
*** Л а н у в и й - старинный город близ Альбанской горы.
**** Ф а л е р н - прибрежная область на севере Кампании;
производимое там вино считалось одним из лучших в Италии.
Радостно встреченный Петронием, молодой патриций сперва отвечал на
его вопросы неохотно, но в конце концов долго сдерживаемые мысли и чувства
вырвались на волю и признания полились обильным потоком. Виниций еще раз
подробно рассказал историю своих поисков Лигии и пребывания у христиан,
рассказал о том, что там видел и слышал, что передумал и перечувствовал, и
в заключение пожаловался, что теперь в его душе царит хаос, что он утратил
покой, способность трезво рассуждать. Ничто не влечет, ничто не мило, он
не знает, за что ухватиться и как себя вести. Он готов почтить Христа, но
также - чинить гонения на него, понимает возвышенность новой веры и в то
же время испытывает к ней отвращение неодолимое. Даже если бы он нашел
Лигию, ему не удастся полностью владеть ею, он должен будет делить ее с
Христом. В общем, он живет и как бы не живет - без надежды, без
завтрашнего дня, без веры в счастье, и вокруг него мрак, в котором он на
ощупь ищет выхода и найти не может.
Пока он рассказывал, Петроний задумчиво смотрел на его осунувшееся
лицо, на его руки, которые он как-то странно вытягивал вперед, будто и
впрямь искал в темноте дорогу. Внезапно Петроний встал и, подойдя к
Виницию, раздвинул у него над ухом пряди волос.
- А ты знаешь, - спросил Петроний, - что у тебя на виске несколько
седых волосков?
- Возможно, - отвечал Виниций. - Я не удивлюсь, если вскоре и вся
голова побелеет.
Наступила пауза. Петроний как человек разумный немало размышлял о
душе человеческой и о жизни вообще. В том мире, к которому принадлежали
они оба, жизнь каждого могла быть внешне счастливой или несчастливой, но
душевное состояние людей было спокойным. Подобно тому, как удар молнии или
землетрясение может разрушить храм, так несчастье могло погубить жизнь
человека, но в остальном она рисовалась прямыми, гармонично упорядоченными
линиями, без каких-либо сложностей. А вот в словах Виниция было что-то
новое, непривычное, и Петроний впервые видел перед собой человека, чья
душевная жизнь превратилась в запутанный клубок вопросов, которые еще
никому никогда не приходилось распутывать. Петроний был достаточно умен,
чтобы почувствовать их важность, но при всей живости своего ума не мог на
них ответить.
- Быть может, это колдовство, - сказал он после долгого молчания.
- И я так думал, - ответил Виниций. - Мне не раз казалось, что нас
обоих околдовали.
- А почему бы тебе, - сказал Петроний, - не обратиться к жрецам
Сераписа. Среди них, как среди всех жрецов, есть, конечно, много
мошенников, однако есть и такие, которым ведомы великие тайны.
Но говорил он без внутренней уверенности и сам сознавал, что в его
устах такой совет может показаться никчемным, даже смешным.
- Колдовство! - сказал Виниций, потирая себе лоб. - Да, я видел
колдунов, которые пользовались потусторонними, неведомыми силами для своей
корысти, видел и таких, которые с их помощью причиняли вред своим врагам.
Но христиане живут в бедности, врагам прощают, проповедуют смирение,
добродетель и милосердие - на что ж им колдовство, с какой целью могли бы
они его применить?
Петронию стало досадно, что он неспособен найти ответ на все эти
вопросы, но признаться в этом ему не хотелось.
- Это новая секта, - сказал он, только чтобы сказать что-нибудь. И,
помолчав, прибавил: - Клянусь божественной обитательницей пафосских
лесов!* Как все это отравляет жизнь! Ты восхищаешься добротой и
милосердием этих людей, а я тебе скажу, что они дурные люди, потому что
они враги жизни, подобно болезням и самой смерти. Довольно нам и этих зол,
к чему нам еще христиане. Только сосчитай: болезни, император, Тигеллин,
стихи императора, сапожники, повелевающие потомками древних квиритов,
вольноотпущенники, заседающие в сенате. Клянусь Кастором, довольно и
этого! Пагубная, отвратительная секта! А ты не пробовал развеяться,
отряхнуться от печальных мыслей, отдаться радостям жизни?
_______________
* Т. е. Афродитой. В городе Пафос на Крите находился знаменитый
храм Афродиты.
- Пробовал, - ответил Виниций.
Петроний рассмеялся и сказал:
- Ах ты, предатель! Рабы быстро разносят все новости - ты соблазнил
мою Хрисотемиду!
Виниций с досадой махнул рукой.
- Во всяком случае, я тебе благодарен, - сказал Петроний. - Пошлю ей
пару расшитых жемчугом туфель, на моем любовном языке это означает:
"Уходи!" Я должен быть тебе признателен вдвойне: первое, за то, что ты не
принял Эвнику, второе - что избавил меня от Хрисотемиды. Послушай, что я
тебе скажу. Вот перед тобой человек, который вставал по утрам, купался,
пировал, любил Хрисотемиду, пописывал сатиры и иногда даже услащал прозу
стихами, но при этом скучал, как император, и часто не мог отогнать
мрачных мыслей. А знаешь, почему так было? Потому что я искал далеко то,
что было близко. Красивую женщину всегда надо ценить на вес золота, но
той, которая еще и любит, вовсе нет цены. Этого не купишь за все сокровища
Верреса.* И теперь я говорю себе так: я наполняю жизнь счастьем, как кубок
самым драгоценным вином, какое рождает земля, и я буду пить, пока не
омертвеет рука и не побелеют уста. Что будет дальше, мне горя мало, - вот
моя самоновейшая философия.
_______________
* Гай В е р р е с (ум. 43 до н. э.) приобрел огромное
состояние путем беззастенчивого грабежа Сицилии, которой он управлял
в 73 - 71 гг.
- Ты всегда ей следовал. В ней нет ничего нового!
- В ней есть содержание, которого прежде недоставало. - С этими
словами Петроний позвал Эвнику, и та вошла в белом одеянии, сияющая,
золотоволосая, словно уже не рабыня, но богиня любви и счастья.
- Иди ко мне! - сказал Петроний, раскрывая объятья.
Эвника подбежала и, сев к нему на колени, обвила руками его шею и
положила голову ему на грудь. Виниций видел, как щеки ее постепенно
заливал румянец и глаза застилала дымка. Эта пара являла собой дивное
воплощение любви и счастья. Петроний протянул руку к стоявшей рядом на
столе невысокой вазе и, зачерпнув пригоршню фиалок, начал осыпать ими
голову, грудь и столу Эвники, потом сдвинул тунику с ее плеч и, любуясь,
сказал:
- Блажен, кто, подобно мне, нашел любовь, заключенную в таких формах.
Порой мне кажется, что мы с нею небожители. Гляди - разве Пракситель, или
Мирон*, или Скопас, или Лисипп создали когда-либо более прекрасные линии?
Разве на Паросе или на Пентельской горе** есть мрамор, равный этому, такой
теплый, розовый, дышащий любовью? Некоторые люди обцеловывают края ваз, я
же предпочитаю искать наслажденье там, где его действительно можно найти.
_______________
* М и р о н - выдающийся греческий скульптор V в. до н. э.;
прославился искусным изображением человеческого тела в движении.
** Остров П а р о с в Эгейском море и П е н т е л ь с к а я
г о р а в Аттике (к северо-западу от Афин) славились как
месторождения мрамора.
И он стал водить губами по ее плечам и шее, а она, вся трепеща, то
закрывала глаза, то приоткрывала их с выражением несказанного блаженства.
Но вот Петроний приподнял свою изящную голову и, обращаясь к Виницию,
сказал:
- А теперь подумай, чего стоят рядом с этим твои мрачные христиане, и
если не видишь различия, то и ступай себе к ним. Но, думаю, это зрелище
должно тебя исцелить.
Виниций, раздувая ноздри, вдыхал наполнявший комнату аромат фиалок,
он был бледен, и в уме у него пронеслось, что, если бы он мог вот так
целовать плечи Лигии, это было бы наслаждением кощунственным, но столь
упоительным, что потом - хотя бы весь мир погиб. Однако, привыкнув уже
давать себе отчет в своих чувствах, он отметил, что и в эту минуту думает
о Лигии, только о ней.
- Эвника, божественная, - сказал Петроний, - прикажи приготовить нам
венки и завтрак.
Когда она удалилась, он сказал Виницию:
- Я хотел ее освободить, и знаешь, что она мне ответила? "Предпочитаю
быть твоей рабыней, чем женой императора". И отказалась. Тогда я отпустил
ее на волю без ее ведома. Претор сделал это ради меня, не потребовав ее
присутствия. Но она об этом не знает, как и о том, что этот дом и все мои
сокровища, кроме гемм, в случае моей смерти будут принадлежать ей. - Он
встал, прошелся по комнате, затем продолжал: - Любовь одних меняет больше,
других меньше, но и меня она изменила. Когда-то мне нравился запах
вербены. Но Эвника предпочитает фиалки, и теперь я тоже полюбил их больше
всего - с наступлением весны мы дышим только ароматом фиалок. - Тут он
остановился рядом с Виницием и спросил: - А ты? Ты по-прежнему верен
нарду?
- Оставь меня в покое! - ответил молодой человек.
- Мне хотелось, чтобы ты пригляделся к Эвнике, и говорю я тебе о ней
не зря - возможно, и ты ищешь далеко то, что находится поблизости.
Возможно, и у тебя дома, где-то в кубикулах для рабов, бьется преданное,
чистое сердце. Приложи к своим ранам этот бальзам. Ты говоришь, Лигия тебя
любит? Возможно! Но что ж это за любовь, которая сама от себя отрекается?
Разве это не означает, что тут есть нечто сильнее любви? О нет, дорогой
мой, Лигия - не Эвника.
- Все это только удручает меня, - ответил Виниций. - Я смотрел, как
ты целуешь плечи Эвники, и думал, что, если бы Лигия вот так обнажила для
меня свои плечи, пусть бы потом земля разверзлась под нами! Но от одной
этой мысли меня охватил такой страх, словно я покушался на весталку или
дерзнул осквернить богиню. Да, Лигия - не Эвника, только я различие между
ними понимаю иначе. У тебя любовь изменила обоняние, ты вербене стал
предпочитать фиалки, а во мне она изменила душу, и я при всей моей
порочности предпочитаю, чтобы Лигия была такой, как она есть, чем чтобы
она походила на других.
Петроний пожал плечами.
- В таком случае тебе не на кого обижаться. Но я этого не понимаю.
И Виниций лихорадочно подтвердил:
- Да, да! Мы уже не можем понять друг друга!
Наступило опять минутное молчание, после чего Петроний сказал:
- Пусть Гадес поглотит твоих христиан! Они вселили в тебя тревогу,
уничтожили смысл жизни. Пусть поглотит их Гадес! Ты ошибаешься, думая, что
учение их благодетельно, - нет, благодетельно то, что дает людям счастье,
иначе говоря, красота, любовь, могущество, а они называют это суетой.
Ошибаешься ты и считая их справедливыми, - ведь если за зло мы будем
платить добром, то чем же платить за добро? И вдобавок, если и за то, и за
другое плата одинакова, тогда зачем людям быть добрыми?
- Нет, плата не одинакова, но воздается она, согласно их учению, в
будущей жизни, а не в земной, преходящей.
- Об этом я толковать не буду, это мы еще увидим, если можно что-то
увидеть... без глаз. А покамест они попросту ничтожества. Да, Урс задушил
Кротона, у него-то тело чугунное, но все прочие там недотепы, а будущее не
может принадлежать недотепам.
- Жизнь для них начинается с приходом смерти.
- Все равно что сказать: день начинается вместе с ночью. Намерен ли
ты похитить Лигию?
- Нет, я не могу платить злом за добро, и я поклялся, что этого не
сделаю.
- Ты намерен принять учение Христа?
- Хотел бы, но натура моя противится.
- А забыть Лигию ты сумеешь?
- Нет.
- Тогда отправляйся путешествовать.
Тут рабы доложили, что завтрак готов, но Петроний, которому
показалось, что он набрел на удачную мысль, по дороге в триклиний стал ее
развивать:
- Ты объездил немалый кусок земли, но только как воин, который спешит
к месту назначения и не задерживается в пути. Едем с нами в Ахайю.
Император пока не отказался от замысла отправиться туда. По дороге он
будет всюду останавливаться, петь, собирать венки, грабить храмы и наконец
вернется в Италию как триумфатор. Это будет что-то вроде шествия Вакха и
Аполлона в одном лице. Августианы, августианки, тысячи кифар - клянусь
Кастором! Стоит это увидеть - ведь мир не видывал ничего подобного.
Он лег на ложе у стола, рядом с Эвникой, и, когда раб надел ему на
голову венок из анемонов, продолжал:
- Ну что ты повидал на службе у Корбулона? Ничего! Разве ты осмотрел
как должно греческие храмы, в отличие от меня, который почти два года
переходил от одного проводника к другому? Побывал ты на Родосе, где стоял
колосс? Видел ли в Панопе, в Фокиде, глину, из которой Прометей лепил
людей, или в Спарте снесенные Ледою яйца, или в Афинах знаменитый
сарматский панцирь из конских копыт,* или на Эвбее** корабль Агамемнона,
или чашу, формою для которой послужила левая грудь Елены? Видел ли ты
Александрию, Мемфис, пирамиды, волос Исиды, которая вырвала его, скорбя по
Осирису?*** Слышал ли стоны Мемнона?**** Мир велик, не все кончается в
квартале за Тибром! Я буду сопровождать императора, а когда он решит
возвратиться, я его покину и отправлюсь на Кипр - моя златоволосая богиня
хочет, чтобы мы вместе принесли в Пафосе на алтарь Киприды пару голубей, а
ты должен знать - чего она пожелает, то исполняется.
_______________
* Р о д о с - большой остров близ юго-западного побережья М.
Азии с одноименным главным городом; т. н. "колосс родосский",
считавшийся в древности одним из семи чудес света, представлял собою
гигантскую (свыше 30 м) бронзовую статую бога Гелиоса, воздвигнутую в
начале III в. до н. э. у входа в городскую гавань. П а н о п а -
город в Фокиде (область на северном побережье Коринфского залива);
здесь еще во II в. н. э. показывали остатки глины, из которой
Прометей якобы вылепил первых людей. Л е д а - согласно мифу, супруга
спартанского царя Тиндарея, возлюбленная Зевса, который сочетался с
ней в виде лебедя; из снесенного Ледою яйца появилась Елена
Прекрасная (по другим версиям мифа, Леда снесла несколько яиц).
Скорлупу этого яйца показывали в Спарте еще во II в. н. э.
С а р м а т ы (или савроматы) обитали в окрестностях Меотийского
озера (Азовского моря); панцирь, о котором идет речь, хранился в
храме Асклепия в Афинах и был сделан из роговых пластин, нарезанных
из конских копыт.
** Э в б е я - большой остров близ восточного побережья Средней
Греции.
*** Близ Александрии на о-ве Фарос находился знаменитый маяк
(свыше 100 м высотой), построенный в нач. III в. до н. э. и
считавшийся чудом света. М е м ф и с - столица Древнего Египта (к югу
от современного Каира), известная старинными храмами. Осирис,
согласно мифу, был убит своим братом Сетом; супруга Осириса, Исида,
собрала тело своего мужа, разрезанное на части, и погребла его.
Впоследствии с ее помощью Осирис воскрес и воцарился в подземном
мире.
**** В греческой мифологии Мемнон - царь Эфиопии, союзник
троянцев; изображением Мемнона считалась колоссальная фигура,
возведенная в Египте при фараоне Аменхотепе III (2-я пол. XV в. до н.
э.). Поврежденная во время землетрясения, статуя издавала на рассвете
звук, которым, как полагали древние, Мемнон приветствовал свою мать,
богиню Эос; изображение Мемнона также считалось одним из чудес света
и еще в начале н. э. привлекало путешественников.
- Я твоя раба, - молвила Эвника.
А он, положив свою увенчанную цветами голову ей на грудь, улыбаясь,
сказал:
- Стало быть, я раб рабыни. Я восхищаюсь тобою, божественная, от
головы до пят. - И обратился к Виницию: - Едем с нами на Кипр. Но помни -
перед этим ты должен побывать у императора. Нехорошо, что до сих пор ты
этого не сделал, - Тигеллин может использовать это во вред тебе. Правда,
личной ненависти к тебе у него нет, но любить тебя он не может уж потому,
что ты мой племянник. Мы скажем, ты был болен. Надо еще подумать, что ты
ответишь, если император спросит тебя про Лигию. Лучше всего махни рукой и
скажи, что она была у тебя, пока не надоела. Он это поймет. Скажи ему
также: мол, болезнь держала тебя дома, и жар усилился от горя, что ты не
можешь быть в Неаполисе и слушать его пение, а выздороветь тебе помогла
лишь надежда его услышать. Не бойся преувеличений. Тигеллин хвалится, что
придумает для императора нечто не просто великое, но колоссальное. Боюсь
все-же, как бы он под меня не подкопался. И еще опасаюсь твоего нрава.
- А ты знаешь, - сказал Виниций, - что есть люди, которые не боятся
императора и живут так спокойно, будто его на свете нет?
- Я знаю, кого ты назовешь: христиан.
- Да, они одни такие! А наша жизнь, что она, как не постоянный страх?
- Надоел ты мне со своими христианами! Они не боятся императора,
потому что он о них, возможно, и не слыхал, во всяком случае, ничего о них
не знает, и они его интересуют как прошлогодний снег. А я тебе говорю, они
недотепы, ты и сам это сознаешь, и если твоя натура содрогается от их
учения, так это потому, что ты чувствуешь их никчемность. Ты вылеплен из
другой глины, а потому забудь о них и мне о них не толкуй. Мы умеем жить,
сумеем и умереть, а что они умеют - неизвестно.
Виниция эти слова поразили, и, придя домой, он задумался над тем,
что, возможно, доброта и милосердие христиан и впрямь доказательство их
малодушия. Люди твердые, закаленные не могли бы так прощать. Не в этом ли,
подумал он, причина отвращения, которое испытывает его римская душа к
этому учению. "Мы умеем жить, сумеем и умереть!" - сказал Петроний. А они?
Они умеют лишь прощать, но им неведома ни настоящая любовь, ни настоящая
ненависть.
Глава XXX
Возвратясь в Рим, император был недоволен, что вернулся, и уже через
несколько дней опять загорелся желанием поехать в Ахайю. Он даже издал
эдикт, извещавший, что его отсутствие будет непродолжительным и что
публичные дела не потерпят ущерба. После чего, в сопровождении августиан,
в числе которых был и Виниций, он направился на Капитолий, дабы принести
жертвы богам за удачу в путешествии. Но на другой день, когда он посетил
следующую по порядку святыню Весты, произошел случай, изменивший его
замыслы. Нерон в богов не верил, однако боялся их, и в особенности
устрашала его таинственная Веста - и вот при виде статуи богини и
священного огня на него напал такой ужас, что волосы вдруг поднялись
дыбом; он заскрипел зубами, дрожь сотрясла все его тело, и он опустился на
руки Виниция, оказавшегося позади него. Императора тотчас вынесли из храма
и отвезли на Палатин, где он, довольно быстро придя в себя, весь день уже
не поднимался с ложа. К большому удивлению окружающих, он заявил, что
задуманная поездка откладывается на время, ибо богиня тайно предостерегла
его от чрезмерной поспешности. Час спустя было оглашено народу во всем
Риме, что император, видя опечаленные лица граждан и движимый любовью к
ним, как отец к своим детям, остается с ними, дабы разделять их радости и
судьбу. Народ, обрадованный таким решением и уверенный, что теперь-то его
ждут игры и раздачи хлеба, собрался толпою у ворот Палатинского дворца,
возглашая хвалу божественному императору, а тот, прервав игру в кости,
которой он развлекался с августианами, сказал:
- Да, поездку надо было отложить. Египет и владычество над Востоком,
по предсказаниям, от меня не уйдут, стало быть, и Ахайя будет моею. Я
прикажу перекопать коринфский перешеек, а в Египте сооружу такие
памятники, что пирамиды покажутся детскими игрушками. Прикажу изваять
Сфинкса всемеро большего, чем тот, что вблизи Мемфиса глядит на пустыню, и
лицо ему прикажу сделать мое. Потомство веками будет говорить лишь об этом
памятнике да обо мне.
- Ты уже воздвиг себе памятник своими стихами, не в семь раз, а в
трижды семь раз более великий, нежели Хеопсова пирамида, - сказал
Петроний.
- А пением? - спросил Нерон.
- О, если бы соорудить тебе такую статую, как статуя Мемнона, которая
бы пела твоим голосом при восходе солнца! Тогда на омывающих Египет морях
в грядущие века теснились бы корабли, на которых толпы людей из всех трех
частей света внимали бы твоей песне.
- Увы, кто сумеет это сделать! - сказал Нерон.
- Но ты можешь приказать, чтобы изваяли из базальта тебя, правящего
квадригой.
- Верно! И я прикажу.
- Ты сделаешь подарок человечеству.
- В Египте я еще обручусь с Луною - она ведь вдова - и буду воистину
богом.
- А нам дашь в жены звезды, и мы создадим новое созвездие, которое
будет называться созвездием Нерона. Но Вителлия ты пожени с Нилом, чтобы
Нил рождал гиппопотамов. Тигеллину подари пустыню - он будет царем
шакалов...
- А мне ты что предназначишь? - спросил Ватиний.
- Да благословит тебя Апис*! Ты устроил нам великолепные игры в
Беневенте, и я не могу тебе желать дурного: сшей пару сапог Сфинксу, у
которого лапы коченеют от ночной росы, а потом будешь мастерить обувь для
колоссов, образующих аллеи перед храмами. Каждому там найдется подходящее
занятие. Домиций Афр, например, известный своей честностью, станет
казначеем. Мне нравится, государь, когда ты мечтаешь о Египте, и я грущу,
что ты отложил поездку.
_______________
* А п и с - египетский бог плодородия; почитался в виде быка.
- Ваши смертные глаза, - возразил Нерон, - ничего не видели, ведь
боги могут делаться невидимыми для кого захотят. Знайте, когда я был в
храме Весты, она сама стала подле меня и сказала мне на ухо: "Отложи
поездку". Это произошло так внезапно, что я сам ужаснулся, хотя за такую
явную заботу богов мне бы следовало быть им благодарным.
- Мы все ужаснулись, - сказал Тигеллин, - а весталка Рубрия упала без
чувств.
- Рубрия! - вскричал Нерон. - Какая у нее белоснежная шея!
- Но и она краснеет, когда появляешься ты, божественный император...
- Да, да! Я тоже это заметил. Удивительно! Весталка! В каждой
весталке есть что-то божественное, а Рубрия очень хороша. - Он на минуту
задумался, после чего спросил: - Скажите мне, почему люди боятся Весты
больше, чем других богов? В чем причина? Вот и меня самого объял страх,
хотя я верховный жрец. Помню только, что я упал навзничь и рухнул бы на
землю, если бы кто-то меня не поддержал. Кто меня поддержал?
- Я, - ответил Виниций.
- Ах, это был ты, "ярый Арес*"? А почему тебя не было в Беневенте?
Мне сказали, ты болел - и верно, ты спал с лица. Да, я слышал, будто
Кротон хотел тебя прикончить. Это правда?
_______________
* А р е с - в греческой мифологии бог войны; тождествен Марсу.
- Да, правда, он сломал мне руку, но я сумел защититься.
- Сломанною рукой?
- Мне пришел на помощь один варвар, еще более сильный, чем Кротон.
Нерон с удивлением взглянул на него.
- Более сильный, чем Кротон? Ты шутишь? Кротон был сильнейший из
людей, а теперь сильнейший - Сифакс из Эфиопии.
- Я говорю тебе, государь, то, что видел собственными глазами.
- Где же этот перл творенья? Он не стал царем Неморенским?
- Не знаю, государь. Я потерял его из виду.
- И ты даже не знаешь, из какого он народа?
- У меня была сломана рука, мне было тогда не до расспросов.
- Поищи мне его и найди.
Тут отозвался Тигеллин:
- Я этим займусь.
А Нерон продолжал беседовать с Виницием.
- Благодарю, что ты меня подхватил. Если бы я упал, я мог бы себе
разбить голову. Когда-то ты был славным товарищем, но как пошел на войну
да послужил у Корбулона, ты что-то одичал, я редко тебя вижу. - И,
помолчав, спросил: - А как поживает та девушка... такая, узковатая в
бедрах, которая тебе понравилась и ты забрал ее у Авла для себя?
Виниций смутился, но Петроний мгновенно пришел ему на помощь.
- Бьюсь об заклад, что он забыл, - сказал Петроний. - Видишь, как он
смутился? Лучше спроси у него, сколько их с тех пор было, но я не ручаюсь,
что он и на это сумеет ответить. Все Виниции - славные солдаты, но еще
лучшие петухи. Им нужна целая стая кур. Накажи его за это, государь, и не
пригласи на пир, который обещает нам устроить Тигеллин в твою честь на
пруду Агриппы.*
_______________
* Этот пруд, скорее всего, располагался на т. н. Поле Агриппы,
восточнее Марсова поля.
- Нет, нет, я этого не сделаю. Я Тигеллину верю и знаю, что уж там-то
стая будет.
- Неужто может не быть Харит там, где будет сам Амур? - отвечал
Тигеллин.
- Скука меня томит! - сказал Нерон. - По воле богини я остался в
Риме, но я его не выношу. Поеду в Анций. Мне душно на этих узких улицах,
среди этих рушащихся домов, этих мерзких переулков. Зловонный воздух
доносится даже сюда, в мой дом и в мои сады. Ах, хоть бы землетрясение
уничтожило Рим, хоть бы какой-нибудь разгневавшийся бог сровнял его с
землею! Вот тогда я показал бы вам, как должно строить город, который
является главой мира и моей столицей.
- Государь, - сказал Тигеллин, - ты говоришь: "Хоть бы какой-нибудь
разгневанный бог уничтожил город", - так ведь?
- Да, так. Ну и что?
- А разве ты не бог?
Нерон со скучающим видом махнул рукой.
- Посмотрим, - сказал он, - что ты там устроишь на пруду Агриппы.
Потом я поеду в Анций. Вы все люди маленькие и не понимаете, что мне
надобны деяния великие.
И он прикрыл глаза, давая этим понять, что нуждается в отдыхе.
Августианы стали расходиться, Петроний вышел вместе с Виницием.
- Итак, тебя пригласили участвовать в забаве, - сказал Петроний. -
Меднобородый отказался от поездки, зато будет безумствовать, как никогда
прежде, и безобразничать в городе, как в собственном доме. Постарайся и ты
найти себе в безумствах развлечение и забвение. Черт побери! Мы как-никак
покорили мир и имеем право веселиться. Ты, Марк, очень красив, этому я
отчасти приписываю мою слабость к тебе. Клянусь Дианой Эфесской!* Если бы
ты мог видеть свои сросшиеся брови и лицо, в котором сказывается древняя
кровь квиритов! Те, во дворце, похожи рядом с тобою на вольноотпущенников.
О да, кабы не это дикое учение, Лигия была бы нынче в твоем доме. И ты еще
будешь мне доказывать, что они не враги жизни и людей! Они обошлись с
тобою хорошо, за это можешь им быть благодарен, но я на твоем месте
возненавидел бы их учение и искал бы наслаждений там, где их можно найти.
Ты красив, повторяю тебе, а в Риме полно разведенных жен.
_______________
* Эфес был знаменит своим храмом Артемиды (Дианы).
- Дивлюсь я только, как ты не устаешь от всего этого, - возразил
Виниций.
- Кто тебе это сказал? Давно уже устаю, но ведь годы у меня не те,
что у тебя. Впрочем, у меня есть другие увлечения, которых у тебя нет. Я
люблю книги, а ты их не любишь, люблю поэзию, от которой тебе скучно,
люблю красивые сосуды, геммы и многие вещи, на которые ты и не глядишь, у
меня боли в крестце, которых у тебя нет, и, наконец, я нашел Эвнику, а ты
ничего подобного ей не нашел... Мне хорошо у себя дома, среди прекрасных
творений искусства, но из тебя я никогда не сделаю эстета. Я знаю, что уже
не найду в жизни ничего больше того, что нашел, а ты сам не сознаешь, что
все еще надеешься и чего-то ищешь. Нагрянь вдруг смерть, ты, при всей
твоей храбрости и всех огорченьях, умер бы, удивляясь, что уже пора
уходить из мира, а я принял бы это как необходимость, сознавая, что нет на
свете таких ягод, которых бы я не отведал. Я не спешу, но и не буду
упираться, лишь постараюсь, чтобы мне до конца было весело. Есть на свете
и веселые скептики. Стоики, на мой взгляд, глупцы, но стоицизм, по крайней
мере, закаляет, а твои христиане вносят в жизнь печаль, которая в жизни то
же, что дождь в природе. Знаешь, что я узнал? На торжествах, которые
устраивает Тигеллин, по берегам пруда Агриппы будут построены лупанарии,
куда соберут женщин из знатнейших домов Рима. Неужели не найдется среди
них ни одной достаточно красивой, чтобы тебя утешить? Будут и девушки,
впервые появляющиеся в свете... в виде нимф. Такова наша римская империя!
Да, уже стало тепло! Южный ветер согреет воду, и голым телам не будет
зябко. А ты, Нарцисс, знай - не найдется там ни одной, которая бы тебе
сопротивлялась. Ни одной - даже будь она весталкой.
Виниций хлопнул себя по голове рукой, как человек, отгоняющий
навязчивую мысль.
- Досталось же мне такое счастье, что на такую единственную я и
набрел...
- И кто же в том виноват, если не христиане! Но люди, чей символ -
крест, не могут быть другими. Слушай, Греция была прекрасна и создала
мудрость мира, мы создали могущество, а что, по-твоему, может создать это
учение? Коли знаешь, растолкуй мне, а то я - клянусь Поллуксом! - никак не
пойму.
Виниций пожал плечами.
- Можно подумать, ты боишься, что я стану христианином.
- Боюсь, что ты себе испортишь жизнь. Если ты не можешь быть Грецией,
будь Римом: владей и наслаждайся! Наши безумства имеют некий смысл именно
потому, что проникнуты этой мыслью. Меднобородого я презираю, он шут-грек.
Считай он себя римлянином, я признал бы, что он вправе позволять себе
безумства. Обещай мне, что, если ты сейчас, воротясь домой, застанешь там
христианина, ты покажешь ему язык. Если это будет лекарь Главк, он даже не
удивится. До свидания на пруду Агриппы!
Глава XXXI
Преторианцы оцепили рощи, обрамлявшие пруд Агриппы, чтобы толпы зевак
не мешали императору и его гостям. Все, что только было в Риме выдающегося
богатством, умом или красотою, ожидалось на этот пир, равного которому не
было в истории города. Тигеллин хотел вознаградить императора за
отложенную поездку в Ахайю, а заодно превзойти всех, кто когда-либо
принимал у себя Нерона, и доказать ему, что никто не умеет так славно его
развлечь. С этой целью он, еще находясь при императоре в Беневенте, делал
приготовления и рассылал приказы доставлять из самых отдаленных стран
всяких животных, птиц, редкостных рыб и растения, не говоря о сосудах и
тканях, которые должны были украсить столы. Доходы с целых провинций шли
на безумные прихоти, но всемогущий фаворит мог об этом не тревожиться. Его
влияние росло с каждым днем. Тигеллин, возможно, еще не был Нерону милее
всех прочих, но становился все более необходим. Петроний бесконечно
превосходил его в утонченности, уме, остроумии и искуснее развлекал
императора беседой, но, на свою беду, он в этом превосходил и императора,
пробуждая в нем зависть. Петроний к тому же не умел быть послушным
орудием, и его мнения в делах вкуса император побаивался, а с Тигеллином
всегда чувствовал себя совершенно свободно. Само прозвание "арбитр
изящества", которое дали Петронию, задевало самолюбие Нерона. Кому же, как
не ему самому, пристало так прозываться? У Тигеллина, однако, хватало ума
сознавать свои недостатки, и, видя, что ему не под силу тягаться с
Петронием, с Луканом и с другими, отличавшимися знатностью, или талантом,
или ученостью, он решил затмить их своей угодливостью, а главное, роскошью
- такой, чтобы даже воображение Нерона было потрясено.
Пиршество устраивалось на огромном плоту из позолоченных бревен. По
краям плот был окаймлен дивными раковинами из Красного моря и Индийского
океана, которые играли всеми цветами жемчуга и радуги. По четырем сторонам
плота красовались купы пальм, заросли лотосов и цветущих роз, среди
которых били фонтаны душистой воды, стояли статуи богов и золотые или
серебряные клетки с птицами всевозможных окрасок. Посередине высился
гигантский шатер - вернее, чтобы не заслонять пирующим вид на пруд, там
был только верх шатра, поддерживаемый серебряными столбиками, а под ним
сверкали приготовленные для гостей столы, ломившиеся под тяжестью
александрийского стекла, хрусталя и бесценных сосудов, награбленных в
Италии, Греции и Малой Азии. Весь покрытый растениями плот походил на
островок или сад и был соединен бечевками из золота и пурпура с лодками,
имевшими очертания рыб, лебедей, чаек и фламинго, а в лодках этих, положив
руки на ярко окрашенные весла, сидели нагие гребцы - юноши и девушки с
лицами дивной красоты и стройными телами, с волосами, завитыми на
восточный лад или схваченными золотой сеткой. Когда Нерона в сопровождении
Поппеи и августиан подвезли к главному плоту и он уселся под пурпурным
навесом, весла опустились в воду, лодки двинулись, золотые бечевки
натянулись, и плот со столами и гостями поплыл, описывая круги, по пруду.
Его окружили еще другие лодки и плоты поменьше, на которых были кифаристки
и арфистки, чьи розовые тела на фоне лазурного неба и воды, в отсветах
золотых инструментов, казалось, отливали лазурью и золотом и были
прекрасны, как цветы.
Из прибрежных рощ, из причудливых домиков, нарочно сооруженных и
спрятанных в зелени, также донеслись звуки музыки и пенье. По всей
окрестности, по рощам эхо повторяло звуки рогов и флейт. Сам император,
справа от которого сидела Поппея, а слева - Пифагор, был изумлен, особенно
когда между лодками появились юные рабыни, наряженные сиренами, в зеленых
сетках, изображавших чешую, и не скупился на похвалы Тигеллину. Но по
привычке он все поглядывал на Петрония, желая узнать мнение "арбитра", а
тот довольно долго сохранял равнодушный вид и, лишь когда Нерон прямо
задал ему вопрос, ответил:
- Я полагаю, государь, что десять тысяч обнаженных девиц производят
меньше впечатления, чем одна.
Но императору "плавучий пир" понравился, это было что-то новое.
Яства, как обычно, подавались такие изысканные, что даже воображение
Апиция не могло бы их представить, а различных вин было столько, что Отон,
у которого к столу подавали восемьдесят сортов, нырнул бы в воду от стыда,
если бы мог видеть эту роскошь. За столом, кроме женщин, сидели одни
августианы, среди которых Виниций затмевал всех своей красотой. Прежде в
его фигуре и лице слишком чувствовался солдат, теперь же душевные муки и
физические страдания, через которые он прошел, придали особую
выразительность его чертам, словно их коснулась чуткая рука искусного
ваятеля. Исчезла былая смуглость, хотя кожа сохранила золотистый оттенок
нумидийского мрамора. Глаза стали больше, печальнее. Только торс
по-прежнему поражал могучими формами, будто созданными для панциря, но
этот торс легионера венчала голова греческого бога или, по крайней мере,
утонченного патриция, и лицо было одухотворенным и прекрасным. Когда
Петроний уверял, что ни одна из августианок не сможет и не захочет
сопротивляться Виницию, он говорил как человек искушенный. Теперь на
Виниция были обращены взоры всех, не исключая Поппеи и весталки Рубрии,
которую император пожелал видеть на пиру.
Охлажденные в горном снегу вина быстро разгорячили сердца и головы
пирующих. Из прибрежных чащ выплывали все новые лодки в виде кузнечиков и
стрекоз. Казалось, на голубое зеркало пруда рассыпали цветочные лепестки
или слетел рой бабочек. Над лодками порхали туда-сюда привязанные на
серебряных и голубых нитях или шнурах голуби и птицы из Индии и Африки.
Солнце обошло уже большую часть небосвода, но, хотя пир происходил в
начале мая, было тепло, даже жарко. Вода в пруде колыхалась от ударов
весел, двигавшихся в такт музыке, а в воздухе не было ни малейшего
ветерка, и деревья вдоль берега стояли недвижимы, словно заслушавшись и
заглядевшись на то, что творилось на воде. Плот все описывал круги,
пирующие гости все больше хмелели, все громче становился шум голосов. Еще
не была подана и половина перемен, а уже никто не соблюдал того порядка, в
каком все расположились вначале. Пример подал сам император - он поднялся,
приказал Виницию уступить ему место рядом с весталкой Рубрией и, улегшись
на ложе, принялся что-то нашептывать ей на ухо. Виниций оказался возле
Поппеи, которая тут же протянула ему руку, попросив застегнуть
расстегнувшийся браслет выше локтя; когда он это исполнил слегка дрожащими
руками, она бросила на него из-под длинных своих ресниц притворно
стыдливый взгляд и покачала золотоволосой головой, как бы кому-то
отказывая. Солнечный диск между тем стал крупнее, приобрел красноватый
оттенок и медленно опускался за верхушки деревьев; большинство гостей были
уже совершенно пьяны. Плот теперь двигался поближе к берегам, где среди
деревьев и цветочных зарослей мелькали фигуры людей, переряженных фавнами
или сатирами, играющих на флейтах, свирелях и бряцающих бубнами, и группы
девушек, изображавших нимф, дриад и гамадриад. Наконец вечерний мрак
сгустился под раздававшиеся на плоту громкие пьяные славословия Луне -
тогда в рощах зажглись тысячи огней. Лупанарии на берегу озарились ярким
светом, на их террасах показались изящные группы обнаженных красавиц - жен
и дочерей из знатнейших римских семейств. Призывными окриками и
бесстыдными жестами они манили к себе пирующих. Плот пристал к берегу,
император и августианы устремились в рощи, рассыпались кто куда - в
лупанарии, в скрытые среди зелени шатры, в искусственные гроты у
источников и фонтанов. Всех охватило безумие, никто не знал, куда девался
император, кто тут сенатор, кто всадник, кто плясун, а кто музыкант.
Сатиры и фавны с диким криком начали гоняться за нимфами. По светильникам
ударяли тирсами, чтобы их погасить. В каких-то уголках рощ стало совсем
темно, но повсюду слышались то неистовые вопли, то смех, то шепот, то
прерывистое шумное дыханье. Действительно, Рим такого еще не видывал.
Виниций был не настолько пьян, как на том пиру в императорском
дворце, где была Лигия, но и его ослепило и одурманило происходившее
вокруг - лихорадочная жажда наслаждений вспыхнула в нем. Вместе с прочими
он побежал по роще, высматривая среди дриад самую красивую. С пеньем и
страстными возгласами мимо него проносились одна за другою стайки
прелестниц, за которыми под звуки музыки гнались фавны, сатиры, сенаторы,
всадники. Наконец Виниций увидел вереницу девушек во главе с Дианой, он
побежал к ним, и вдруг сердце замерло у него в груди - ему показалось, что
в богине с полумесяцем на челе он узнал Лигию.
А девушки вмиг окружили его неистово пляшущим хороводом и, видимо,
желая его раззадорить погоней, тут же разбежались, как стадо серн. Но
Виниций остался на месте - сердце колотилось, он едва мог вздохнуть. Хотя
он разглядел, что Диана - это не Лигия и вблизи даже непохожа на нее,
впечатление было чересчур сокрушительным и отняло у него силы. Его
внезапно пронзила такая невыносимая тоска по Лигии, какой он еще не
испытывал, и любовь могучей, всепоглощающей волной хлынула в его сердце.
Никогда не виделась ему Лигия более милой, чистой и любимой, чем в этой
роще безумств и гнусного разврата. Минуту назад он сам хотел испить из
этой чаши и участвовал в этом разгуле чувственности и бесстыдства, а
теперь отвращение и ужас сковали его. Он задыхался от омерзения, грудь его
томилась по чистому воздуху, глаза - по звездам, не затемненным густою
листвою этой страшной рощи, и он решил бежать. Но едва сделал шаг, как
перед ним оказалась фигура с окутанной покрывалом головою и, положив руки
ему на плечи, обдавая горячим дыханием его лицо, зашептала:
- Я люблю тебя! Идем! Нас никто не увидит. Поскорей!
Виниций словно очнулся ото сна.
- Кто ты?
А она, прижавшись грудью к его груди, твердила свое:
- Поскорей! Смотри, как тут пустынно. Я тебя люблю. Идем!
- Кто ты? - повторил Виниций.
- Угадай!
С этими словами она, не снимая покрывала, приникла губами к его
губам, со страстью привлекая к себе его голову, но вдруг у нее как бы не
хватило дыхания, и она оторвалась от его уст.
- Заклинаю любовью! Это ночь забвенья! - шептала она, жадно глотая
воздух. - Сегодня можно... Я твоя!
Но Виниция этот поцелуй обжег ужасом и пробудил новую волну
отвращения. Душа его и сердце были далеко, во всем мире для него не
существовало ничего, кроме Лигии.
И, отстраняя от себя окутанную покрывалом фигуру, он сказал:
- Кто бы ты ни была, я люблю другую и не хочу тебя.
А она, склонив к нему голову, шепнула:
- Откинь покрывало!
Но в этот миг зашелестели рядом листья миртов, и фигура исчезла как
сновидение, лишь раздался вдали странный и зловещий ее смех.
Перед Виницием стоял Петроний.
- Я все слышал и видел, - сказал он.
- Уйдем отсюда, - попросил Виниций.
И они пошли. Миновали сияющие огнями лупанарии, рощу, цепь конных
преторианцев и разыскали носилки Виниция.
- Я с тобой, - сказал Петроний.
Они сели вместе. Всю дорогу оба молчали. Лишь когда вошли в атрий в
доме Виниция, Петроний спросил:
- Ты знаешь, кто это был?
- Рубрия? - ужаснулся Виниций, содрогаясь от мысли, что то была
весталка.
- Нет, не она.
- Так кто же?
- Огонь Весты осквернен, - сказал Петроний, понизив голос, - Рубрия
была с императором. А с тобою говорила... - И он заключил еще тише: -
Божественная Августа.
Наступила пауза.
- Император не мог, - сказал Петроний, - скрыть от нее своей страсти
к Рубрии, и она, возможно, хотела отомстить, а я помешал вам, ибо мне было
ясно: если бы ты, узнав Августу, ее отверг, ты бы погиб: ты, Лигия, а
может быть, и я.
- Мне несносны Рим, император, пиры, Августа, Тигеллин и все вы! Я
задыхаюсь! Я не могу так жить, не могу! Ты понимаешь? - вспылил Виниций.
- Ты теряешь голову, рассудок, сдержанность! О, Виниций!
- Я люблю только ее!
- Ну и что с того?
- А то, что я не хочу другой любви, не хочу знать вашей жизни, ваших
пиров, вашего бессты...
