Генрик Сенкевич. Камо грядеши
страница №20
...нец было объявлено, что послетрехдневного перерыва зрелища возобновятся.
Тем временем и погода установилась. Амфитеатр уже с рассвета
заполнили тысячи зрителей, император также прибыл рано вместе с весталками
и двором. Зрелище должно было начаться с борьбы христиан между собой - для
этого их одели как гладиаторов и дали им всевозможное оружие, которым
пользовались профессиональные бойцы для боя наступательного и
оборонительного. Но тут публику постигло разочарование. Христиане
побросали на песок сети, вилы, копья и мечи и сразу же кинулись обниматься
и ободрять друг друга, чтобы стойко встретить муки и смерть. Тогда
глубокая обида и негодование охватили зрителей. Одни упрекали христиан в
малодушии и трусости, другие говорили, что они, мол, назло не желают
драться из ненависти к народу, чтобы не доставить ему удовольствия,
которое обычно приносит зрелище мужественной борьбы. В конце концов против
них по приказу императора выпустили настоящих гладиаторов, которые в
мгновение ока перебили этих коленопреклоненных и безоружных людей.
И когда трупы убрали, публике представили уже не борьбу, а ряд
мифологических картин, задуманных самим императором. Зрители увидели
Геркулеса, заживо горящего на горе Эта.* Виниций вздрогнул при мысли, что
на роль Геркулеса могли назначить Урса, но, очевидно, для верного слуги
Лигии еще не пришел черед, и на костре сгорел какой-то другой, Виницию
совершенно не известный христианин. Зато в следующей картине Хилон,
которому император не разрешил уклониться от посещения цирка, увидел своих
знакомых. Была представлена гибель Дедала и Икара**. В роли Дедала
выступал Эвриций, тот самый старик, который некогда открыл Хилону смысл
знака рыбы, а в роли Икара - его сын Кварт. Обоих с помощью хитроумных
машин подняли в воздух, а затем с огромной высоты внезапно сбросили на
арену, причем юный Кварт упал так близко от императорского подиума, что
обрызгал кровью не только наружную резьбу, но и обитые пурпуром перила.
Хилон падения не видел, он в этот миг закрыл глаза и слышал лишь глухой
стук упавшего тела, а когда, открыв глаза, увидел кровь рядом с собою, то
едва не лишился чувств во второй раз. Но картины быстро менялись. Мучения
девственниц, которых перед смертью бесстыдно подвергли насилию гладиаторы,
переодетые зверями, развеселили толпу. Ей показали жриц Кибелы и Цереры,
показали Данаид, Дирку и Пасифаю,*** наконец, показали девочек, которых
разрывали пополам дикие кони. Народ хлопал все новым и новым выдумкам
императора, а тот, гордясь своей изобретательностью и упоенный
рукоплесканьями, ни на минуту не отставлял теперь от глаза свой изумруд,
разглядывая терзаемые железом белые тела и конвульсии жертв. Были,
впрочем, представлены и картины из истории города. После дев показали
Муция Сцеволу****, рука которого, привязанная к треножнику с огнем,
наполнила запахом горелого мяса весь амфитеатр, но который, как настоящий
Сцевола, стоял без единого стона, возведя глаза к небу и шепча молитву
почерневшими губами. Когда его добили и тело выволокли в сполиарий,
наступил, как обычно, перерыв. Император с весталками и августианами вышел
из амфитеатра и направился в нарочно сооруженный огромный пурпурный шатер,
где для него и гостей был приготовлен роскошный прандиум*****. Большинство
зрителей, последовав его примеру, вышли из цирка на воздух и, усеяв
прилегающую площадь, расположились вокруг шатра живописными группами,
чтобы дать отдых уставшим от долгого сидения конечностям и подкрепиться
пищей, которую по милости императора в изобилии разносили рабы. Только
самые любопытные, сойдя со своих мест, прошли на арену и, трогая руками
липкий от крови песок, рассуждали как знатоки и любители о том, что
видели, и о том, что еще предстояло увидеть. Вскоре, однако, и знатоки
ушли, чтобы не опоздать к угощению, остались лишь несколько человек,
которых удержало здесь не любопытство, но сострадание к обреченным.
_______________
* По одной из версий мифа, Геркулес, чтобы избавиться от
страданий, причиняемых ему отравленным хитоном, отправился на гору
Эта и взошел там на костер; когда пламя охватило Геркулеса, с неба
спустилась туча и унесла его на Олимп.
** Хотя по другим версиям мифа, Дедалу удалось с Крита долететь
до Сицилии, в римских амфитеатрах его представляли гибнущим той же
смертью, что Икар. (Примеч. автора.)
** В греческой мифологии Дедал - внук афинского царя Эрехтея,
искусный мастер, архитектор и скульптор. Чтобы спастись от царя
Миноса, Дедал изготовил крылья из скрепленных воском перьев и вместе
с сыном Икаром улетел с Крита. Во время полета Икар поднялся слишком
высоко; солнце растопило воск, и Икар упал в море. Дедалу же (по
наиболее распространенной версии мифа) удалось долететь до Сицилии.
*** Д и р к а - в греческой мифологии жена фиванского царя Лика,
много лет притеснявшая возлюбленную Зевса Антиопу. Когда сыновья
Зевса и Антиопы Зет и Амфион выросли и захватили Фивы, они казнили
Дирку, привязав ее к рогам дикого быка. П а с и ф а я - дочь бога
Гелиоса, супруга критского царя Миноса. За то, что Минос нарушил свое
обещание принести в жертву Посейдону огромного быка, Посейдон внушил
Пасифае страсть к животному; от этой связи родился чудовищный
человеко-бык Минотавр.
**** М у ц и й С ц е в о л а - легендарный римский герой. По
преданию, вызвался убить враждебного Риму этрусского царя Порсенну
(нач. V в. до н. э.), но был схвачен. На допросе Муций сам положил
свою правую руку на горящие угли жертвенника. Пораженный его
мужеством, Порсенна поспешил заключить с Римом мирный договор.
***** П р а н д и у м - второй завтрак, подававшийся около
полудня.
Эти притаились в проходах или в нижних рядах, а между тем арену
разровняли и начали копать на ней ямы, одну подле другой, кругами, по всей
ее площади, так что последний ряд оказался всего в каком-нибудь десятке
шагов от императорского подиума. Снаружи доносился шум толпы, крики и
рукоплесканья, а здесь с лихорадочной поспешностью делались приготовления
к новым пыткам. Внезапно раскрылись двери куникулов, и из всех ведущих на
арену коридоров стали выгонять христиан - они были наги и несли на спинах
кресты. Вскоре они заполнили всю арену. Бежали старики, согнувшись под
тяжестью деревянных крестов, рядом с ними мужчины в расцвете лет, женщины
с распущенными волосами, которыми они пытались прикрыть свою наготу,
мальчики-подростки и малые дети. Большинство крестов, так же, как и
будущих мучеников, было увенчано цветами. Цирковые служители хлестали
несчастных бичами, заставляя класть кресты возле наготовленных ям и
становиться рядом - каждый возле своего креста. Так предстояло погибнуть
тем, кого в первый день игр не успели бросить на растерзание собакам и
диким зверям. Теперь черные рабы хватали их и укладывали навзничь на
кресте, затем прибивали их руки к перекладинам, работая быстро и усердно,
чтобы к возвращению зрителей после перерыва все кресты уже были
поставлены. В стенах амфитеатра гулко звучали удары молотков, эхо доносило
их и в верхние ряды, и даже на площадь вокруг амфитеатра, и в шатер, где
император потчевал весталок и придворных. Там пили вино, подшучивали над
Хилоном и заигрывали с жрицами Весты. А тем временем на арене кипела
работа, гвозди вонзались в ладони и ступни христиан, шуршала земля под
лопатами, засыпая ямы, в которые были поставлены кресты.
Среди жертв, чья очередь еще не подошла, находился Крисп. Львы не
успели его растерзать, и ему назначили крест, а он, всегда готовый к
смерти, только радовался мысли, что настал его час. Вид у него теперь был
необычный - иссохшее тело было совершенно обнажено, лишь пояс из плюща
прикрывал бедра, а на голове был венок из роз. В глазах его, однако,
сверкала все та же неиссякаемая энергия, и все то же суровое, фанатичное
лицо глядело из-под венка. Не изменилось и сердце его - как некогда в
куникуле он грозил гневом господним своим зашитым в шкуры собратьям, так и
теперь он не утешал их, но грозно наставлял.
- Благодарите спасителя, - говорил он, - за то, что он дозволяет вам
умереть такой же смертью, какою сам умер. Быть может, за это отпустится
вам часть грехов ваших, но все равно - дрожите, ибо справедливость должна
быть соблюдена и не может быть одинаковой награды злым и добрым.
И словам его вторил стук молотков, которыми прибивали руки и ноги
жертв. Все больше крестов вздымалось на арене, а Крисп, обращаясь к тем,
что еще стояли каждый у своего креста, продолжал:
- Я вижу небо разверстое, но также и разверстую бездну. Я сам не
знаю, сумею ли дать господу отчет о жизни моей, хотя я верил, и ненавидел
зло, и боюсь я не смерти, но воскресения, не мук, но суда, ибо настает
день гнева.
И тут из ближних рядов отозвался голос спокойный и торжественный:
- Нет, не день гнева, но день милосердия, день спасения и блаженства!
Я говорю вам: Христос вас обнимет, утешит и посадит одесную. Уповайте,
чада мои, пред вами отворяется небо!
При этих словах взоры всех обратились к скамьям, даже те, кто уже был
распят, приподняли бледные, измученные лица и повернули их в сторону
говорившего.
А он приблизился к окружавшей арену ограде и начал творить над ними
крестное знамение.
Крисп грозно протянул руку, как бы намереваясь его ударить, но,
увидав лицо, опустил руку - колена его подломились, уста прошептали:
- Апостол Павел!
К великому изумлению цирковых служителей, все, кого еще не успели
распять, стали на колени, а Павел из Тарса, обратясь к Криспу, молвил:
- Не грози им, Крисп, ибо еще сегодня они будут с тобою в раю. Ты
полагаешь, что они могут быть осуждены? Но кто же их осудит? Неужто сие
чинит бог, который отдал за них сына своего? Или Христос, который умер
ради их спасения, как они умирают во славу имени его? И как может осудить
тот, который полон любви? Кто будет обвинять избранников божьих? Кто
скажет про эту кровь: "Проклята"?
- Я ненавидел зло, отче, - ответил старый священник.
- Христос велел любить людей сильнее, нежели ненавидеть зло, ибо
учение его есть любовь, а не ненависть.
- О, горе, я согрешил в смертный свой час! - воскликнул Крисп.
И он стал бить себя кулаком в грудь.
Тут распорядитель приблизился к апостолу.
- Кто ты? - спросил он. - Как ты смеешь говорить с осужденными?
- Я римский гражданин, - спокойно ответил Павел и, обернувшись к
Криспу, сказал: - Надейся, ибо сей есть день милости, и умри спокойно, раб
божий.
В эту минуту к Криспу подошли два негра, чтобы положить его на крест,
но он еще раз оглянулся вокруг и вскричал:
- Братья мои, молитесь за меня!
И резкие, словно в камне высеченные, черты его обрели выражение покоя
и тихой радости. Он сам раскинул руки вдоль поперечины креста, чтобы
облегчить труд прибивавшим, и, устремив глаза к небу, начал горячо
молиться. Казалось, он ничего не ощущает - когда гвозди вонзались в его
ладони, тело ни разу не дрогнуло и на лице не отразилось и тени страдания.
Он молился, когда прибивали ноги, молился, когда подымали крест и
утаптывали вокруг него землю. Лишь когда амфитеатр с криками и смехом
начала заполнять толпа, брови старика чуть сдвинулись, как бы от гнева,
что эти язычники нарушают тишину и покой блаженной его смерти.
К этому времени все остальные кресты уже были поставлены, так что на
арене вырос как бы лес с висящими на деревьях людьми. На поперечины
крестов и на головы мучеников падали лучи солнца, а на арену широкими
полосами ложились тени, образуя темную неправильную решетку, в отверстиях
которой желтел освещенный песок. В этом зрелище главным удовольствием
народа было наблюдать медленное умирание жертв. Но еще никогда не видали в
Риме такой чащи крестов. Арена была уставлена ими так густо, что служители
с трудом меж ними пробирались. С краю висели главным образом женщины,
однако Криспа как главу общины поместили прямо против императорского
подиума на огромном кресте, увитом внизу жимолостью. Никто из распятых
пока еще не скончался, но некоторые из тех, кого прибили к крестам раньше,
впали в забытье. Никто не стонал, никто не просил пощады. У одних голова
покоилась на плече, у других была опущена на грудь, точно они спали,
некоторые словно погрузились в размышления, другие еще глядели на небо и
тихо шевелили губами. В этом странном лесу крестов, в этих распятых телах,
в молчании жертв было все же нечто зловещее. Народ, который после
угощенья, сытый и веселый, входил в цирк с криком и шумом, приумолкнул, не
зная, на ком из висящих остановить взгляд и что об этом думать. Нагота
распластанных на крестах женских тел уже не дразнила чувства зрителей.
Почему-то даже об заклад не бились, кто раньше умрет, как обычно делали,
когда на арене бывало меньше распятых. Похоже было, что император
заскучал, - он, ворочая головой, ленивым движением поправлял свое
ожерелье, и лицо у него было вялое, сонное.
Внезапно висевший напротив него Крисп, у которого глаза были закрыты,
как у человека, потерявшего сознание или умирающего, открыл их и вперил
взгляд в императора.
Лицо его снова приняло грозное выражение, а глаза засверкали таким
огнем, что августианы стали перешептываться, указывая на него пальцами, и
наконец сам император обратил внимание на него и неторопливо поднес к
глазу изумруд.
Воцарилась мертвая тишина. Взоры зрителей были прикованы к Криспу,
который попытался шевельнуть правой рукой, как бы желая оторвать ее от
поперечины.
Еще минута, и грудь его вздулась так, что проступили ребра, и он
закричал:
- Матереубийца! Горе тебе!
Услыхав это страшное оскорбление, брошенное владыке мира при
многотысячной толпе, августианы затаили дыхание. Хилон обмер. Император,
вздрогнув, выпустил из пальцев изумруд.
Народ также притих в страхе. А голос Криспа звучал все громче,
разносился по всему амфитеатру:
- Горе тебе, убийца жены и брата, горе тебе, антихрист! Разверзлась
пред тобою бездна, смерть простирает к тебе руки, и могила ждет тебя! Горе
тебе, живой труп, ты умрешь в ужасе и будешь проклят навеки!
И не в силах оторвать прибитую к кресту руку, вытягиваясь в
мучительном напряжении, страшный, еще при жизни похожий на скелет, он тряс
седою бородой над Нероновым возвышением, рассыпая при этом лепестки роз из
своего венка.
- Горе тебе, убийца! Переполнилась твоя мера, и час твой близок!
Тут он напрягся еще раз - казалось, вот сейчас оторвет он от креста
руку и грозно протянет ее над императором, но вдруг костлявые его руки
вытянулись еще сильнее, тело обвисло, голова поникла на грудь, и он
испустил дух.
В лесу крестов более слабые из распятых также стали один за другим
засыпать вечным сном.
Глава LIX
- Государь, - говорил Хилон, - море теперь, как оливковое масло,
волны точно уснули... Поедем в Ахайю. Там тебя ждет слава Аполлона, ждут
венки, триумфы, народ тамошний тебя боготворит, и боги примут как равного
себе гостя, а здесь, государь...
Тут он запнулся, потому что вдруг затряслась у него нижняя губа и
вместо слов стали вылетать какие-то невнятные звуки.
- Поедем, как только закончатся игры, - отвечал Нерон. - Я знаю, что
и так кое-кто называет христиан innoxia corpora*. Если бы я уехал, это
стали бы повторять все. А ты-то чего боишься, гнилой пень?
_______________
* Невинные тела (лат.).
И он, нахмурив брови, уставился испытующим взглядом на Хилона, будто
ожидая объяснений. В действительности же он сам только притворялся
спокойным, слова Криспа на последнем представлении сильно напугали его -
возвратясь домой, он не мог уснуть от ярости и стыда, но также от страха.
А суеверный Вестин, молча слушавший этот разговор, вдруг сказал, озираясь
и таинственно понизив голос:
- Послушайся, государь, этого старика, в христианах и впрямь есть
что-то необычное. Их божество дарует им легкую смерть, но оно может
оказаться мстительным.
Нерон поспешно возразил:
- Это не я устраиваю игры. Это Тигеллин.
- Конечно, конечно, это я! - подхватил Тигеллин, услыхав ответ
императора. - Да, я, и плевать мне на всех христианских богов. Вестин -
просто набитый суевериями бычий пузырь, а этот отважный грек готов
помереть со страху при виде наседки, защищающей своих цыплят.
- Все это прекрасно, - молвил Нерон, - но отныне прикажи отрезать
христианам языки или затыкать рот кляпом.
- Им заткнет его огонь, о божественный!
- Горе мне! - простонал Хилон.
Но император, которому наглая самоуверенность Тигеллина придала духу,
рассмеялся и, указывая на старого грека, сказал:
- Глядите, какой вид у этого потомка Ахиллеса!
Вид у Хилона действительно был ужасный. Остатки волос на голове
совершенно побелели, с лица не сходило выражение крайней тревоги и
угнетенности. Временами он был как одурманенный или полупомешанный - то не
отвечает на вопросы, то вдруг рассердится, начнет дерзить - тогда
августианы предпочитали его не задевать.
Подобное возбуждение овладело им и сейчас.
- Делайте со мною, что хотите, а на игры я больше не пойду! -
воскликнул он с задором отчаяния, прищелкнув пальцами.
Нерон поглядел на него, потом, обращаясь к Тигеллину, сказал:
- Последи, чтобы в садах этот стоик был возле меня. Хочу посмотреть,
какое впечатление произведут на него наши факелы.
Хилону стало страшно от звучавшей в голосе императора угрозы.
- Государь, - взмолился он, - я ничего не разгляжу, я не вижу в
темноте.
На что император со зловещим смехом ответил:
- Ночь будет светлая, как день.
Затем, обернувшись к прочим августианам, Нерон завел с ними беседу о
состязаниях, которые намеревался устроить в заключение игр.
К Хилону подошел Петроний и, тронув его за плечо, сказал:
- Разве не говорил я тебе? Ты не выдержишь.
- Я хочу напиться, - отвечал грек и протянул руку к кратеру с вином,
но донести вино до рта ему не пришлось - Вестин отнял у него сосуд,
придвинулся поближе и с любопытством и испугом на лице спросил:
- А фурии тебя не преследуют?
Старик поглядел на него, открыв рот, будто не понимая вопроса, и
часто заморгал.
- Преследуют тебя фурии? - повторил Вестин.
- Нет, - ответил Хилон, - но предо мною тьма.
- Как это тьма? Да смилуются над тобою боги! Как это тьма?
- Тьма ужасная, непроглядная, и в ней что-то движется, что-то идет на
меня. А что - я не знаю и боюсь.
- Я всегда был уверен, что они колдуны. А не снится тебе что-нибудь
особенное?
- Нет, потому что я не сплю. Я же не думал, что их так будут казнить.
- Тебе их жаль?
- Зачем вы проливаете столько крови? Ты слышал, что говорил тот, на
кресте? Горе нам!
- Слышал, - тихо ответил Вестин. - Но они же поджигатели.
- Неправда!
- И враги рода человеческого.
- Неправда!
- И отравители вод.
- Неправда!
- И убийцы детей.
- Неправда!
- Как же так? - с удивлением спросил Вестин. - Ты же сам говорил это
и предал их в руки Тигеллина!
- Потому и объяла меня тьма, и смерть идет ко мне! Иногда мне
кажется, что я уже умер и вы тоже.
- Э нет, это они умирают, а мы живы. Но скажи мне: что они видят,
когда умирают?
- Христа...
- Это их бог? А он бог могущественный?
Хилон ответил вопросом:
- Какие факелы будут гореть в садах? Ты слышал, что сказал император?
- Да, слышал и знаю. Их называют "сарментиции" и "семиаксии"*.
Надевают на них траурные туники, пропитанные смолою, привязывают к столбам
и поджигают. Только бы их бог не наслал на город каких-нибудь бед!
Семиаксии! О, это страшная казнь!
_______________
* С е м и а к с и и - буквально "наполовину колесованные",
презрительно-ироническое название ранних христиан, которых сжигали на
столбах, обложенных хворостом.
- По мне, лучше уж это, хоть крови не будет, - сказал Хилон. -
Прикажи рабу поднести мне кратер ко рту. Выпить хочется, а я разливаю
вино, рука дрожит от старости.
Остальные в это время также говорили о христианах. Старик Домиций Афр
над ними насмехался.
- Их так много, - говорил он, - что они могли бы разжечь гражданскую
войну. Вы же помните - были опасения, как бы они не вздумали защищаться. А
они погибают как овцы.
- Пусть бы только попробовали! - сказал Тигеллин.
- Ошибаетесь! - заметил Петроний. - Они защищаются.
- Каким образом?
- Терпением.
- Новый способ!
- Без сомнения. Но можете ли вы утверждать, что они умирают как
обычные преступники? О нет, они умирают так, как если бы преступниками
были те, кто их осуждает на смерть, - то есть мы и весь римский народ.
- Какой вздор! - вскричал Тигеллин.
- Hic abdera!* - ответил ему Петроний.
_______________
* Поговорочное выражение, означающее: вот глупейший из глупцов.
(Примеч. автора.)
* H i c a b d e r a! - Поговорочное выражение со значением: "Ну
и дурак!", намекавшее на жителей фракийских Абдер, которые считались
людьми недалекими.
Окружающие, пораженные меткостью его наблюдения, удивленно
переглядывались и повторяли:
- А ведь верно! В их смерти есть что-то необычное, удивительное.
- Говорю вам, они видят своего бога! - вскричал Вестин.
Тогда несколько августиан обратилось к Хилону:
- Эй ты, старик, ты их хорошо знаешь, скажи нам, что они видят?
Грек, сплюнув вино себе на тунику, ответил:
- Воскресение!
И затрясся так, что сидевшие ближе к нему разразились громким
хохотом.
Глава LX
Уже несколько ночей подряд Виниций проводил вне дома. Петроний
предполагал, что у него, возможно, возник какой-то новый план и он
пытается освободить Лигию из Эсквилинской тюрьмы, однако расспрашивать не
хотел, чтобы не принести неудачу его замыслу. Этот утонченный скептик тоже
стал до известной степени суеверным - точнее, с того времени, как ему не
удалось вызволить девушку из мамертинского подземелья, он утратил веру в
свою звезду.
Впрочем, теперь он не надеялся и на успех усилий Виниция.
Эсквилинская тюрьма, которую наскоро устроили из подвалов нескольких
домов, разрушенных с целью остановить пожар, была, правда, не такая
страшная, как старый Туллианум возле Капитолия, зато стерегли ее гораздо
строже. Петроний прекрасно понимал, что Лигию перевели туда лишь для того,
чтобы она не умерла и не избежала амфитеатра, - и нетрудно было ему
догадаться, что именно по этой причине ее должны охранять как зеницу ока.
- Видимо, император с Тигеллином, - говорил он себе, - предназначает
ее для какого-то особенного зрелища, страшнее всех прочих, и Виниций
скорее сам погибнет, чем сумеет ее освободить.
Да и Виниций утратил надежду на то, что ему удастся ее вызволить.
Один Христос мог теперь это сделать. Молодой трибун уже хлопотал лишь о
том, чтобы хоть повидать ее в тюрьме.
С некоторых пор ему не давала покоя мысль, что вот Назарий все же
сумел проникнуть в Мамертинскую тюрьму, нанявшись выносить трупы, и он
решил испробовать этот путь.
Подкупленный огромною взяткой смотритель Смрадных Ям согласился
принять его в число своих людей, которых он каждую ночь посылал в тюрьму
за трупами. Большой опасности быть узнанным для Виниция не было. Этому
препятствовала темнота, одежда раба и плохое освещение в тюрьмах. Да и
кому пришло бы в голову, что патриций, внук и сын консулов, может
оказаться в числе могильщиков, вдыхающих заразные испарения тюрем и
Смрадных Ям, что он взялся за труд, на который вынуждает только неволя
либо крайняя нищета.
И когда настал долгожданный вечер, Виниций радостно опоясал себе
бедра, обмотал голову пропитанною скипидаром тряпкой и с бьющимся сердцем
пошел вслед за другими могильщиками на Эсквилин.
Стражи-преторианцы пропустили их без задержки, так как у всех были
надлежащие тессеры, которые центурион проверял при свете фонаря. Минуту
спустя перед ними открылись железные двери, и они вошли в тюрьму.
Виниций увидел обширный сводчатый подвал, из которого был выход в ряд
других таких же. Тусклые плошки освещали битком набитое людьми помещение.
Некоторые лежали у стен, не то погруженные в сон, не то мертвые. Другие
толпились вокруг большого сосуда с водою, стоявшего посреди подвала, и
пили из него с жадностью мучимых лихорадкой, иные сидели на земле,
облокотясь на колена и обхватив голову руками, кое-где, прижавшись к
матерям, спали дети. Вокруг слышались то учащенное, шумное дыханье
больных, то плач, то произносимая шепотом молитва, то напеваемый
вполголоса гимн, то проклятья стражей. В душном воздухе чувствовался
трупный запах. В темных углах подвала шевелились какие-то фигуры, а
поближе можно было при мерцающих огоньках плошек разглядеть бледные,
испуганные лица, от голода изможденные, осунувшиеся, с угасшими или
горящими от лихорадки глазами, с посиневшими губами, с мокрыми от пота
лбами в обрамлении слипшихся прядей. Где-то в глубине громко бредили
больные, другие просили воды или умоляли, чтобы их поскорее вели на
смерть. И хотя это была тюрьма менее страшная, чем старый Туллианум, у
Виниция при виде этого подвала подкосились ноги и перехватило дыхание. От
мысли, что Лигия находится в этой скорбной юдоли слез, волосы зашевелились
у него на голове, и на устах замер крик отчаяния. Амфитеатр, клыки диких
зверей, кресты - все было лучше, нежели эти ужасные, пропитанные трупным
зловонием подземелья, где из всех углов доносилась мольба:
- Ведите нас на смерть!
Виниций вонзил ногти в ладони, он чувствовал, что силы покидают его,
что он вот-вот потеряет сознание. Все пережитое до сих пор, страстную
любовь и боль за любимую, сменила жажда смерти.
Вдруг раздался рядом с ним голос смотрителя Смрадных Ям:
- Сколько у вас нынче трупов?
- С дюжину будет, - отвечал тюремный надзиратель, - но до утра
наберется еще, там, у стен, некоторые уже подыхают.
И он стал жаловаться на женщин, которые прячут мертвых детей, чтобы
подольше держать их при себе и не отдавать, покуда возможно, в Смрадные
Ямы. Приходится выискивать трупы по запаху, из-за них воздух, и так
ужасный, еще пуще портится.
- Лучше был бы я, - говорил он, - рабом в деревенском эргастуле, чем
охранять этих гниющих при жизни собак.
Смотритель Смрадных Ям утешал его, уверяя, что и его, смотрителя,
служба не легче. Пока они беседовали, Виниций несколько пришел в себя и
начал осматривать подземелье, тщетно пытаясь найти Лигию и ужасаясь при
мысли о том, что может вообще не увидеть ее, пока она жива. Подвалов таких
было больше десятка, они соединялись недавно выкопанными коридорами, и
могильщики входили только в те помещения, откуда надо было забрать тела
умерших, так что страх Виниция, что все его усилия окажутся напрасны, имел
основание.
К счастью, на помощь пришел его патрон.
- Надо поскорее выносить трупы, - сказал смотритель своему
собеседнику, - от них больше всего заразы. Если не поспешить, помрете и
вы, и узники.
- Нас на все подвалы всего десять человек, - возразил надзиратель
тюрьмы, - а спать-то нам тоже ведь надо.
- Так я могу тебе оставить четырех моих парней, они будут ночью
ходить по подвалам и смотреть, не помер ли кто.
- Если это сделаешь, завтра мы с тобой выпьем. Только пусть приносят
каждый труп на проверку, потому как пришел приказ сперва протыкать умершим
шею перед отправкой в Смрадные Ямы!
- Ладно, да смотри же про выпивку не забудь! - ответил смотритель.
Он назначил четырех человек, в их числе и Виниция, а с остальными
принялся укладывать трупы на носилки.
Виниций облегченно вздохнул. Теперь он был уверен хотя бы в том, что
разыщет Лигию.
Прежде всего он стал тщательно осматривать первый подвал. Заглянул во
все темные углы, куда почти не доходил свет, осмотрел фигуры спавших у
стен, под тряпьем, пощупал самых тяжелых больных, которых стащили в
отдельный угол, но Лигии найти не мог. Во втором и третьем подвалах его
поиски также были безуспешны.
Между тем время шло, была поздняя ночь, трупы уже вынесли. Стражи,
улегшись в проходах между подвалами, заснули, дети, устав плакать,
замолкли, только тяжелое дыхание измученных легких да кое-где произносимые
шепотом молитвы слышались в подвалах.
Со светильником в руке Виниций вошел в четвертый по порядку подвал,
значительно меньший по размерам, и, приподняв светильник, стал
присматриваться.
Внезапно он вздрогнул - ему показалось, что под зарешеченным
отверстием в стене он видит гигантскую фигуру Урса.
Мгновенно задув огонек, он подошел к этой фигуре и спросил:
- Урс, это ты?
Великан повернул к нему лицо.
- Кто ты такой?
- Не узнаешь меня? - спросил молодой трибун.
- Ты погасил светильник, как же я могу тебя узнать?
Но в эту минуту Виниций увидел Лигию, лежавшую на плаще у стены, и,
больше не говоря ни слова, опустился подле нее на колени.
Теперь Урс узнал его.
- Слава Христу! - сказал лигиец. - Только не буди ее, господин.
Стоя на коленях, Виниций сквозь слезы глядел на любимую. В темноте он
все же мог различить ее лицо, показавшееся ему белее алебастра, и
исхудалые руки. От этого зрелища любовь в его сердце превратилась в
пронзительное чувство скорби, потрясшее все его естество, скорби,
смешанной с жалостью, почтением и преклонением, и он, упав ниц, стал
лобзать край плаща, на котором покоилось самое дорогое для него в мире
создание.
Урс долго смотрел на него, не произнося ни слова, но в конце концов
потянул его за тунику.
- Господин, - сказал он, - как ты проник сюда? Ты пришел ее спасти?
Виниций встал, но еще с минуту не мог подавить свое волнение.
- Скажи мне, как это сделать! - сказал он.
- Я думал, ты сам найдешь способ, господин. Мне в голову приходило
только одно...
Тут он повернулся к зарешеченному отверстию и, как бы сам себе
отвечая, сказал:
- Да, конечно, можно бы... Но ведь там солдаты.
- Сотня преторианцев, - подтвердил Виниций.
- Значит, нам не пробраться!
- Нет, не пробраться.
Лигиец потер ладонью лоб и повторил прежний вопрос:
- Как же ты сюда вошел?
- У меня тессера от смотрителя Смрадных Ям.
Виниций вдруг умолк, точно пораженный какой-то новой мыслью.
- Клянусь муками спасителя! - поспешно заговорил он опять. - Я
останусь тут, а она пусть возьмет мою тессеру, обмотает голову тряпкой,
накинет на плечи плащ и выйдет. Среди рабов-носильщиков есть несколько
подростков, преторианцы ничего не заметят, и если она доберется до дома
Петрония, он ее спасет!
Но лигиец, опустив голову, грустно сказал:
- Она на это не согласится, ведь она тебя любит, вдобавок она больна,
даже подняться на ноги сама не может. - И, немного помолчав, прибавил: -
Если ты, господин, и благородный Петроний не могли ее вызволить из тюрьмы,
так кто же сумеет ее спасти?
- Один Христос.
Оба умолкли. Лигиец простодушным своим умом прикидывал так: "Он-то,
наверно, мог бы всех спасти, а коль не делает этого, стало быть, настал
час мучений и смерти". Для себя он был на нее согласен, но было ему до
глубины души жаль дитя, которое выросло у него на руках и которое он любил
сильнее жизни.
Виниций опять опустился на колени подле Лигии. Через решетчатое
отверстие проникли в темницу лучи луны и осветили ее лучше крохотной
плошки, которая еще мерцала на дверном косяке.
Лигия внезапно раскрыла глаза, положила горячие свои руки на руки
Виниция.
- Я вижу тебя, - сказала она, - и я знала, что ты придешь.
Он припал к ее рукам, торопливо стал прижимать их ко лбу и сердцу,
затем слегка приподнял ее, поддерживая в своих объятиях.
- Да, я пришел, дорогая, - сказал он. - Пусть Христос охранит тебя и
исцелит, о любимая моя Лигия!
Продолжать он не мог, сердце мучительно заныло от скорби и любви, а
свою скорбь он не хотел обнаружить перед нею.
- Я больна, Марк, - возразила Лигия, - на арене или здесь, в тюрьме,
я скоро умру. Но я молилась о том, чтоб увидеть тебя перед смертью, и ты
пришел: Христос услышал меня!
Виниций все еще был не в силах говорить, только прижимал ее к груди,
а она продолжала:
- Я видела тебя через окошко в Туллиануме, я знала, что ты хотел
прийти. А теперь спаситель даровал мне на минуту ясность ума, чтобы мы
могли проститься. Я уже иду к нему, Марк, но я тебя люблю и буду любить
вечно.
Овладев собою, Виниций преодолел душевную боль и заговорил голосом,
которому старался придать спокойствие:
- Нет, дорогая, ты не умрешь. Апостол велел надеяться и обещал
молиться за тебя, а ведь он знал Христа, Христос его любил и ни в чем ему
не откажет. Если бы тебе суждено было умереть, Петр не приказывал бы
надеяться, а он мне сказал: "Надейся!" Нет, Лигия! Христос смилуется надо
мною. Он не хочет твоей смерти. Он ее не допустит. Клянусь тебе именем
спасителя, Петр молится за тебя!
Наступила тишина. Единственная плошка, висевшая над дверью, погасла,
зато через окошко потоком лился лунный свет. В противоположном углу
подвала захныкал ребенок, но быстро умолк. Извне доносились только голоса
преторианцев, которые, отбыв свой черед в охране, играли у тюремной стены
в "двенадцать линий".
- О Марк! - отвечала Лигия. - Христос сам взывал к отцу: "Избавь меня
от этой чаши страданий", а все ж испил ее до дна. Христос сам умер на
кресте, и теперь за него погибают тысячи, так почему же стал бы он щадить
одну меня? Кто я такая, Марк? Я слышала, Петр говорил, что и он умрет
мучеником, а что я против него? Когда пришли к нам преторианцы, я боялась
смерти и мук, но теперь уже ничего не боюсь. Гляди, какая страшная эта
тюрьма, а я ведь иду на небо. Подумай сам, здесь император, а там
спаситель, добрый, милосердный. И там нет смерти. Ты меня любишь, вот и
думай о том, как буду я счастлива. О Марк, дорогой мой, думай о том, что
ты придешь туда ко мне!
Тут она умолкла, чтобы перевести дыхание, потом поднесла к устам его
руку.
- Марк!
- Что, дорогая?
- Не плачь обо мне и помни, что там ты придешь ко мне. Жила я
недолго, но бог подарил мне твою душу. И я хочу сказать Христу, что, хоть
я умерла и ты видел мою смерть и остался в скорби, ты все же не возроптал
на его волю и любишь его неизменно. Ведь ты будешь любить его и снесешь
терпеливо мою смерть? Тогда он нас соединит, а я тебя люблю и хочу быть с
тобою...
Ей опять не хватило дыхания, и еле слышным голосом она закончила:
- Обещай мне это, Марк!
Виниций, дрожащими руками обняв ее, ответил:
- Клянусь святой твоей головой, обещаю!
Тогда лицо ее, освещенное тусклым лунным светом, прояснилось. Еще раз
поднесла она к устам его руку и прошептала:
- Я - твоя жена!
За стеною игравшие в "двенадцать линий" преторианцы завели о чем-то
громкий спор, но влюбленные, позабыв о тюрьме, о страже, обо всем в мире и
уже видя друг друга преображенными в ангелов, начали молиться.
Глава LXI
Три дня, вернее три ночи, ничто не нарушало их блаженства. Когда
обычная тюремная работа, состоявшая в том, чтобы отделять умерших от
живых, а тяжело больных от здоровых, заканчивалась и утомленные стражи
укладывались спать в подземных коридорах, Виниций входил в подвал, где
лежала Лигия, и оставался там, пока за оконною решеткой не занимался
рассвет. Она клала голову ему на грудь, и они вели тихую беседу о любви и
смерти. В мыслях и речах, даже в желаниях своих и надеждах оба невольно
все более отдалялись от жизни и утрачивали чувство действительности. Оба
походили на людей, которые, отчалив на судне от суши, теряют из вида берег
и медленно погружаются в бесконечность. Оба постепенно как бы превращались
в духов - грустных, исполненных любви один к другому и к Христу и готовых
улететь прочь. Лишь порой в сердце Виниция врывалась вдруг, как вихрь,
пронзительная боль, а иногда молнией сверкала надежда, порожденная любовью
и верою в милосердие распятого бога, но и он с каждым днем все больше
отдалялся от земных чаяний и предавался во власть смерти. Выходя по утрам
из тюрьмы, он смотрел на мир, на город, на знакомых людей и на все дела
земные будто сквозь сон. Все казалось ему чуждым, далеким, бессмысленным и
ничтожным. Даже грозящие муки не слишком устрашали, он стал на них
смотреть как на что-то такое, что можно пережить, словно в забытьи,
устремив духовный свой взор в нечто иное. Обоим влюбленным чудилось, что
ими завладевает вечность. Они говорили о любви, о том, как будут друг
друга любить и вместе жить, но только будет это там, по ту сторону могилы,
и если порою мысли их еще обращались к земным вещам, то лишь как мысли
людей, которые, собираясь в дальний путь, обсуждают дорожные
приготовления. Вокруг них, казалось им, стояла тишина нерушимая, как
вокруг двух высящихся в пустыне и всеми забытых колонн. Теперь для них
важно было одно: чтобы Христос их не разлучил, и так как каждое мгновенье
укрепляло их уверенность в этом, сердца их полнились любовью к нему, как к
светлой обители, где они соединятся в бесконечном блаженстве и бесконечном
покое. Уже здесь, на земле, они отрясали прах земной. Души их становились
чисты как слеза. Под угрозой смерти, среди лишений и страданий, в тюремной
яме, они чувствовали себя уже на небесах - она брала его за руку и как
душа, обретшая спасение и святость, вела к вечному источнику жизни.
Петроний диву давался, видя на лице Виниция все более спокойное
выражение и какое-то странное сияние, которого прежде не замечал. Минутами
у него даже возникала догадка, что Виницию удалось найти спасительный
выход, и он огорчался, что молодой трибун не посвящает его в свои тайны.
- А у тебя, смотрю я, теперь совсем другой вид, - не выдержал он
наконец и как-то сказал Виницию: - Так что не таись от меня, ведь я хочу и
могу быть тебе полезен. Ты что-то придумал?
- Придумал, - отвечал Виниций, - но ты уже не можешь быть мне
полезен. После ее смерти я признаюсь, что я христианин, и последую за нею.
- Значит, надежды у тебя нет?
- Почему же? Есть. Христос отдаст ее мне, и мы с нею уже никогда не
разлучимся.
Петроний стал прохаживаться по атрию с выражением разочарования и
досады.
- Для этого вовсе не нужен ваш Христос, - сказал он. - Такую же
услугу может оказать тебе и наш Танатос*.
_______________
* Гений смерти. (Примеч. автора.)
* Т а н а т о с - в греческой мифологии олицетворение смерти.
- Нет, дорогой мой, - грустно улыбнувшись, возразил Виниций, - но ты
этого не хочешь понять.
- Не хочу и не могу, - согласился Петроний. - Разумеется, теперь не
время спорить, но помнишь, что ты говорил, когда нам не удалось вырвать ее
из Туллианума? Тогда я потерял всякую надежду, ты же, когда мы пришли
домой, сказал: "А я верю, что Христос может мне ее вернуть". Так пусть
вернет. Если я брошу драгоценный кубок в море, ни один из наших богов не
сумеет мне его вернуть, но раз и ваш бог не лучше, с чего бы мне почитать
его больше, чем прежних?
- Так ведь он отдаст ее мне, - возразил Виниций.
- Знаешь ли ты, - сказал Петроний, пожав плечами, - что завтра
собираются осветить сады императора христианами?
- Завтра? - переспросил Виниций.
И от близости страшного испытания сердце его все же дрогнуло. С
ужасом и скорбью он подумал, что, возможно, это будет последняя ночь,
которую он сможет провести с Лигией. Наскоро простясь с Петронием, он
поспешил к смотрителю Ям за своей тессерой.
Но тут его ждало разочарование - смотритель отказался дать ему
тессеру.
- Извини, господин, - сказал он. - Я сделал для тебя все, что мог, но
жизнью рисковать не хочу. Нынешней ночью христиан должны отправить в сады
императора. В тюрьме будет полным-полно солдат и чиновников. Если тебя
узнают, пропал и я, и дети мои.
Виниций понял, что настаивать бесполезно. У него, однако, мелькнула
надежда, что солдаты, уже не раз видевшие его, пропустят его без тессеры.
С наступлением сумерек, одевшись как обычно в груботканую тунику и повязав
голову тряпицей, он отправился к тюремным воротам.
Но в этот день тессеры проверяли еще тщательнее, чем всегда, а
главное, сотник Сцевин, суровый воин, душою и телом преданный императору,
узнал Виниция.
И все же в этой одетой железом груди, видимо, теплились искорки
жалости к человеческому горю - вместо того чтобы ударить копьем о щит и
поднять тревогу, сотник отвел Виниция в сторону и сказал:
- Возвращайся домой, господин. Я тебя узнал, но буду молчать, я не
хочу тебя губить. Впустить тебя не могу, но ты иди домой, и да пошлют тебе
боги исцеление.
- Не можешь впустить, - сказал Виниций, - так позволь хоть остаться
здесь и посмотреть на тех, кого будут выводить.
- Это в данном мне приказе не запрещено, - отвечал Сцевин.
Виниций стал у ворот, ожидая, когда начнут выводить обреченных на
смерть. Наконец около полуночи ворота открылись настежь и показалась
колонна узников - мужчины, женщины и дети, сопровождаемые вооруженными
преторианцами. Ночь была светлая, стояло полнолуние, и можно было
различить не только фигуры, но даже лица несчастных. Они шли попарно
длинной, угрюмой вереницей в тишине, нарушаемой лишь бряцаньем оружия в
руках солдат. И столько было их, что казалось, все подвалы опустеют.
В конце шествия Виниций отчетливо разглядел лекаря Главка, однако ни
Лигии, ни Урса в колонне обреченных не было.
Глава LXII
Еще не вполне стемнело, когда первые толпы римлян хлынули в сады
императора. В праздничных одеждах, в венках, со смехом и песнями, а многие
и пьяные, они шли смотреть новое, великолепное зрелище. Крики: "Семиаксии!
Семиаксии!" - раздавались на Крытой улице, на мосту Эмилия и по ту сторону
Тибра, на Триумфальной дороге, возле цирка Нерона и дальше - на
Ватиканском холме. В Риме и прежде видали горящих на столбах людей, но
такого количества обреченных еще не бывало. Император и Тигеллин, желая
покончить с христианами, а заодно пресечь эпидемию, все больше
распространявшуюся из тюрем по городу, приказали освободить все темницы,
так что в них едва осталось несколько десятков человек, предназначенных
для завершения игр. И толпы черни, пройдя через ворота садов,
останавливались в немом изумлении. Все главные аллеи, а также боковые,
пролегавшие среди густых чащ вдоль лугов, рощиц, прудов, садков и усеянных
цветами клумб, были уставлены просмоленными столбами с привязанными к ним
христианами. С более высоких мест, где не заслоняли деревья, можно было
видеть целые длинные ряды столбов и тел, увитых цветами, гирляндами мирта
и плюща, - ряды эти тянулись в глубь садов, шли по холмам и низинам,
уходили так далеко, что, если более близкие казались корабельными мачтами,
то те, вдали, были подобны пестрым, воткнутым в землю тростинкам или
копьям. Их число превзошло все ожидания. Можно было подумать, что здесь
взяли да привязали к столбам целый народ на потеху Риму и императору.
Толпы зрителей останавливались перед некоторыми столбами, где их
любопытство привлечено было фигурой или полом жертвы, разглядывали лица,
венки, гирлянды плюща, после чего шли дальше, задаваясь недоуменным
вопросом: "Неужто могло быть столько виновных? И как могли поджигать Рим
дети, которые едва умеют ходить?" Недоумение это мало-помалу превращалось
в какое-то тревожное чувство.
Тем временем совсем стемнело, и в небе заблестели первые звезды.
Тогда возле столбов стали рабы с горящими факелами и, как только во всех
концах садов раздались трубные звуки, возвещая начало зрелища, каждый из
рабов поднес факел к подножью столба.
Прикрытая цветами и облитая смолою солома занялась ярким пламенем,
который, разгораясь с каждой минутой, пожирал гирлянды, устремлялся вверх
и охватывал ноги жертв. Народ притих, и сады огласились страшным,
оглушительным воплем, криками боли. Однако некоторые из жертв, подняв
голову к звездному небу, запели гимн Христу. Народ прислушивался. Но даже
самые черствые сердца объял ужас, когда от более коротких столбов
понеслись душераздирающие детские голоса. "Мама! Мама!" - кричали дети, и
дрожь пробрала даже пьяных при виде этих головок и невинных детских лиц,
искаженных болью, задыхающихся в дыму. А огонь забирался все выше и сжигал
все новые венки из роз и плюща. Пылали столбы на главных и боковых аллеях,
пылали купы деревьев, и луга, и цветочные поляны, багрово отсвечивала вода
в озерах и прудах, алела трепещущая листва деревьев - стало светло как
днем. Смрадный запах горящих тел наполнил сады, но тут рабы принялись
сыпать в загодя поставленные меж столбами курильницы мирру и алоэ. В толпе
здесь и там слышались выкрики - то ли сострадания, то ли восторга и
радости, - они становились все громче, чем больше огонь охватывал столбы,
подымаясь к груди жертв, жгучим своим дыханием курчавя волосы на их
головах, застилая их почерневшие лица и наконец взвиваясь еще выше, как бы
во славу той победительной, торжествующей силы, которая велела его
разжечь.
Еще в самом начале зрелища среди народа появился император на
великолепной цирковой квадриге, запряженной четырьмя белыми аргамаками, -
он был в одежде цвета партии Зеленых, к которой принадлежали он и его
двор. За ним двигались повозки с придворными в роскошных нарядах, с
сенаторами, жрецами и обнаженными вакханками в венках и с кувшинами вина в
руках, уже частью пьяными и издававшими дикие крики. С вакханками ехали
музыканты, наряженные фавнами и сатирами, игравшие на кифарах, формингах,
дудевшие в свирели и рога. На других повозках восседали римские матроны и
девицы, также пьяные и полуобнаженные. Рядом с квадригами прыгали плясуны,
потрясая тирсами в лентах, другие били в бубны, третьи рассыпали цветы.
Вся эта великолепная процессия двигалась под возгласы "Эвоэ!" по самой
широкой аллее сада, среди дыма и людей-факелов. Император, сопровождаемый
Тигеллином и Хилоном, чьим испугом он хотел позабавиться, сам правил
лошадьми и, ведя повозку очень медленно, разглядывал горящие тела, а
заодно прислушивался к крикам народа. Стоя на высокой позолоченной
квадриге, окруженный волнами людскими, припадавшими к его стопам, в
отблесках пламени, в золотом венке циркового победителя, он возвышался над
придворными и толпой, казался великаном. Уродливо толстые руки, вытянутые
вперед и державшие вожжи, как будто благословляли народ. На лице и в
прищуренных глазах светилась усмешка, он сиял над людьми как солнце или
как некое божество, хотя страшное, но великолепное и могущественное.
Временами он останавливал лошадей, чтобы получше присмотреться к
какой-нибудь девушке, чья грудь начинала шипеть под языками огня, либо к
искаженному смертною судорогой лицу ребенка, потом опять ехал дальше,
возглавляя разнузданную, беснующуюся процессию. Порой он кланялся народу,
а порой откидывался назад, натянув вожжи, и переговаривался с Тигеллином.
Подъехав наконец к большому фонтану на перекрестке двух аллей, он сошел с
квадриги и, кивнув обоим своим спутникам, смешался с толпой.
Его приветствовали криками и рукоплесканьями. Вакханки, нимфы,
сенаторы, августианы, жрецы, фавны, сатиры и солдаты вмиг окружили его
бешеным хороводом, а он, идя между Тигеллином и Хилоном, огибал фонтан,
вкруг которого пылало несколько десятков факелов, и перед каждым
останавливался, делая замечания по поводу пылающих жертв или издеваясь над
старым греком, на чьем лице изображалось безмерное отчаяние.
Но вот они задержались перед высоким столбом, украшенным миртом и
увитым вьюнками. Красные языки огня достигали уже колен обреченного, но
лицо сперва нельзя было разглядеть, так как дым от сырых веток заслонял
его. Вдруг легкий ночной ветерок отогнал дым и открыл голову старика с
седою, падающей на грудь бородою.
При виде ее Хилон весь скорчился, извиваясь, как раненая змея, и
издал вопль, скорее похожий на карканье вороны, чем на голос человеческий.
- Главк! Главк!
И в самом деле, с горящего столба на него смотрел лекарь Главк.
Несчастный был еще жив. Страдальческое лицо глядело вниз, будто он
хотел в последний раз посмотреть на своего губителя, который его предал,
отнял жену, детей, подослал к нему убийцу, а когда все это было во имя
Христа прощено, еще раз предал его в руки палачей. Никогда человек не
причинял другому столько зла, да еще с такой жестокостью и злобой. И вот
жертва горела теперь на просмоленном столбе, а палач стоял у ее ног. Глаза
Главка неотрывно глядели на лицо грека. Минутами их заслонял дым, но,
стоило повеять ветерку, и Хилон опять видел эти вперившиеся в него зрачки.
Он распрямился, хотел бежать, но не смог. Ему вдруг почудилось, что ноги у
него свинцовые и что какая-то невидимая рука с неодолимою силой удерживает
его у этого столба. И он оцепенел. Только чувствовал: что-то переполняет
душу его, что-то рвется на волю, он сыт по горло этими муками и кровью,
видно, пришел конец жизни его, и вот все вокруг исчезло - и император, и
свита, и толпа; бездонная, страшная, непроглядная пустота вдруг объяла его
со всех сторон, и горят в ней лишь эти очи мученика, зовущие его на суд. А
тот, все ниже опуская голову, смотрел и смотрел. Окружающие догадались,
что меж двумя этими людьми что-то происходит, но смех замер на устах - в
лице Хилона было что-то пугающее, оно было искажено такой тревогой, таким
страданьем, как будто огненные языки жгли его собственное тело. Внезапно
он зашатался и, простирая руки, вскричал страшным, режущим слух голосом:
- Главк! Во имя Христа! Прости!
Воцарилась тишина, дрожь пробежала по телам всех, и взоры невольно
обратились вверх.
А голова мученика слегка качнулась, и оттуда, с верхушки столба,
послышался голос, похожий на стон:
- Прощаю!
Взвыв как дикий зверь, Хилон бросился ничком наземь, зачерпнул обеими
руками пыль, посыпал себе голову. Пламя меж тем взвилось вверх, охватило
грудь и лицо Главка, миртовый венок на его голове расплелся, вспыхнули
ленты на верхушке столба, и весь он озарился ослепительным светом.
Тут Хилон поднялся с земли. Лицо его так сильно изменилось, что
августианам почудилось, будто они видят другого человека. Глаза сверкали
необычным огнем, от изборожденного морщинами лба словно исходило сияние;
этот жалкий, тщедушный грек походил теперь на вдохновленного богом жреца,
готовящегося открыть людям тайны неведомые.
- Что с ним? Рехнулся, наверно! - послышались голоса.
А Хилон, оборотясь к толпе и вскинув вверх правую руку, закричал во
всю мочь, чтобы не только августианы, но и толпящаяся дальше чернь могла
его слышать:
- Народ римский! Клянусь смертью своею, что здесь погибают невинные,
а поджигатель - вот он!
И он пальцем указал на Нерона.
Воцарилась мертвая тишина. Придворные окаменели. Хилон все стоял,
вытянув дрожащую руку с указующим на императора перстом. И вдруг поднялся
шум. Подобно волнам, гонимым нежданно подувшим ветром, толпа надвинулась
на старика, стремясь разглядеть его. То там, то здесь раздались выкрики:
"Держи его!", "Горе нам!" Толпа засвистела, заверещала: "Агенобарб!
Матереубийца! Поджигатель!" С каждою минутой суматоха нарастала. Вакханки,
пронзительно визжа, прыгали на повозки, чтобы спрятаться. Несколько
обгоревших столбов вдруг опрокинулось, рассыпая вокруг искры и еще усилив
смятение. Неудержимо, слепо движущаяся людская лавина захватила Хилона и
увлекла его в глубь сада.
К этому времени столбы уже везде стали перегорать и валиться наземь,
наполняя аллеи дымом, искрами, чадом горящего дерева и горелого
человеческого мяса. Один за другим угасали факелы вдали и вблизи. В садах
становилось темно. Встревоженные, угрюмые толпы устремлялись к воротам.
Весть о происшедшем распространялась из уст в уста с изменениями и
добавлениями. Одни говорили, будто император упал в обморок, другие -
будто он сам признался, что приказал поджечь Рим, третьи - будто он тяжело
заболел, и наконец - будто его увезли на повозке как мертвого. Раздавались
сочувствующие христианам голоса: "Не они сожгли Рим! Зачем же столько
крови, мук и несправедливости? А не станут ли боги мстить за невинных, и
тогда какими жертвоприношен...
