Чарльз Диккенс. Повесть о двух городах
страница №17
...мотрите, не гонятся ли за нами!Тише! Мы останавливаемся. Почтовый двор!
Лениво, не спеша, отпрягают нашу четверку; лошадей уводят, карета
остается стоять посреди деревенской улочки, и не похоже, что она
когда-нибудь двинется; лениво, не спеша, одну за другой выводят со двора
лошадей, кучер и форейтор, уже другие, подходят не спеша, лениво распутывая
и мусоля кожаные концы своих бичей; прежние кучер и форейтор не спеша
пересчитывают деньги, сбиваются со счета и ворчат, что им не доплатили. А
несчастные седоки все это время сидят, как приговоренные к казни, и
никакому, самому резвому скакуну в мире не угнаться за их неистово бьющимися
сердцами, которые, кажется, вот-вот выпрыгнут из груди.
Но, наконец, новые форейтор и кучер уселись на свои места, прежние
отстали и ушли. Мы выезжаем из деревни, поднимаемся в гору, спускаемся вниз,
и вот уже снова затопленные луга и поля, бескрайняя болотистая равнина. Но
что это? О чем так громко спорят кучер с форейтором, размахивают руками,
кричат, и вдруг лошади чуть не встают на дыбы, так круто их осадили, карета
внезапно останавливается. Погоня?
- Эй вы там, в карете! Слышите, что ли?
- Что такое? - спрашивает мистер Лорри, высунувшись в окошко.
- Как там говорили, сколько их нынче?
- Не понимаю.
- Да вот сейчас на почтовом дворе сказывали, сколько их нынче на
гильотину пошло?
- Пятьдесят два.
- Ну вот, что я говорил! Знатная партия! А вот тут мой приятель,
гражданин, спорит со мной, будто сорок два, на десять голов обсчитался! Эх,
здорово работает гильотина! Славная кумушка! Но-нно! Пошли!
Ночь надвигается. Он начинает шевелиться, постепенно приходят в себя,
что-то бормочет, ему кажется, что тот все еще с ним, он просит его о чем-то,
называет по имени, спрашивает, что у него в руке! Господи! Спаси нас!
Сжалься над нами! Посмотрите, посмотрите назад! Не гонятся ли за нами?
Ветер гонится за нами, нас догоняют облака, месяц, ныряя, катится за
нами, ночь настигает нас, обволакивает тьмой. Нет, пока еще за нами никто не
гонится!
^T ГЛАВА XIV - Покончено с вязаньем ^U
В тот самый час, когда пятьдесят два осужденных на казнь ожидали своей
участи, мадам Дефарж, Месть и присяжный трибунала Жак Третий собрались
втроем на страшный тайный совет. На этот раз совещание происходило не в
винном погребке, мадам Дефарж встретилась со своими верными приспешниками в
сарае пильщика, бывшего батрака, который когда-то чинил дороги. Пильщик не
участвовал в совете, а сидел поодаль, как подчиненный, которому не дано
права говорить, пока его не спросят, и не полагается иметь свое мнение, пока
ему не предложат высказаться.
- Но ведь Дефарж честный республиканец, - сказал Жак Третий, - в этом
не приходится сомневаться.
- Да, уж лучше его не найдешь - во всей Франции другого такого не
сыщешь! - с жаром подхватила Месть.
- Помолчи, Месть, - хмурясь, сказала мадам Дефарж, зажимая ладонью рот
своей верной подручной. - Дай мне сказать слово. Мой муж, граждане, добрый
республиканец и отважный человек; у него много заслуг перед Республикой, и
он пользуется большим доверием. Но у моего мужа есть свои слабости. И вот в
чем его слабость - он жалеет этого доктора.
- Факт прискорбный, - прокаркал Жак Третий, с сомнением качая головой и
поднося костлявые пальцы к своему алчному рту. - Недостойно хорошего
патриота, очень-очень огорчительно.
- Вы понимаете, - продолжала мадам. - Мне до этого доктора никакого
дела нет. Уцелеет у него голова на плечах или нет, - меня это никак не
касается, мне все равно. Но Эвремонды должны быть истреблены все до одного,
жена и ребенок должны последовать за мужем и отцом.
- А у нее для этого как раз подходящая голова, - одобрительно закаркал
Жак Третий. - Я видел такие белокурые головы с голубыми глазами - глаз не
оторвешь, когда Самсон поднимает их за волосы! - В кровожадном чудовище
проснулся эпикуреец.
Мадам Дефарж сидела задумавшись, опустив глаза.
- И девочка тоже! - мечтательно продолжал Жак Третий. - У нее тоже
голубые глаза и золотые волосики. А дети у нас редко бывают! Прелестное
зрелище!
- Словом, вот что, - внезапно заговорила мадам Дефарж, выходя из своей
задумчивости. - Я в этом деле не могу доверять мужу. Со вчерашнего вечера я
поняла, что его не только нельзя посвящать в то, что я собираюсь сделать, но
что мне надо поторопиться, потому что он может предупредить их, и они от нас
ускользнут.
- Этого никак нельзя допустить! - каркнул Жак Третий. - Как можно,
чтобы кто-нибудь ускользнул! Мы и так не добираем того, что следует. Цифру
надо довести до ста двадцати в день.
- Короче говоря, - продолжала мадам Дефарж, - у моего мужа нет причин,
которые заставляют меня добиваться полного истребления этой семьи, а у меня
нет причин жалеть этого доктора, как это делает он. Вот почему я должна
действовать сама. Подойдите сюда, гражданин!
Пильщик, которому мадам Дефарж внушала непреодолимый ужас, почтительно
и смиренно приблизился, комкая в руках свой красный колпак.
- Вот относительно этих сигналов и знаков, которые она подавала
заключенным, - сурово обратилась к нему мадам Дефарж, - вы, гражданин,
готовы свидетельствовать, что видели это сами, своими глазами?
- Как же, конечно! - с готовностью отвечал пильщик. - Каждый день в
любую погоду, в два часа, как придет, так до четырех и стоит и все знаки
подает, когда с дочкой своей, когда одна. Могу засвидетельствовать. Сам,
своими глазами видел!
И, говоря это, он всеми десятью пальцами пытался изобразить какие-то
знаки, которых никогда в жизни не видел.
- Заговор! Совершенно ясно! - сказал Жак Третий. - Можно не
сомневаться! Сразу видно.
- А присяжные как? Можно на них положиться? - с зловещей улыбкой
спросила мадам Дефарж, устремив на него испытующий взгляд.
- Все присяжные - верные патриоты, можете не опасаться, дорогая
гражданка. Я за своих товарищей ручаюсь.
- Так как же быть? - в раздумье продолжала мадам Дефарж. - Надо решить,
могу я уступить этого доктора моему мужу? Мне до него дела нет, но могу ли я
его пощадить?
- Как-никак, лишняя голова, - понизив голос, заметил Жак Третий, - а у
нас и так не хватает голов. Жаль упустить.
- Он тоже подавал знаки, когда я видела его с ней, - продолжала мадам
Дефарж. - Не могу же я говорить о ней и умолчать о нем, а молчать и доверить
все этому дурачку я тоже не могу; ведь я все-таки веский свидетель.
Месть и Жак Третий с жаром принялись уверять ее, что она замечательный
свидетель, лучше и быть не может, а дурачок, не желая отставать от других,
заявил, что она просто бесподобный свидетель.
- Нет, пусть сам выкарабкивается, - сказала мадам Дефарж, - я не могу
его пощадить! Вы будете сегодня там, в три часа? Придете смотреть на казнь?
Я вас спрашиваю!
Пильщик, к которому она обратилась с этим вопросом, поспешил уверить
ее, что он непременно придет, и не преминул добавить, что он, пламеннейший
республиканец, был бы в отчаянье, если бы что-нибудь помешало ему пойти
посмотреть на такое зрелище и насладиться послеобеденной трубочкой, глядя на
изумительную работу славного брадобрея. Он говорил с таким жаром, что
невольно приходило на ум (и, возможно, в темных глазах мадам Дефарж и
мелькнуло такое подозрение), - а не от страха ли у него такое усердие, не
дрожит ли он за себя денно и нощно.
- Я тоже там буду, - сказала мадам Дефарж. - Так вот, после того как
это кончится, скажем, часов в восемь, приходите ко мне в Сент-Антуан, и мы
вместе отправимся в наш комитет и дадим на них показания.
Пильщик подобострастно изъявил готовность сопровождать гражданку,
присовокупив, что это для него великая честь. Гражданка смерила его
презрительным взглядом, и он, весь съежившись, словно собачонка, поджавшая
хвост, нагнулся над пилой и в замешательстве стал перебирать дрова.
Мадам Дефарж направилась к выходу и, поманив за собой Жака присяжного и
Месть, остановилась с ними в дверях и стала излагать им свой план действий.
- Она должна быть дома сейчас, убивается в ожидании его казни, плачет,
горюет, - словом, она в таком состоянии, что ее легко уличить в неуважении к
трибуналу, в сочувствии врагам Республики. Я пойду к ней.
- Какая удивительная женщина! - воскликнул Жак Третий.
- Бесценная ты моя! - взвизгнула Месть и бросилась ей на шею.
- Возьми мое вязанье, - сказала мадам Дефарж, передавая его в руки
своей приспешницы, - положи его на мое место, чтобы никто другой не занял.
Ты знаешь, где я обычно сижу. Ступайте прямо туда, сегодня, наверно, будет
такое стечение народа, какого давно не было.
- Счастлива повиноваться приказу моего командира, - чмокнув ее в щеку,
ответила Месть. - Но только ты смотри не опоздай!
- Я думаю, я успею вернуться еще до начала, - сказала мадам Дефарж,
выходя на улицу.
- До того, как приедут телеги! Слышишь, душа моя! - крикнула ей
вдогонку Месть.
- До того, как приедут телеги!
Мадам Дефарж помахала ей рукой, чтобы показать, что она слышала и
постарается прийти вовремя, и быстро зашагала по грязи вдоль тюремной стены.
И пока она не скрылась за углом, Месть и Жак Третий стояли и смотрели ей
вслед, восхищаясь ее статной фигурой, ее добродетелями и достоинствами.
Многих женщин изуродовало то страшное время, но ни одну из них оно не
превратило в такое опасное чудовище, как эту жестокую матрону, которая
сейчас торопливо шествовала по улицам. Бесстрашная, решительная, властная,
она была одарена от природы умом проницательным, острым, непреклонной волей
и той своеобразной красотой, которая не просто отражала эти ее суровые
черты, но и мгновенно давала их почувствовать всякому, кто бы на нее ни
взглянул; в то смутное время она показала бы себя при любых обстоятельствах.
Но, с детства вынашивая чувство затаенной обиды и смертельной ненависти к
господам, теперь, когда наконец-то можно было дать волю этим чувствам, она
превратилась в настоящую тигрицу. Она не знала жалости. Если когда-нибудь ей
и было доступно это чувство, она давно подавила его в себе, и от него не
осталось и следа.
Ей ничего не стоило предать в руки палача ни в чем не повинного
человека и лишить его жизни за грехи предков. Ей ничего не стоило сделать
вдовой его жену, а дочь сиротой; мало того, она считала это недостаточной
карой, ведь это были ее исконные враги, ее добыча, и она не желала выпустить
их из своих рук живыми. Тщетно было бы умолять ее сжалиться, она не умела
жалеть, она и к себе никогда не испытывала жалости. Если бы в какой-нибудь
уличной стычке, в уличном бою, в которых ей не раз приходилось участвовать,
она оказалась побежденной, она не пожалела бы себя; если бы ее завтра
отправили на гильотину, она, всходя на эшафот, чувствовала бы не страх, не
скорбь, а яростное желание поменяться местами с тем, кто послал ее на
смерть.
Вот какое сердце билось в груди мадам Дефарж под грубой одеждой. Она
мало заботилась о своей одежде, но тем не менее платье было ей к лицу, под
стать ее суровой красоте, а густые черные волосы буйными прядями выбивались
из-под красного колпака. На груди под платьем был спрятан заряженный
пистолет, а за поясом, укрытый складками платья, торчал отточенный кинжал.
Так, во всеоружии, уверенная в себе, твердой решительной поступью, но с той
непринужденной легкостью, какая дается с детства тому, кто растет у моря и
бегает босой по прибрежному песку, мадам Дефарж быстро шагала по улицам.
Накануне, когда мистер Лорри, готовясь к отъезду, заказывал лошадей и
дорожную карету, которая сейчас уже стояла во дворе, дожидаясь последнего
седока, он долго не мог решить, как ему быть с мисс Просс. Перегружать
карету лишним седоком было не только нежелательно, но и крайне опасно, ибо
это могло затянуть проверку подорожных на заставе, а им, в их положении
беглецов, каждая секунда промедления грозила гибелью. Наконец после долгих
обсуждений мистер Лорри предложил мисс Просс поехать с Джерри - им обоим
разрешался беспрепятственный выезд из города; они выедут в три часа дня в
самом легком экипаже, какой можно будет достать; так как они поедут без
багажа, они скоро нагонят карету и поедут вперед и таким образом смогут
заблаговременно заказывать для них лошадей и значительно облегчать им езду,
сократив время стоянок, чрезвычайно опасных для них, особенно ночью.
Мисс Просс, обрадовавшись, что она может оказать помощь в таком важном
деле, с восторгом ухватилась за это предложение. Вдвоем с Джерри они вышли
проводить карету со двора и оба видели, кого принесли на носилках под
присмотром Соломона и уложили на подушки в карете, видели, как тронулась
карета, потом постояли минут десять, терзаясь беспокойством и страхом, и,
наконец, пошли собираться в дорогу. А мадам Дефарж тем временем быстро
шагала по улице, приближаясь к опустевшему дому, где эти двое держали совет.
- Как вы думаете, мистер Кранчер, - вся дрожа, говорила мисс Просс; она
так разволновалась, что уж не могла ни сидеть, ни стоять и с трудом
выговаривала слова, - может, нам лучше ехать не отсюда, не с этого двора?
Только что одна карета съехала, и мы следом, как бы чего ни заподозрили?
- Ваша правда, мисс, - отвечал мистер Кранчер, - я так скажу, правильно
вы изволите судить. Ну, а уж там, как вы надумаете, так и будет, я от вас не
отстану.
- Я просто себя не помню от страха, - всхлипывая и обливаясь слезами,
говорила мисс Просс. - Ужас меня берет за моих бедняжек дорогих. Что я могу
надумать? Может, вы что-нибудь придумаете, дорогой мистер Кранчер?
- Ежели на будущее, оно, пожалуй, я кое-что и придумал, - сказал мистер
Кранчер, - ну, а вот как сейчас быть, насчет этого, мисс, не с моей головой
решать. И вот о чем я хочу просить вас, будьте свидетельницей, мисс, клянусь
вам, как перед богом, я на себя два торжественных обета беру, - только бы
наше с вами желание исполнилось.
- Ах, господи боже! - не переставая обливаться слезами, вскричала мисс
Просе. - Давайте скорей ваши обеты, да покончим с этим, дорогой мистер
Кранчер!
- Первое, - побледнев и дрожа всем телом, торжественно произнес мистер
Кранчер, - ежели наши безвинные страдальцы выберутся благополучно, клянусь,
я никогда больше не буду этого делать, никогда!
- Верю, верю, мистер Кранчер! Конечно, вы никогда больше не будете
этого делать, - подхватила мисс Просс, - только, прошу вас, не объясняйте
мне, чего именно, не надо никаких подробностей!
- Нет, мисс, насчет этого я больше ничего не скажу, - успокоил ее
мистер Кранчер. - А второе, - ежели наши безвинные страдальцы выберутся
благополучно, я никогда больше не буду препятствовать миссис Кранчер
бухаться об пол, сколько ее душе угодно!
- Я, конечно, не знаю ваших домашних порядков, - сказала мисс Просс,
вытирая слезы и понемножку приходя в себя. - Но, во всяком случае, миссис
Кранчер видней, как ей управляться с хозяйством, и вам вовсе незачем в это
вмешиваться. Ах, бедненькие мои!
- Больше того, мисс, - внушительно продолжал мистер Кранчер, и мисс
Просс уже начала опасаться, не собирается ли он произнести проповедь, - я
прошу вас засвидетельствовать то, что я сейчас скажу, чтобы миссис Кранчер
могла от вас самой услышать, что я теперь на ее буханье совсем по-другому
смотрю, и даже, по совести сказать, прямо на то и надеюсь, что она, бог
даст, может и сейчас бухается.
- Ну, хорошо, хорошо, так оно, вероятно, и есть! - в отчаянии вскричала
мисс Просс. - И должно быть, мистер Кранчер, она в конце концов добьется
того, что нужно.
- Упаси, боже, - еще более внушительно и торжественно продолжал мистер
Кранчер, с таким видом, как будто он и в самом деле произносил проповедь, -
ежели я когда-нибудь позволил себе что, на словах или на деле, не дай бог,
чтобы это помешало сбыться тому, чего я от всего сердца желаю нашим
безвинным страдальцам. Не дай бог! А то, как бы нам всем не пришлось
бухаться, чтоб вызволить их из этой страшной опасности! Избави бог! Не дай
бог - нет, что я говорю! - дай бог! - Так после тщетных усилий выразить
обуревавшие его чувства мистер Кранчер не совсем внятно закончил свою речь.
А мадам Дефарж тем временем быстро приближалась к дому.
- Если мы когда-нибудь вернемся на родину, - сказала мисс Просс, -
можете положиться на меня. Я непременно передам миссис Кранчер все, что вы
говорили сейчас с таким чувством, - если, конечно, у меня что-то удержится в
голове, и, во всяком случае, можете быть спокойны, я засвидетельствую, что
вам было не до забав в это ужасное время. А теперь, ради бога, уважаемый,
давайте подумаем, как же нам быть, дорогой мистер Кранчер!
А мадам Дефарж была уже недалеко от дома.
- Может быть, вам пойти на почтовый двор да сказать им, чтобы они не
подавали сюда, и вы с кучером подождете где-нибудь, пока я не приду. Как
по-вашему, не лучше ли это будет?
Мистер Кранчер согласился, что так будет лучше.
- А где бы вы могли меня подождать?
У мистера Кранчера так все перепуталось в голове, что он не мог назвать
никакого другого места Тэмпл-Бара. Но Тэмпл-Бар - увы! - был за тридевять
земель, а мадам Дефарж подходила все ближе и ближе.
- Что, если вы подождете меня у собора? - предложила мисс Просс. - Это
будет не очень большой крюк, если они подадут лошадей к собору, и вы
подождете меня там у входа, между двумя башнями?
- Нет, не большой, мисс, - отвечал мистер Кранчер.
- Ну, так вот, уважаемый, бегите сейчас же на почтовый двор и
перехватите лошадей.
- А как же я вас тут одних-то оставлю? - с сомнением сказал мистер
Кранчер, качая головой. - Кто знает, как бы чего не случилось?
- Кто знает? Один бог знает! - вскричала мисс Просс. - Нет, уж за меня
вы не бойтесь. Ждите меня у собора ровно в три или около трех. Я уверена,
что так будет лучше, нежели уезжать отсюда. Никаких сомнений! С богом,
мистер Кранчер, ступайте скорей. И не думайте обо мне, сейчас надо думать о
тех, чья жизнь, может быть, висит на волоске, а спасти их можем только мы с
вами.
Мисс Просс, вцепившись в мистера Кранчера обеими руками, смотрела на
него такими умоляющими глазами и взывала к нему с таким отчаянием, что он,
наконец, решился и, кивнув ей на прощанье, дабы подбодрить ее перед уходом,
отправился на почтовый двор, перехватить кучера с лошадьми.
Успокоившись, что все будет улажено вовремя, мисс Просс вздохнула с
облегчением. Она взглянула на часы; было уже двадцать минут третьего, -
времени в обрез, а ей надо было еще привести себя в порядок, чтобы прохожие
не пялились на нее на улицах. Нельзя было терять ни секунды.
Испуганно озираясь и прислушиваясь, - нервы у нее были так напряжены,
что ей было как-то не по себе в этих пустых комнатах и все казалось, будто
кто-то следит за ней из-за каждой двери, - мисс Просс налила в глиняный таз
воды и, опустив лицо в таз, стала плескать холодной водой на свои
покрасневшие и опухшие от слез глаза. Но так как ей все время что-то
мерещилось, она боялась держать лицо в воде больше секунды и то и дело
подымала голову и оглядывалась, не следит ли за ней кто-нибудь из-за двери.
И вдруг она дико вскрикнула и отскочила назад: кто-то стоял в комнате.
Таз полетел на пол и разбился, и вода потекла под ноги мадам Дефарж.
Стопы, запятнанные кровью, какими неисповедимыми путями, какая тайная сила
привела вас омыться в этой воде!
- Мне надо жену Эвремонда, где она? - холодно спросила мадам Дефарж.
Мисс Просс, спохватившись, что все двери в комнате открыты настежь и
сразу можно обнаружить, что жильцы бежали, первым делом бросилась закрывать
двери. Их было четыре. Она закрыла все и стала перед той, что вела в комнату
Люси. Темные глаза мадам Дефарж следили за каждым ее движением и теперь
впились в ее лицо. Мисс Просс никогда не отличалась красотой; годы не
сгладили ее резкие черты, не смягчили ее угловатой грубости; но она не
уступала в решимости мадам Дефарж и теперь, очутившись с ней лицом к лицу,
смотрела на нее не отводя глаз.
- По виду ты сущая дьяволица, - пробормотала мисс Просс, - но будь ты
хоть женой самого сатаны, я перед тобой не отступлю. Я - англичанка.
Мадам Дефарж смотрела на нее презрительно, но, видимо, понимала, что с
этой особой придется помериться силами. У этой костлявой, нескладной,
жилистой женщины была твердая рука, когда-то мистер Лорри испытал на себе ее
тяжесть. Мадам Дефарж знала, что мисс Просс преданный друг этой ненавистной
семьи; и мисс Просс тоже хорошо знала, что мадам Дефарж заклятый враг семьи
доктора.
- Я шла туда, - сказала мадам Дефарж, махнув рукой в сторону роковой
площади, - мне уже там заняли место, вязанье мое положили, - и решила
заглянуть по дороге, хотела поговорить с ней.
- Не с доброй ты целью пришла, - отвечала мисс Просс, - и так и знай, я
все сделаю, чтобы тебе помешать.
Каждая говорила на своем родном языке; ни одна не понимала ни слова из
того, что говорила другая; но обе следили друг за другом и по выражению
лица, по интонации, безошибочно угадывали смысл, кроющийся в непонятных
словах.
- Не дело это, что она прячется от меня в такую минуту, - продолжала
мадам Дефарж. - Всякому доброму патриоту нетрудно догадаться, как это надо
понимать. Позовите ее сейчас же. Я должна ее увидеть. Ступайте, скажите ей,
что я ее жду. Слышите?
- Если бы у тебя вместо глаз сверла были и ты бы меня целый день
сверлила, ничего бы у тебя все равно не вышло, напрасно стараешься, подлая
иностранка. Не на таковскую напала!
Разумеется, сии образные выражения не дошли до мадам Дефарж, однако она
отлично поняла, что эта особа осмеливается ей дерзить.
- Вот дура упрямая! - гневно вскричала мадам Дефарж. - Как ты смеешь
мне возражать! Мне нужно ее видеть. Ступай немедленно и скажи, что я жду,
или посторонись с дороги, и я пойду к ней сама. - И она пояснила свои слова
выразительным жестом.
- Вот не думала, что буду когда-нибудь жалеть, что не понимаю твоего
дурацкого языка, - пробормотала мисс Просс, - а сейчас все бы, до нитки,
отдала, лишь бы узнать, догадалась ли ты, в чем дело, подозреваешь ли
правду.
Обе они не сводили друг с друга глаз. Мадам Дефарж до сих пор стояла,
не двигаясь с места, но теперь она шагнула к мисс Просс.
- Я англичанка, я сейчас на все готова, я свою жизнь ни в грош не
ставлю, - стиснув зубы, говорила мисс Просс, - я только одно знаю, - чем
дольше я тебя здесь продержу, тем больше шансов спастись у моей птички.
Посмей меня только тронуть, я тебе все космы повыдергаю.
Так говорила мисс Просс, задыхаясь, сверкая глазами и яростно тряся
головой. Мисс Просс, которая никого в жизни пальцем не тронула.
Но мисс Просс черпала мужество в своем добром сердце, а оно было так
переполнено чувством, что у нее невольно выступили слезы на глазах. Мадам
Дефарж не имела понятия о таком мужестве. Она приняла его за трусость.
- Ха-ха-ха! - расхохоталась она. - Вот дура несчастная! Что с ней
разговаривать! Поговорю-ка я с доктором! - И она крикнула громко: -
Гражданин доктор! Жена Эвремонда! Дочь Эвремонда! Есть кто-нибудь дома,
кроме этой тупицы? Отзовитесь гражданке Дефарж!
Тишина ли поразила ее, или, быть может, она что-то прочла на лице мисс
Просе, но у нее вдруг мелькнуло подозрение, - они уехали, в доме никого нет.
Она быстро распахнула одну за другой три двери и заглянула в комнаты.
- Тут все разбросано, видно, укладывались наспех. А ну-ка в той
комнате? Есть там кто-нибудь? Пусти-ка, я посмотрю!
- Ни за что! - сказала мисс Просс. Она прекрасно поняла окрик мадам
Дефарж, так же, как и та ее ответ.
- Если в этой комнате никого нет, - рассуждала про себя мадам Дефарж, -
значит, они уехали, и за ними надо послать погоню и вернуть их.
- Покуда ты не знаешь, тут они или нет, - рассуждала сама с собой мисс
Просе, - ты ничего не сможешь предпринять, и если это от меня зависит, тебе
этого и не узнать. Но узнаешь ты или не узнаешь, все равно, пока я жива, я
тебя отсюда не выпущу!
- Я в уличных боях врукопашную билась, - шипела мадам Дефарж, - меня
ничто не остановит! Прочь от двери, не то я тебя в клочья разорву!
- Мы одни в верхнем этаже, двор глухой, там сейчас никого нет, никто не
услышит. Дай мне, боже, силы удержать тебя как можно дольше, каждая минута
для моей милочки на вес золота! - шептала мисс Просс.
Мадам Дефарж решительно двинулась к двери. Мисс Просс, недолго думая,
обхватила ее обеими руками и зажала, как в тисках. Мадам Дефарж тщетно
пыталась вырваться, мисс Просс держала ее изо всех сил, - а силы ей
придавала любовь, которая всегда сильнее ненависти. Мадам Дефарж била ее
кулаками, исцарапала в кровь все лицо, но мисс Просс, низко опустив голову,
обхватила ее за талию, как утопающий обхватывает корягу, и даже раза два
приподняла ее с полу, так и не разжимая рук.
Наконец мадам Дефарж перестала отбиваться, и рука ее потянулась к
поясу.
- Он у меня под локтем, - прошептала про себя мисс Просс, - нет, тебе
не удастся его вынуть, я, слава богу, посильнее тебя. Я тебя держу и буду
держать до тех пор, пока одна из нас не обессилеет или не умрет!
Внезапно мадам Дефарж сунула руку за пазуху. Мисс Просс подняла голову,
увидела, что у нее в руке, и изо всех сил ударила ее по руке снизу вверх;
вспыхнул огонь, раздался оглушительный выстрел, и она осталась одна, ничего
не видя от едкого черного дыма.
Все это произошло в одну секунду, и сразу наступила мертвая тишина. Дым
вскоре рассеялся, исчез так же, как и душа этой ожесточенной женщины,
которая лежала мертвая на полу.
Мисс Просс в первую минуту в ужасе бросилась прочь от тела и сломя
голову кинулась вниз по лестнице звать на помощь. К счастью, она вовремя
опомнилась и тут же вернулась обратно. Страшно ей было войти в эту дверь, но
она вошла и даже заставила себя пройти совсем близко от трупа, чтобы взять
шляпку и собрать все, что нужно в дорогу. Все это она вынесла на лестницу,
заперла дверь, вынула ключ, оделась и села на ступеньку отдышаться;
поплакала, потом встала и быстро пошла прочь.
На ее счастье, шляпа была с вуалью, не будь этого, ее непременно
задержали бы на улице. На ее счастье также, природа наделила ее такой
несусветной внешностью, что не очень бросалось в глаза, как она
обезображена: расцарапанное лицо было сплошь покрыто ссадинами, волосы
торчали космами, платье, застегнутое кое-как, наспех, дрожащими руками, все
смятое, висело на ней вкривь и вкось. Переходя Сену, она бросила в воду ключ
от квартиры.
Она пришла к собору на несколько минут раньше своего спутника, который
должен был явиться с экипажем, и пока она ждала, ее все время преследовала
мысль, не вытащил ли кто-нибудь неводом ключ, и что, если его вытащили и
выяснится, откуда он, дверь непременно откроют и найдут труп, и тогда ее
задержат на заставе, отправят в тюрьму и осудят за убийство. Эти мысли не
переставали преследовать ее до тех пор, пока не появился мистер Кранчер. Он
усадил ее в экипаж, и они поехали.
- А что, сейчас на улице слышен шум? - спросила мисс Просс.
- Как обыкновенно, - ответил мистер Кранчер и посмотрел на нее с
недоумением, удивляясь, что это она спрашивает и отчего у нее такой странный
вид.
- Я не расслышала, - сказала мисс Просс. - Что вы сказали?
Мистер Кранчер повторил свой ответ, и не один раз; но сколько он ни
повторял, она ничего не слышала.
"Уж лучше я буду просто кивать, - решил озадаченный мистер Кранчер. -
Уж это-то она хоть увидит". - И точно, она увидела.
- А сейчас есть шум на улице? - немного погодя, спросила мисс Просс.
Мистер Кранчер опять кивнул.
- Я ничего не слышу.
- Оглохла за один час? - раздумчиво промолвил мистер Кранчер, тщетно
ломая себе голову. - Что это с ней такое приключилось?
- Мне показалось, - сказала мисс Просс, - как будто что-то вспыхнуло да
как трахнет! И после этого я вдруг перестала слышать, совсем, навсегда.
- Надо же, вот чудеса! Что это с ней такое стряслось? - не на шутку
встревожившись, рассуждал сам с собой мистер Кранчер. - Должно быть, чего
хлебнула для храбрости. А вон эти страшные телеги грохочут! Уж это-то вы
слышите, мисс?
- Я ничего не слышу, - сказала мисс Просс, видя, что он обращается к
ней. - Ах, милый человек, я вам говорю, после того как у меня в голове вдруг
что-то трахнуло, сразу наступила такая тишина, такая тишина, что ее теперь
ничто не прошибет, так оно навсегда и останется, до конца дней моих.
- Да, уж коли она не слышит грохота этих телег, все они подъезжают к
месту казни, - промолвил мистер Кранчер, оглядываясь через плечо, - похоже,
она больше никогда ничего не услышит в здешнем мире. И так оно на самом деле
и было.
^T ГЛАВА XV - Шаги умолкают навсегда ^U
Грузно и гулко грохочут по улицам Парижа повозки с осужденными на
смерть. Шесть телег везут вино гильотине, - порцию на день. Все немыслимые,
ненасытные кровожадные чудовища, которыми человеческое воображение
когда-либо населяло мир, соединились и воплотились в гильотине. Ни один
листик, ни один колос, ни зерно, ни росток, ни побег, при всем богатейшем
разнообразии почвы и климата Франции, не росли и не созревали в таких
благоприятных условиях, в каких выращивалось это чудовище. Попробуйте еще
раз сокрушить народ таким беспощадным молотом, и он превратится в такую же
уродливую массу. Посейте опять те же семена хищного произвола и деспотизма,
и они принесут такие же плоды.
Шесть телег с осужденными двигаются по улицам. Обрати их в то, чем они
были, о могущественный волшебник Время! и мы увидим вместо них кареты
самодержавных властителей, блестящую свиту, всесильных придворных,
куртизанок в роскошных нарядах, храмы, в коих не "дом отца моего" *, а
разбойничий вертеп, и убогие лачуги в обнищалых деревнях, где миллионы
крестьян гибнут от голода. Но нет, великий волшебник, который мудро вершит
законы божественного зодчего, никогда не возвращает в прежний вид то, что он
подверг превращению.
"Если превращение совершилось с тобой по воле Всемогущего, - говорят
маги в мудрых арабских сказках * тем, кто приходит и просит, чтобы их
освободили от чар, - ты останешься таким, как есть. А если тебя околдовал
джинн, тебе возвратится твой прежний вид!" Телеги с осужденными двигаются к
месту казни, для них нет надежды обрести свой прежний вид.
Шесть телег смертников врезаются в толпу, как плуги, прокладывая в ней
длинную извилистую борозду. Зловещие плуги движутся, взрывая темную массу,
раскидывая по обе стороны теснящиеся ряды. Люди, живущие в домах, мимо
которых изо дня в день возят осужденных на гильотину, так привыкли к этому
зрелищу, что во многих окнах никого не видно, в других стоят или сидят,
занимаясь своим делом, спокойно провожая взглядом едущих на казнь; но
кое-где у окон собрались любопытные, похоже - хозяин позвал гостей поглядеть
на зрелище и с покровительственным видом распорядителя выставки показывает
им на ту или другую телегу, а может быть, и осведомляет их, кто там сидел
вчера, а кто третьего дня.
Из тех, кто едет в телегах, одни смотрят на это безучастным взором, как
и на все, что встречается им на их последнем пути; другие поглядывают не без
интереса на жизнь, бьющую ключом. Многие сидят, опустив голову, поникнув в
немом отчаянии, но есть и такие, которые, стараясь произвести впечатление,
принимают картинные позы, как на сцене. Несколько человек сидят, закрыв
глаза, и думают, или пытаются о чем-то думать. И только один какой-то
несчастный помешался от страха, и поет, и даже порывается плясать. Но никто
ни взглядом, ни жестом не взывает к сочувствию толпы.
Рядом с телегами по обе стороны едет конная стража, и то и дело из
ближних рядов тянутся лица, стражников засыпают вопросами, По-видимому,
вопрос всегда один и тот же, потому что вслед за тем в толпе происходит
движение, лица жадно тянутся к третьей телеге. То один, то другой из
стражников, едущих рядом с этой телегой, показывает острием шпаги на одного
осужденного. Все только одно и спрашивают - который? Он стоит с краю,
наклонив голову, и разговаривает с молоденькой девушкой, которая сидит на
боковой скамье и держит его за руку. Он не обращает внимания на толпу, он
разговаривает с девушкой. Когда телеги едут длинной улицей Сент-Оноре, в
толпе там и сям раздаются по его адресу злобные выкрики. Они не трогают его,
он спокойно улыбается, тряхнув головой, и волосы низко свешиваются ему на
лицо. Он не может откинуть их руками, - руки у него связаны.
У какой-то церкви на ступенях паперти стоит тюремная овца - фискал. Он
окидывает взглядом первую телегу: "Нет". Вглядывается во вторую: "Нет.
Неужели предал?" - думает он, но вот взгляд его перебегает на третью телегу,
и лицо его проясняется.
- Который Эвремонд? - спрашивает его кто-то сзади.
- Вон тот. С краю.
- Это которого девчонка за руку держит?
- Да.
И человек за спиной фискала вопит что есть силы:
- Смерть Эвремонду! На гильотину аристократов! Смерть Эвремонду!
- Шшш! - несмело останавливает его фискал.
- Это почему же, гражданин?
- Он сейчас за все расплатится, еще каких-нибудь пять минут. Дай ему
умереть спокойно.
Но тот продолжает выкрикивать: "Смерть Эвремонду!" Эвремонд на секунду
оборачивается, видит фискала, пристально глядит на него и проезжает дальше.
Часы вот-вот пробьют три. Взрытая плугами борозда заворачивает на
площадь к месту казни и здесь кончается; отброшенные по обе стороны и
кое-где рассыпавшиеся ряды смыкаются за последним плугом, и толпа
устремляется к гильотине. В первых рядах на стульях, расставленных, как на
увеселительном зрелище, сидят женщины и деловито перебирают спицами - все
вяжут. На одном из передних стульев стоит Месть и смотрит по сторонам, не
идет ли ее подруга.
- Тереза! - кричит она пронзительным голосом. - Никто не видел Терезы?
Тереза Дефарж!
- Вот уж кто никогда не пропускал! - говорит одна из вязальщиц,
- Она и сегодня не пропустит, - взвизгивает негодующая Месть. - Тереза!
- А ты кричи погромче! - говорит соседка.
Кричи громче, Месть! Еще громче! - Но нет - едва ли она услышит тебя!
Кричи, Месть, ругнись разок-другой, отведи душу и снова кричи - нет, не
услышит. Пошли за ней, покричи женщинам, пусть посмотрят, поищут ее, куда
она провалилась! Нет, вряд ли твои посыльные, хоть они и не знают страха и
ни перед чем не останавливаются, - вряд ли они отважатся последовать за ней
туда, где можно ее найти.
- Вот несчастье! - кричит Месть, топая ногами. - И телеги уже приехали!
Не успеешь оглянуться - и Эвремонду отрубят голову, а ее все нет. Вот и
вязанье ее здесь, - и стул я для нее заняла, экая досада, прямо хоть плачь!
Месть соскакивает со стула и садится, смахивая слезы; телеги начинают
разгружаться. Служители св. Гильотины, в полном облачении, торжественно
приступают к священнодействию. Трах! - И палач, подхватив голову за волосы,
поднимает ее и показывает толпе. И женщины, которые за минуту до того даже
не подняли глаз от своего вязанья, чтобы взглянуть на эту голову, пока она
еще мыслила и могла что-то сказать, считают: "Одна".
Вот и вторая телега подъезжает и разгружается. За ней третья. Трах!
Вязальщицы, все так же не переставая шевелить спицами, считают: "Две!"
Тот, кого называют Эвремондом, выходит из телеги, за ним следом
стражники снимают швею. Он не выпускает ее руки из своих, он крепко держит
эту терпеливую руку, верный своему обещанию. Он ставит девушку спиной к
грохочущей машине, огромный нож которой с визгом снует вверх и вниз, и она
смотрит на него благодарными глазами.
- Если бы не вы, милый незнакомец, разве я была бы так спокойна, я,
такая трусиха! Нет у меня совсем мужества! И я не могла бы вознестись
сердцем к тому, кто положил жизнь свою за нас, чтобы мы верили и надеялись.
Должно быть, сам господь бог послал мне вас!
- Или вас мне. - говорит Сидни Картон. - Смотрите мне в глаза, дитя
мое, и не бойтесь ничего.
- Я ничего не боюсь, когда держу вас за руку. И когда отпущу вашу руку,
тоже не буду бояться, если это только один миг.
- Это один миг. Не бойтесь!
Они стоят в толпе обреченных, которая быстро редеет, но разговаривают,
как если бы они были одни; держатся за руки, смотрят в глаза друг другу и
льнут друг к другу сердцами; дети Великой Матери, такие далекие, разные,
сошлись на темной дороге и вместе идут домой припасть к материнской груди и
опочить навек.
- Добрый, великодушный друг, можно мне вас спросить: я ведь совсем
неученая... вот я о чем все думаю...
- Ну, скажите о чем?
- У меня есть двоюродная сестренка, такая же сирота, как я. Кроме нее,
никого у меня больше родных нет, я ее очень люблю. Она меня лет на пять
моложе и живет в деревне далеко отсюда, на юге. По бедности нам пришлось
расстаться, она ничего о моей судьбе не знает - я ведь писать не умею, да и
умела бы, разве у меня поднялась бы рука написать про это! Пусть уж лучше не
знает!
- Да, конечно, ей лучше не знать.
- Так вот я о чем думала, когда мы сюда ехали, и сейчас - гляжу на ваше
доброе лицо, такое бесстрашное, что и у меня, глядя на вас, страх прошел, и
все эта мысль у меня из головы не выходит: - Если и вправду Республика для
нас, бедняков, старается, чтобы мы не так голодали, не мучились, не
выбивались из сил, сестренка моя может еще долго прожить, может, и до
глубокой старости доживет.
- Ну, и что нее, милая моя, добрая сестра?
- А как вы думаете, - кроткие глаза наполняются слезами, но смотрят
терпеливо, не жалуясь, и губы чуть дрожат, - мне очень долго покажется ждать
ее там, в лучшем мире, в котором мы с вами, - ведь так оно будет, правда, -
найдем милосердный приют?
- Нет, дитя мое. Там нет ни времени, ни печалей.
- Вот как вы меня утешили! Можно, я вас поцелую теперь? Уже пора?
- Да. Пора!
Она целует его в губы, и он целует ее; они благословляют друг друга.
Худенькая ручка не дрожит, когда он выпускает ее из своих рук; на терпеливом
лице кроткое, доверчивое, ясное выражение. Ее уводят, - его очередь за ней,
- и вот ее уже нет. Женщины, перебирая спицами, считают: "Двадцать две".
"Я есмь воскресение и жизнь, - сказал господь, - верующий в меня, если
и умрет, оживет, и всякий живущий и верующий в меня не умрет вовеки".
Толпа гудит, лица жадно тянутся кверху, люди, стоящие сзади, топчутся
нетерпеливо, напирают, темная масса, колыхнувшись, стремительно подается
вперед и вдруг затихает, подобно отхлынувшему прибою. Нож падает. Двадцать
три.
В тот вечер о нем говорили в городе, что никогда еще ни один человек не
всходил на эшафот с таким просветленным липом. А многие прибавляли, что в
его лице было даже что-то вдохновенное, провидческое.
Одна из замечательнейших женщин того времени, также погибшая на
гильотине *, попросила позволения перед казнью записать осенившие ее мысли.
Если бы он прозревал будущее и записал свои мысли, вот что мы прочли
бы:
"Я вижу Барседа, Клая, Дефаржа, Месть, присяжных, судей и множество
новых угнетателей, пришедших на смену старым, и всех их настигнет карающий
меч, прежде чем его отложат в сторону. Я вижу цветущий город и прекрасный
народ, поднявшийся из бездны; вижу, как он, в стойкой борьбе добиваясь
настоящей свободы, через долгие, долгие годы терпеливых усилий и
бесчисленных поражений и побед искупит и загладит зло моего жестокого
времени и предшествующих ему времен, которые выносили в себе это зло.
Я вижу тех, за кого я отдаю свою жизнь, - они живут спокойно и
счастливо, мирной деятельной жизнью, там, в Англии, которую мне больше не
придется увидеть. Я вижу ее с малюткой на руках, она назвала его моим
именем. Вижу отца ее, годы согнули его, но он бодр и спокоен духом и
по-прежнему приходит на помощь страждущим. Я вижу их доброго, испытанного
друга; он покинет их через десять лет, оставив им все, что у него есть, и
обретет награду на небесах.
Я вижу, как свято они чтут мою память; она живет в их сердцах и еще
долго-долго будет жить в сердцах их детей и внуков. Я вижу ее уже старушкой,
вижу, как она плачет обо мне в годовщину моей смерти. Я вижу ее с мужем;
преданные друг другу до конца жизни и до конца сохранив память обо мне, они
почиют рядом на своем последнем земном ложе.
Я вижу, как малютка, которого она нарекла моим именем, растет, мужает,
выбирает себе дорогу в жизни, которой некогда шел и я; но он идет по ней не
сбиваясь, мужественно преодолевает препятствия, и имя, когда-то запятнанное
мною, сияет, озаренное славой. Я вижу его праведным судьей, пользующимся
уважением и любовью; сын его носит мое имя, - мальчик с золотистыми волосами
и ясным выразительным челом, милыми моему сердцу. Он приводит своего сына на
это место, где нет уже и следа тех ужасов, что творятся здесь ныне, и я
слышу, как он прерывающимся от волнения голосом рассказывает ему обо мне.
То, что я делаю сегодня, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо
делал; я счастлив обрести покой, которого не знал в жизни".
^T КОММЕНТАРИИ ^U
"Повесть о двух городах" впервые была напечатана в апреле - ноябре 1859
года в журнале "Круглый год", издаваемом Диккенсом. Это - второй
исторический роман писателя. В "Повести о двух городах" так же, как и в
романе "Барнеби Радж", первом произведении Диккенса, написанном в
историческом жанре, обращение к прошлому имело вполне злободневный подтекст.
В 1857 году в Англии разразился экономический кризис, последствия
которого еще ухудшили и без того бедственное положение народа. В письмах
Диккенса, относящихся к этому периоду, сквозит большое беспокойство. Его
тревогу вызывает политическая беспринципность правящих кругов, отчетливо
раскрывшаяся в период Крымской войны. Будучи целиком на стороне народа, он,
однако, опасался, как бы эгоистическая забота буржуазии о своих интересах не
привела к восстанию, а может быть, даже к революции. Насилие же как средство
искоренения социального зла Диккенс считал неприемлемым. Недавно отшумевшие
грозные события чартизма, а также действительность Англии 50-х годов
побудили писателя вновь обратиться к теме революционного насилия. Во всех
предыдущих романах, где писатель касался проблемы революции, она решалась на
материале небольших эпизодов классовой борьбы. В "Повести о двух городах"
изображена народная революция, охватившая всю страну. Как художника и
мыслителя Диккенса теперь привлекает задача раскрытия социальных причин,
которые привели к полному перевороту в жизни общества, имевшему
катастрофические последствия для целых классов.
Однако масштабность задачи, поставленной Диккенсом, не означала
пересмотра им своих прежних позиций. Вот почему осуществление задуманного
привело к двойственному результату. С одной стороны, в изображении жизни
феодальной Франции в романе проявляется мощь Диккенса-художника, а с другой,
с особой наглядностью обнаруживается ограниченность взглядов писателя,
пугавшегося размаха революционной народной стихии.
Как и в предыдущих своих произведениях, Диккенс показывает, что
революционное возмущение народа - ответ на насилие господствующих классов. В
первой половине романа мы видим предреволюционную Францию и Англию за
полтора десятилетия до начала революции. Писатель находит слова
испепеляющего гнева, рисуя деспотический режим феодальной монархии, произвол
дворян-крепостников, до предела ожесточивших народ и вызвавших его
справедливый протест.
Мы видим в романе нищую, задавленную поборами французскую деревню,
бесчеловечную жестокость надменных аристократов, жертвами которой становятся
и ребенок, растоптанный копытами лошадей, бешено мчавших карету маркиза, и
молодая крестьянка, и ее брат, вступившийся за честь своей сестры, и врач,
брошенный без суда и следствия на 18 лет в Бастилию. Все эти эпизоды
выразительны и правдивы.
Диккенс внушает читателю мысль о неотвратимости возмездия за все эти
жестокости. То здесь, то там в повествовании возникают грозные
предзнаменования грядущей расплаты: кроваво-красное вино окрашивает мостовую
Сент-Антуанского предместья, багрово-красные блики ложатся на лицо маркиза
д'Эвремонда... Это лишь предвестия, - скоро на парижских мостовых прольется
настоящая человеческая кровь.
Вторая половина романа - за исключением 10-й главы, содержащей исповедь
доктора Манетта, - посвящена событиям революции 1789-1793 годов. Здесь со
всей ясностью обнаружилась противоречивость взглядов Диккенса: морально
оправдывая революцию, он не мог примириться с ее насильственными методами.
Писателя мало интересует конкретная политическая история Французской
революции. В романе нет этапов развития революции, нет борьбы партий, не
названы даже имена политических вождей. В сущности, в нем нет и исторических
лиц, если не считать кратких упоминаний о французских и английских королях и
королевах (имена которых даже не названы) и коменданте Бастилии (также не
имеющем имени).
Мало в романе и бытовых деталей, характеризующих жизнь Франции эпохи
революции; почти совсем отсутствуют описания революционных событий: кроме
взятия Бастилии упомянуто только введение закона о ликвидации имущества
эмигрантов, сентябрьские события 1792 года, суд над королем и казнь 22-х
жирондистов.
В этом отношении исторический роман Диккенса сильно отличается от
распространенной в те годы в Англии литературы того же жанра (романы Дж.
Элиот, Ч. Рида, Э. Бульвера и других), перегруженной историческими фактами и
деталями.
Диккенса нельзя упрекнуть в умышленном отступлении от исторической
правды: у писателя были документальные основания для большинства эпизодов;
главным источником ему служила книга Томаса Карлейля "История Французской
революции", откуда он почерпнул большинство фактов, а также идею возмездия
господствующим классам за их преступления перед народом. Но Диккенс не смог
дать объективную картину Французской революции, непомерно сгустив краски в
изображении кровавых событий, он погрешил против правды истории; в
действительности революционный террор был направлен не против невинных
жертв, как это показано в последней части романа, а против контрреволюции,
пытавшейся задушить молодую Французскую республику.
Однако, как ни тенденциозна картина революции в романе (особенно в его
заключительной части), Диккенс оказался гораздо смелее и дальновиднее многих
своих современников - писателей и историков. "Повестью о двух городах" он
художественно подкрепил мысль, что ответственность за революцию ложится на
господствующий класс, не оставляющий перед народом иного выбора, кроме
восстания.
Осуждая метод революционного насилия, Диккенс все надежды возлагает на
надклассовую гуманность. Носителями ее в романе является Чарльз Дарней (он
же Шарль Эвремонд), добровольно отказавшийся от своих родовых прав в пользу
народа, и Джарвис Лорри, агент банка Теллсона, с одинаковым рвением
помогающий и бывшему узнику Бастилии Манетту и эмигрантам-аристократам, еле
унесшим ноги из Франции.
"Повесть о двух городах" обнаруживает противоречия в гуманизме
Диккенса. Но когда книга Диккенса предстает перед нами в исторической
перспективе, то наряду с ограниченностью писателя в решении вопроса о
революционных методах борьбы становится очевидным и другое, а именно то, что
для своего времени такой роман был необычным явлением. Смелость писателя,
напоминавшего господствующим классам в период наступившего в Англии
"умиротворения" о неотвратимом и справедливом народном возмездии, сумевшего
с большой сатирической силой обрисовать вершителей судеб народа и с большой
теплотой и выразительностью изобразить духовное превосходство людей из
народа, поднимает роман Диккенса над произведениями его современников.
Диккенс не хотел революции, но он не хотел и сохранения в неприкосновенности
жестоких порядков капиталистической Англии. Его книга была грозным
предупреждением господствующим классам Англии.
Идея этой повести впервые возникла у меня, когда я... участвовал в
домашнем спектакле, в пьесе Уилки Коллинза "Застывшая пучина". - Уилки
Коллинз (1824-1889)-английский романист и драматург. Друг Диккенса, соавтор
некоторых его рассказов 50-60-х годов. Первое представление пьесы Коллинза
"Застывшая пучина", поставленной в ознаменование дня рождения брата
писателя, Чарльза Коллинза, состоялось 6 января 1857 года. Диккенс исполнял
в ней роль Ричарда Уордура, жертвующего собой ради счастья девушки, в
которую он был безответно влюблен, и соперника, которого он спасает от
смерти. Образ Ричарда Уордура подсказал Диккенсу образ Сидни Картона,
пожертвовавшего собой ради любимой женщины.
...в замечательной книге мистера Карлейля... - "История Французской
революции" (1837) английского писателя, историка и публициста Томаса
Карлейля (1795-1881) использована Диккенсом как источник сведений о событиях
первой буржуазной революции во Франции.
...на английском престоле сидел король с тяжелой челюстью и некрасивая
королева. - Имеются в виду Георг III (1738-1820), короновавшийся в 1760
году, и его жена Шарлотта.
Король с тяжелой челюстью и красивая королева сидели на французском
престоле. - Людовик XVI (1754-1793), коронован в 1774 году, и
Мария-Антуанетта (1755-1793), младшая дочь австрийского императора Франца I
и эрцгерцогини австрийской Марии Терезии, с 1770 года жена Людовика XVI,
Мария-Антуанетта с нескрываемой враждебностью относилась к любым проявлениям
либерализма, и народ платил ей ненавистью.
...кок-лейнский призрак угомонился всего лишь каких-нибудь двенадцать
лет... - Имеется в виду авантюристка, появлявшаяся под видом привидения на
лондонской улице Кок-лейн и "сообщавшая вести с того света"; была
разоблачена и осуждена в 1762 году.
...от конгресса английских подданных в Америке... стали доходить
сообщения..
