страница №1
Уильям Фолкнер. Солдатская награда
Роман. 1926.
William Faulkner. Soldiers' Pay. Novel. 1926.
Источник: Уильям Фолкнер. Солдатская награда. Роман.
Перевод Р.Райт-Ковалевой. М:Терра, 2001, Собрание сочинений в девяти томах,
том 1, стр. 25-308.
OCR: В.Есаулов, yes22vg@yandex.ru, 25 апреля 2003 г.
СОЛДАТСКАЯ НАГРАДА
Роман
Перевод Р.Райт-Ковалевой
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Ахиллес: Вы брились утром, курсант?
Меркурий: Да, сэр.
Ахиллес: Откуда бритва, курсант?
Меркурий: Из вещевого довольствия, сэр.
Ахиллес: Идите, курсант.
Старинная пьеса (ок. 19...? г.)
Лоу, Джулиан, номер..., бывший курсант летного училища, энской
эскадрильи Воздушных сил, прозванный "Однокрылым" другими будущими асами
своего звена, смотрел на мир желчным и разочарованным взглядом. Он страдал
таким же разлитием желчи, как и многие вышестоящие военные чины, начиная от
командира звена до генералов и небожителей с одной нашивкой (не говоря уж о
неприметной серой скотинке с летного поля, которую французы так красиво
называют "надеждой авиации"): войну закончили без него.
Он сидел, снедаемый тоской и возмущением, даже не радуясь
привилегированному месту в международном вагоне, и вертел на пальце свою
фуражку с проклятой белой ленточкой.
- Понюхал воздуху, братишка? - осведомился Пехтура, тоже возвращавшийся
домой: от него на весь вагон несло скверным виски.
- Иди ты к черту, - буркнул тот, и Пехтура сдернул свою мятую фуражку.
- Ох, виноват, генерал! Или вас надо величать лейтенантом? Нет,
извиняюсь, мадам, мне глаза выжгло на камбузе, зрение не то. Ну, давай на
Берлин! А как же, вот именно на Берлин! Я тебе задам, Берлин, я тебе покажу
номер! Номер никакая тыща, никакая сотня, ни фига, ни нуля - рядовой (вполне
рядовой) Джо Гиллиген: на парад опоздал, на дежурство опоздал, на завтрак
опоздал, конечно, если завтрак опоздал. Статуя свободы никогда меня не
видала, а если увидит - сейчас же: налево крутом - марш!
Курсант Лоу прищурил глаз с видом знатока.
- Слушай, братец, а что ты пьешь?
- Друг, не знаю! Этого самого, кто ее гонит, еще в прошлый четверг
наградили медалью: он придумал, как кончить войну. Надо только призвать всех
голландцев в нашу армию и поить их этим зельем сорок дней и сорок ночей,
понял? Любой войне конец!
- Еще бы. Никто не разберет, война это или танцулька.
- Нет, это-то они разберут. Женщины-то начнут танцевать, понял? Слушай,
была у меня чудная девочка, говорит: "Фу, черт, да ты не умеешь танцевать".
А я говорю: "Я-то? Еще как умею!" Стали танцевать, а она спрашивает: "Ты в
каком звании?" А я говорю: "Тебе зачем? Танцую я не хуже генерала, не хуже
майора, даже, может, не хуже сержанта, потому как я только что выиграл
четыреста монет в покер". А она говорит: "Ну?" И я говорю: "Я тебе говорю -
держись меня, детка". А она говорит: "А где деньги?" Да разве я стану ей
показывать? А тут подходит один такой, говорит: "Разрешите вас пригласить на
этот танец?" И она говорит: "Пожалуйста, все равно этот тип не умеет
танцевать!" А он, сержант, - громадина, я в жизни таких не видал. Знаешь,
похож на того малого из Арканзаса, что сцепился с негром. А приятель его
спрашивает: "Говорят, ты вчера негра убил?" - "Да, говорит, на двести пудов
весом". Как про медведя.
Поезд дернуло, Пехтура покорно качнулся, и курсант Лоу сказал:
- Здорово тебя заносит.
- Ничего! - успокоил его тот. - Зато вреда от нее никакого. Я ее давно
пью. Конечное дело, пес мой пить это не станет, но ведь он, подлюга, взял
привычку огинаться у штаба бригады. Единственный мой трофей. Вот ему-то уж
никогда не влепят за то, что он вовремя не приветствует этих макак
бесхвостых. Послушьте, генерал, окажите любезность пригубить стаканчик, чтоб
эта чертова дорога не нагоняла сонную одурь. Я угощаю! Ничего, после двух
глотков сразу привыкаешь. Меня от нее тоска по дому берет: здорово пахнет
гаражом. Ты в гараже когда-нибудь работал?
На полу меж двух скамеек сидел попутчик Пехтуры и пытался раскурить
размокшую, распухшую сигару. "Похоже на разрушенную Францию", - подумал
курсант Лоу, вспомнив тягучие рассказы капитана Блейта, английского летчика,
временно приданного их части, чтобы укрепить силы демократии.
- Бедный солдат! - плачущим голосом сказал его сосед. - Один в ничейной
зоне, и ни одной спички. Сущий ад эта война, верно? Я тебя спрашиваю! - Он
попробовал ногой опрокинуть своего спутника, потом стал медленно толкать
его: - Подвинься, старая салака! Подвинься, болван стоеросовый. Увы, мой
бедный Йорка, или как его там (это я в театре слышал, понятно? Красивые
слова!), давай, давай! Видишь, к нам приехал генерал Першинг, хочет выпить с
бедными солдатами. - Он обернулся к курсанту Лоу: - Погляди на него, до чего
напился, до чего погряз во грехе.
- Битва при Коньяке, - бормотал сидевший на полу. - Десять убитых. А
может, пятнадцать. А может, сто. Бедные детки, плачут дома: где ты, Алиса?
- Вот именно - Алиса. Куда ты к черту запропастилась? Где вторая
бутылка? Ты что с ней сделал? Бережешь до дому, там в ней плавать будешь?
Человек на полу уже плакал:
- Обидел ты меня. Винишь, что я спрятал закладную на дом? Ну, бери, все
забирай - душу, тело. Насильничай, ты сильнее!
- Погоди, я тебя снасильничаю - отберу бутылку, винный уксус, винный
уксус, - бормотал тот, шаря под сиденьем. Он выпрямился, с торжеством поднял
бутылку. - "Чу! битвы гром и хохот лошадиный! Но им не снять мятежную
главу!" Нет, нет! Вот бы мне посмотреть - как это лошади хохочут. Наверно,
там одни кобылы. Ваше пресветлое высочество, - и он церемонно поднял
бутылку, - соблаговолите благосклонно снизойти и почтить добрых, но
недостойных странников в чужом краю!
Курсант принял бутылку, глотнул, поперхнулся и сразу выплюнул все.
Солдат обхватил его, похлопал по спине.
— Будет, будет, не такая уж это гадость. — И, ласково обняв Лоу за
плечи, он силой воткнул ему в губы горлышко бутылки. Лоу отталкивал бутылку,
отбивался. — Да ты попробуй. Я тебя держу. Ну, пей!
- О ч-черт! - сказал Лоу, отворачивая голову. Заинтересовались и другие
пассажиры. Пехтура успокаивал его:
- Ну, ну, давай. Тебя никто не обидит. Тут одни друзья. Нам, солдатам,
надо крепко держаться друг за дружку, мы же тут в чужой стране. Давай, пей
сразу. Куда ж это годится, выплевывать добро себе под ноги?
- О ч-черт, не могу я, понимаешь?
- Можешь, ей-Богу! Слушай меня: ты думай про цветочки. Думай про свою
бедную седую маму, как она рыдает у калитки, надрывает свое бедное седое
сердце. Слушай, ты думай о том, что приедешь домой и сразу придется искать
работу. Война - это ад, верно? Но если б еще годик повоевать - я стал бы
капралом!
- К черту, не могу!
- Нет, ты обязан! - ласково сказал новый приятель, и вдруг сунул
бутылку ему в рот и наклонил ее.
Положение безвыходное - либо выпить, либо облить всего себя; пришлось
выпить, удержать глоток. Желудок подскочил, застрял в глотке, потом стал
медленно опускаться вниз.
- Ну, вот, разве так уж страшно? Пойми, мне еще жальче, чем тебе, когда
добро пропадает. А газолинчиком оно попахивает, верно?
Желудок у курсанта Лоу болтался, как неприкаянный, словно воздушный шар
на привязи. Курсант ловил воздух ртом, его внутренности скручивал холодный
восторг. Приятель снова сунул бутылку ему в рот.
- Пей сразу! Вклад надо беречь, понял? Жидкость заливала его брюки, от
второго глотка по животу прошла судорога, дивный огонь пронзил тело. Подошел
кондуктор пульмановского вагона и с беспомощным отвращением посмотрел на
них.
- Смиррно! - заорал Пехтура, вскакивая на ноги. - Берегись, офицер
идет! Встать, рядовые, приветствуйте адмирала! - Он схватил кондуктора за
руку, крепко стиснул. - Мальчики, этот человек командовал флотом. При
попытке врага взять Кони-Айленд он был на посту. Нет, ошибка - в Чикагском
архипелаге. Верно, полковник?
- Ну, прекратите, не надо!
Но Пехтура уже чмокнул его в руку.
- А теперь ступайте отсюда, сержант! Вы свободны до обеда!
- Послушайте, перестаньте хулиганить! Вы мне весь вагон загадите!
- Бог с вами, капитан, да у вас вагон в такой целости и сохранности,
что можно бы вашей дочке пожелать! - Солдат, сидевший на полу, попытался
встать, и Пехтура выругал его: - Сиди смирно, слышишь? Слушайте, кажется, он
думает, что сейчас ночь. Может, ваш камердинер уложит его спать? Он только
мешает.
Кондуктор, решив, что Лоу - самый трезвый, обратился к нему;
- Слушай, солдат, может быть, хоть ты что-нибудь < ними сделаешь?
- С удовольствием! - сказал курсант Лоу. - Будьте спокойны. Я за ними
присмотрю. Они смирные.
- Очень прошу, уговорите их. Не могу же я привезти в Чикаго целый полк
пьяных солдат. Ей-богу, Шерман был прав!
- Солдаты, - сказал он сурово. - Мы тут лишние. 11от благодарность за
то, что мы проливали кровь за родину. Да, брат, для него мы тут лишние. Ему
для нас поезда жалко. А если бы мы не пошли на зов родины, какой поезд вы бы
тогда водили? Битком набитый немцами, вот какой. Битком набитый пассажирами,
которые жрали бы колбасу и пили пиво до самого Мильвоки, вот в каком поезде
вы бы ехали!
- Не хуже, чем ехать с вами. Вы и сами не знаете, куда едете, - сказал
кондуктор.
- Ах, вот как? - сказал Пехтура. - Хорошо, мы уйдем с вашего поезда,
будь он проклят. Думаете, другого поезда на свете нет?
- Не надо, не надо! - торопливо сказал кондуктор. - Ничего, ничего! Я
вас вовсе не гоню. Только надо нести себя приличнее, не беспокоить других
пассажиров.
Солдат, сидевший на полу, покачнулся. Со всех сторон смотрели
любопытные глаза.
— Нет! — сказал Пехтура. — Вы отказали в гостеприимстве на вверенном
вам поезде спасителям вашей страны. Даже в Германии с нами обращались бы
лучше. — Он обернулся к Лоу. — Солдаты, мы сходим на следующей станции.
Правильно, генерал?
- Господи Боже! — воскликнул кондуктор. — Если когда-нибудь еще раз
объявят мир, я не знаю, что будет с железными дорогами. Я думал, война --
бедствие, но это — фу, господи ты Боже!
- Вали, вали! — сказал Пехтура. — Вали отсюда! Поезд ты из-за нас
останавливать не станешь, придется на ходу прыгать. Говорите -
благодарность? Д где она, ваша благодарность? Даже поезд остановить не
могут, выпустить несчастных солдатиков. Знаю я, что вы затеяли. Набьют
полные поезда несчастными солдатами и прямо всех их - в Тихий океан. По
крайней мере кормить не надо. Бедные, несчастные солдаты! Нет, Вудро, ты бы
не стал так со мной обращаться!
- Эй, что ты делаешь?
По тот и не взглянул на кондуктора - он уже поднял раму окна и тянул
дешевый фибровый чемодан через колени своего спутника. И прежде чем Лоу или
кондуктор успели поднять руку, он выкинул чемодан в окошко.
- Рота, выходи!
Его пьяный спутник приподнялся с полу.
- Эй! Зачем мои вещи выкинул?
- А разве ты с нами не выходишь? Все вещи выкинем, а как ход замедлит,
мы и сами выскочим.
- Мои раньше всех выкинул, - сказал пьяный.
- Правильно. Я же тебе помогаю, понял? Да ты не обижайся: хочешь -
выкинь мои, а потом этот Першинг и наш адмирал пусть друг другу помогут
ихние вещи выкидывать. Есть у тебя чемодан? - спросил он у кондуктора. -
Неси сюда быстро, чтоб нам не ходить за ним к черту на рога.
- Послушайте, ребята, - сказал кондуктор, и курсант Лоу, думая про
Эльбу, про свои внутренности, скрученные от виски и медленно тлеющие в
алкогольном огне, увидел золотые служебные нашивки на шапке кондуктора. Штат
Нью-Йорк плоско поплыл мимо; дальше неизбежно подступал Буффало. - Слушайте,
ребята, - повторил кондуктор. - У меня у самого сын во Франции. Шестой отряд
морской пехоты. С октября матери не пишет. Я все для вас сделаю, ребята,
только Бога ради ведите себя прилично.
- Нет, - сказал Пехтура. - Вы нам отказали в гостеприимстве, и мы
уходим. Когда остановка? Прыгать нам, что ли?
- Нет, нет, ребята, сидите тут. Сидите смирно, ведите себя - как
следует, и все будет в порядке. Не надо выходить.
Он ушел, покачиваясь от движения поезда, а пьяный вынул изо рта свою
истерзанную сигару.
- Ты мои вещи выкинул, - повторил он. Пехтура взял курсанта Лоу под
руку.
- Слушай, ну как тут не расстраиваться? Пытаешься помочь человеку
начать новую жизнь, а что получаешь? Одни жалобы, жалобы без конца! - Он
повернулся к своему приятелю. - Да, я выкинул твой чемодан. А чего ты хотел?
Дождаться, пока приедем в Буффало и заплатить носильщику четвертак, чтоб он
его понес?
- Но ты же выбросил мой чемодан, - повторил тот.
- Верно. Выбросил. Что же ты собираешься делать?
Цепляясь за стенку, тот с трудом поднялся на ноги, вцепился в оконную
раму и тяжело повалялся на ноги курсанту.
- О, черт! - сказал курсант и силой посадил его на место. - Осторожнее,
слышишь?
- Хочу выйти, - слезливо пробормотал тот.
- Куда?
- В окошко, - объяснил он, пытаясь встать. Стукаясь об оконную раму,
качаясь и падая, он вдруг высунул голову в окно.
Курсант Лоу схватил его за короткую полу гимнастерки.
- Назад, дурья голова, назад, слышишь! Нельзя так.
- А почему нельзя? - возразил Пехтура. - Пусть прыгает, если хочет. Все
равно он до Буффало не доедет.
- Да он же убьется к чертовой матери.
- О, господи! - простонал кондуктор.
Тяжело топая, он уже бежал к ним по проходу. Перегнувшись через Лоу, он
схватил солдата за ногу. Тот, высунув голову и туловище в окно, качался,
обмякший, как мешок отсыревшей муки. Пехтура оттолкнул Лоу и пытался
оторвать руки кондуктора, вцепившиеся в ногу солдата.
- Пустите его. Не прыгнет он ни за что.
- Господи Боже мой, да как же я могу рисковать? Стой, стой, солдат!
Держи его! Тяни его назад!
- А, черт, да бросьте его! - сдался наконец Лоу.
- Верно, - добавил Пехтура. - Пусть прыгает. Посмотрим, как это у него
выйдет, раз ему так хочется. И потом он совсем не компания для таких
приличных молодых людей, как мы. Скатертью дорожка. Давай-ка поможем ему! -
добавил он и подтолкнул обмякшее тело приятеля.
Но будущий самоубийца немного отрезвел, на ветру с него сорвало шапку и
стряхнуло одурь, и теперь он изо всех сил сопротивлялся, стараясь втянуть
голову обратно. Он явно передумал. Но его спутник добросовестно удерживал
его:
- Давай, давай! Не теряйся! Смелее! Давай прыгай!
- Помогите! - заорал тот навстречу ветру.
- Помогите! - закричал кондуктор, вцепившись в его ногу.
Два испуганных пассажира с негром-проводником подбежали на помощь. Они
побороли Пехтуру и втащили в вагон насмерть перепуганного солдата. Кондуктор
наглухо закрыл окошко.
- Джентльмены, - он обращался к двум пассажирам, - пожалуйста, посидите
тут, не давайте им выкинуть его в окно. Я их всех ссажу, только бы доехать
до Буффало. Я бы остановил поезд сейчас же, но если оставить их одних - они
его прикончат. Генри, вызови главного кондуктора, - приказал он проводнику,
- и попроси его телеграфировать в Буффало, что мы везем двух сумасшедших.
- Да, да, Генри, - подхватил Пехтура. - Вели им приготовить оркестр и
три бутылки виски. Если нет своего оркестра - пусть наймут, я оплачу! - Он
вытащил из кармана распухший комок долларов и один отдал проводнику. - А
тебе тоже оркестр? - спросил он Лоу. - Нет, нет, тебе он ни к чему.
Поделимся. Беги! - сказал он проводнику.
- Слушаюсь, сэр капитан! - Белые зубы блеснули, как внезапно открытый
рояль.
- Присмотрите за ними, господа! - попросил кондуктор своих добровольных
стражей. - Эй, Генри! - крикнул он вдогонку белой куртке проводника.
Приятель Пехтуры, бледный, весь в поту, боролся с подступившей
тошнотой. Пехтура и Лоу сидели спокойно: один - приветливый, другой -
воинственный. Новые пассажиры сели, плечом к плечу, словно ища друг у друга
поддержки, и вид у них был растерянный, но решительный. Другие пассажиры
снова равнодушно втянули головы в плечи, наклонились над газетами и книгами;
поезд мчался мимо заката.
- Ну-с, джентльмены, - начал Пехтура.
Оба штатских вскочили, как наэлектризованные, и один сказал:
- Ну-ну-ну! - и успокоительно обхватил солдата руками. - Не шуми,
солдат, мы тебе поможем. Мы - американцы, мы ценим, что вы для нас сделали.
- Хэнк Уайт, - пробормотал пьяный.
- Что? - переспросил его приятель.
- Хэнк Уайт, - повторил тот.
Пехтура обрадовано повернулся к штатскому.
- Вот так штука, будь я неладен. Оказывается, это наш старый добрый
Хэнк Уайт собственной персоной. Я же с ним рос вместе! Слушай, Хэнк! А мы
слышали, что ты не то умер, не то чем-то торгуешь, кажется, роялями. Тебя,
случайно, не выгнали, нет? Что-то я не вижу при тебе рояля.
- Нет, нет, - испуганно залопотал штатский. - Вы ошиблись. Шлюсс моя
фамилия, у меня свое дело - дамское белье. - Он вытащил карточку.
- Да что вы говорите! Вот это славно! Послушайте, - Пехтура
доверительно наклонился к штатскому, - а у вас образчиков с собой нет,
образчиков дамочек? Нет? Жаль, жаль! Ну, ничего. Я вам достану в Буффало.
Нет, не куплю, а просто достану, так сказать, во временное пользование.
Горацио! Где бутылка? - спросил он Лоу.
- Вот, майор! - И Лоу вытащил бутылку из-под куртки.
Пехтура открыл ее, протянул штатским.
- Спасибо, - сказал тот, кого звали Шлюсс, церемонно передавая бутылку
своему соседу.
Оба осторожно наклонились и выпили. Пехтура и курсант Лоу выпили, не
наклоняясь.
- Легче, легче, солдатики! - предупредил Шлюсс.
- Не бойтесь! - сказал Лоу. Все снова выпили.
- А почему он не пьет? - спросил второй штатский, молчавший до сих пор,
и показал на спутника Пехтуры.
Тот сидел в углу, странно согнувшись. Пехтура тряхнул его, и он вяло
сполз на пол.
- Вот как влияет этот дьявольский ром, друзья! - торжественно произнес
Пехтура и отхлебнул из бутылки.
Выпил и курсант Лоу. Он протянул бутылку штатским.
- Нет, нет! - настойчиво повторил Шлюсс. - Сейчас больше нельзя!
- Он не то говорит, - сказал Пехтура. - Необдуманно. - И он и Лоу
пристально уставились на штатских. - Дай время, пусть придет в себя.
Шлюсс подумал и взял бутылку.
- Все в порядке, - доверительно сообщил Пехтура курсанту. - А я было
решил, что он хочет оскорбить честь нашего мундира. Но это не так, а?
- Нет, нет, что вы! Никто так не уважает военных, как я. Верьте, я бы и
сам пошел сражаться вместе с вами! Но кому-то надо было вести дела, пока
ребята были на фронте. Разве неправда? - обратился он к курсанту Лоу.
- Не знаю! - со сдержанной неприязнью ответил тот. - Я сам и поработать
не успел!
- Что ты, что ты! - упрекнул его Пехтура. - Не всем же повезло, не все
такие молодые.
- В чем это мне повезло? - зло спросил курсант Лоу.
- А если не повезло - молчи, нам и своих забот хватает.
- Конечно! - торопливо подхватил Шлюсс. - У всех свои заботы. - Он
слегка прихлебнул из бутылки, но Пехтура сказал:
- Да пейте же как следует.
- Нет, нет, спасибо, с меня хватит. Глаза у Пехтуры стали, как у змеи.
- Ну-ка, выпей! Хочешь, чтоб мы вызвали кондуктора и пожаловались, что
ты у нас отнимаешь виски?
Тот сразу отдал ему бутылку, а он обернулся к другому штатскому:
- Чего это он чудит, а?
- Не надо, не надо! - сказал Шлюсс. - Слушайте, ребята, вы пейте, а мы
за вами присмотрим.
Молчаливый штатский добавил:
- Как родные братья. И Пехтура сказал:
- Они думают, что мы хотим их отравить. Они, кажется, решили, что мы -
немецкие шпионы.
- Да что вы, что вы! Я военных уважаю, как родную мать!
- Раз так - давай выпьем!
Шлюсс хлебнул из бутылки, передал ее второму. Тот тоже выпил, оба
страшно вспотели.
- А он ничего не будет пить? - спросил молчаливый штатский, и Пехтура
сочувственно посмотрел на второго солдата.
- Увы, мой бедный Хэнк! - вздохнул он. - Мой бедный друг, боюсь, что он
окончательно погиб. Конец нашей долгой дружбе, господа.
Курсант Лоу пробормотал:
- Да, конечно! - Он ясно видел перед собой двух Хэнков.
А Пехтура продолжал:
- Взгляните на это доброе мужественное лицо. Мы вместе росли, вместе
собирали цветики на цветущих лугах, мы с ним прославили батальон погонщиков
мулов, мы с ним разорили Францию. И вот - взгляните, чем он стал! Хэнк!
Неужто ты не узнаешь, чей это голос рыдает, неужели не чувствуешь нежную
дружескую руку на своем лбу? Прошу вас, генерал, - он обернулся к курсанту
Лоу, - будьте добры, позаботьтесь о его прахе. Я отряжу этих добрых
незнакомцев в первую же кожевенную мастерскую, пусть закажут шлею для мулов,
всю из цветов шиповника, а инициалы из незабудок.
Шлюсс, со слезами на глазах, попытался обнять Пехтуру.
- Будет, будет, смерть еще не разлука. Бодрись, друг. Выпей глоток,
сразу станет легче.
- Что верно, то верно, - сказал тот. - Все-таки у тебя доброе сердце,
братец. А ну, подымайся по сигналу, ребята!
Шлюсс вытер ему лицо грязным, но надушенным платком, и они снова
выпили. В розовом свете алкоголя и заката плыл мимо Нью-Йорк; поезд подошел
к Буффало, и снова, горя огнем, они увидали вокзал. Бедный Хэнк уже мирно
спал, склонясь на плевательницу.
Курсант Лоу и его сосед, похолодев от предчувствия, встали и подняли
своих спутников. Шлюсс выразил некоторое нежелание выходить. Он сказал, не
может быть, это не Буффало, в Буффало он бывал сто раз. Приятели держали его
на весу и уверяли, что это оно самое и есть, а кондуктор, сердито взглянув
на них, исчез. Лоу и Пехтура надели фуражки и вывели штатских в коридор.
- Слава Богу, что мой сын был слишком молод, чтоб попасть в солдаты, -
сказала какая-то женщина, с трудом протискиваясь мимо них, а Лоу спросил
Пехтуру:
- Слушай, а что с ним будет?
- С кем? - опросил тот, поддерживая Шлюсса.
- С тем, что остался. - И Лоу показал на спящего.
- А, с ним! Да бери его себе, если хочешь.
- Как, разве он не с тобой ехал?
На станции было шумно и дымно. За окнами спешили и суетились пассажиры
и носильщики, и, двигаясь по коридору, Пехтура ответил:
- Кой черт, я его никогда в жизни не видел. Пусть проводник его выметет
с мусором или оставит, пусть делает с ним что хочет.
Они наполовину тащили, наполовину несли обоих штатских, и хитрый, как
черт, Пехтура провел их вдоль всего поезда и вывел через общий вагон. На
перроне Шлюсс обнял его за шею.
- Слуш-шьте, братцы, - сказал он проникновенно, - фам-м-милю м-мою вы
знаете, адрес знаете. Слуш-шьте, я в-вам докажу - Америка ценит ваш-ш
подвиг. Наш флаг, развевайся на море и на су-у-ше! Слушьте, все, что мое -
ваше, ничего не жаль для солдата! Солдат ты или не солдат-это
б-без-з-раз-з-лично, я с тобой на все сто п-п-процентов. Я т-т-тебя люблю,
ч-ч-честью клянусь!
- Верю! - сказал Пехтура, поддерживая его. Потом, увидев полисмена,
повел своего спутника к нему.
За ним побрел Лоу, ведя второго, молчаливого, пассажира.
- Стой крепче, слышишь? - прошипел он ему, но у того глаза вдруг
наполнились неизъяснимой грустью, как у больного пса. - Ладно, иди как
можешь, - смягчившись, сказал Лоу, а Пехтура уже стоял перед полицейским и
говорил ему:
- Ищете двух пьяных, сержант? Вот эти двое житья не давали всему
поезду. Неужто нельзя дать солдатам спокойно ехать? То им сержанты житья не
дают, то пьяные.
- Посмотрел бы я на того, кто рискнет тронуть солдата, - заметил
полисмен. - Ну-ка, проходи!
- Да ведь это же опасные люди. Зачем вам жалованье платят, если вы не
можете навести порядок?
- Сказано вам - проходите. В участок захотел, что ли?
- Вы делаете ошибку, сержант. Это же те, кого вы ищете.
Полисмен переспросил:
- Ищете? - и внимательно посмотрел на Пехтуру.
- Конечно. Разве вы не получили нашу телеграмму? Мы телеграфировали,
чтоб вы встречали поезд.
- А-а, так это те, психи? А где тот, которого они пытались убить?
- Ну да, именно психи. Разве нормальный человек дойдет до такого
состояния?
Полисмен посмотрел на всех четверых скучающим взглядом.
- Ладно, проходи. Все вы пьяны, как стелька. Проходите, иначе всех
заберу.
- Прекрасно. Забирайте. Придется идти в участок, если нельзя иначе
избавиться от этих психов.
- А где старший кондуктор поезда?
- Он с доктором перевязывает раненого.
- Слушай, что-то ты много себе позволяешь. Ты что - разыграть меня
хочешь?
Пехтура поднял своего спутника.
- Стой как следует! - скомандовал он и встряхнул его. "Л-люблю, как
брата", - забормотал тот. - Да вы на него посмотрите, - сказал он, -
посмотрите на них, на обоих. А там, в вагоне, - потерпевший. Что ж, вы так и
будете стоять, так ничего и не сделаете?
- Да я было подумал, что ты меня разыгрываешь. Значит, это они? -
Полисмен поднял свисток. На свист прибежал второй полисмен. - Вот они, Эд.
Постереги их, а я пойду выясню: там, в вагоне, убитый. Стойте тут, солдаты,
поняли?
- Вполне, сержант, - согласился Пехтура. Тяжело топая, полисмен убежал,
а он обратился к штатским: - Все в порядке, друзья. За вами пришли вестовые,
они вас проводят на парад, сейчас он начнется. Вы идите с ними, а мы с этим
вот офицером отправимся в вагон за проводником и кондуктором. Им тоже охота
попасть на парад.
Шлюсс снова заключил его в объятия.
- Люблю, к-к-как бра-брата. Все мое - твое. Проси чего хочешь.
- Отлично, - сказал тот. - Присмотрите за ними, капитан, они совсем
спятили. Ну, вот, идите с этим добрым дяденькой.
- Стой! - сказал полисмен. - Подождите-ка тут, вы, оба!
С поезда раздался крик, лицо кондуктора походило на раздутый орущий
шар.
- Поглядеть бы, как он лопнет! - пробормотал Пехтура.
- За мной, слышишь?! - крикнул он Пехтуре и Лоу.
Он отходил все дальше, и Пехтура торопливо сказал Лоу:
- Пошли, генерал! Давай быстрее! Прощайте, друзья! Пошли, мальчик!
- Стой! - заорал полисмен, но, не обращая на него внимания, они
побежали вдоль длинной платформы, пока там кричали и шумели.
В сумерках, за вокзалом, город вычертил резкие контуры на вечернем
зимнем небе, и огни казались сверкающими птицами на недвижных золотых
крыльях, колокольным звоном, застывшим на лету; под неправдоподобным, тающим
волшебством красок проступала некрасивая серость.
В брюхе пусто, внутри зима, хотя где-то на свете есть весна, и с юга от
нее веет забытой музыкой. И, охваченные волшебством внезапной перемены, они
стояли, чуя весну в холодном воздухе, словно только что пришли в новый мир,
чувствуя свою мизерность и веря, что впереди их ждет что-то новое и
удивительное. Они стыдились этого чувства, и молчание стало невыносимым.
- Да, братец, - и Пехтура изо всей силы хлопнул курсанта Лоу по плечу,
- все-таки с этого парада мы с тобой дали деру, верно, а?
2
Кто полетел спасать миры,
И безутешен С той поры?
Курсант!
Кто на свиданье не попал,
Пока командует капрал?
Курсант!
С набитыми животами и бутылкой виски, уютно приютившейся под мышкой у
курсанта Лоу, сели они в другой поезд.
- А куда мы едем? - спросил Лоу. - Этот поезд не идет в Сан-Франциско.
- Слушай меня, - сказал Пехтура. - Меня зовут Джо Гиллиген. Гиллиген,
Г-и-л-л-и-г-е-н, Гиллиген. Д-ж-о - Джо. Джо Гиллиген. Мои предки завоевали
Миннеаполис, отняли его у ирландцев и приняли голландскую фамилию, понятно?
А ты когда-нибудь слышал, чтоб человек по имени Гиллиген завел тебя не туда,
куда надо? Хочешь ехать в Сан-Франциско - пожалуйста! Хочешь ехать в Сен-Пол
или в Омаху - пожалуйста, я не мешаю. Более того: я тебе помогу туда
попасть. Помогу попасть хоть во все три города, если хочешь. Но зачем тебе
ехать к черту на рога, в Сан-Франциско?
- Незачем! - согласился Лоу. - Мне вообще незачем ехать. Мне и тут, в
поезде, хорошо, по правде говоря. Послушай, давай мы тут кончим войну. Но
беда в том, что моя семья живет в Сан-Франциско. Вот и приходится ехать.
- Правильно, - с готовностью согласился рядовой Гиллиген. - Надо же
человеку когда-нибудь повидать свою родню. Особенно, если он с ними не
живет. Разве я тебя осуждаю? Я тебя за это уважаю, братец. Но ведь домой
можно съездить и в другое время. А я предлагаю: давай осмотрим эту
прекрасную страну, ведь мы за нее кровь проливали.
- Вот черт, нельзя мне. Моя мать с самого перемирия мне каждый день
телеграфировала: летай пониже, будь осторожен, скорее приезжай домой, как
только демобилизуют. Ей-богу, она, наверно, и президенту телеграфировала,
просила: отпустите его поскорее.
- Ясно. Обязательно просила. Что может сравниться с материнской
любовью? Разве что добрый глоток виски. А где бутылка? Надеюсь, ты не
обманул бедную девушку?
- Вот она! - Лоу вынул бутылку, и Гиллиген нажал звонок.
- Клод, - сказал он высокомерному проводнику негру. - Принеси нам два
стакана и бутылочку саосапариллы или еще чего-нибудь. Сегодня мы едем в
джентльменском вагоне и будем вести себя, как джентльмены.
- А зачем тебе стаканы? - спросил Лоу. - Вчера мы и бутылкой
обходились.
- Помни, что мы въезжаем в чужие края. Нельзя нарушать обычаи дикарей.
Подожди, скоро ты будешь опытным путешественником и все будешь помнить. Два
стакана, Отелло.
- В этом вагоне пить не полагается. Пройдите в вагон-ресторан.
- Брось, Клод, будь человеком.
- Нельзя пить в этом вагоне. Если желаете, пройдите в вагон-ресторан. -
Рядовой Гиллиген обернулся к своему спутнику.
- Видал? Как тебе это нравится? Вот как гнусно отнесся к солдатам!
Говорю вам, генерал, хуже этого поезда я еще не встречал.
- А, черт с ним, давай пить из бутылки.
- Нет, нет! Теперь это вопрос чести. Помни, нам надо защищать честь
мундира от всяких оскорблений. Подожди, я поищу кондуктора. Нет, брат,
купили мы билеты или не купили?
Нет офицеров, а жены их есть,
Кому ж они окажут честь?
Небо в тучах и земля медленно и мерно расплываются в сером тумане.
Серая земля... По ней проходят случайные деревья, дома, а города, как пузыри
призрачных звуков, нанизаны на телеграфную проволоку...
Кто в караулке треплет языком,
К черту войну посылает тайком?
Курсант!
И тут вернулся Гиллиген и сказал:
- Чарльз, вольно!
"Так я и знал, что он кого-то приведет, - подумал курсант Лоу и,
поднимая глаза, заметил пояс и крылья, вскочил, увидал молодое лицо
искаженное чудовищным шрамом через весь лоб. - О господи", - взмолился он,
сдерживая дурноту.
Лоу отдал честь. Офицер смотрел на него рассеянным напряженным
взглядом. Гиллиген, поддерживая офицера под руку, усадил его на скамью. Тот
растерянно взглянул на Гиллигена и пробормотал:
- Спасибо.
- Лейтенант, - сказал Гиллиген, - вы видите перед собой гордость нации.
Генерал, велите подать воду со льдом. Лейтенант нездоров.
Курсант Лоу нажал кнопку звонка и со вспыхнувшей вновь старой враждой,
какую американские солдаты питают к офицерам всех национальностей, поглядел
на знаки различия, бронзовые крылья и пуговицы, даже не удивляясь, почему
этот больной британский лейтенант в таком состоянии путешествует по Америке.
"Был бы я старше или счастливее, я бы мог оказаться на его месте", - ревниво
подумал он.
Снова пришел проводник.
- Нельзя пить в этом вагоне, я ведь вас предупреждал, - сказал он. -
Нельзя, сэр. В таких вагонах не пьют. - И тут проводник увидал третьего
военного. Он торопливо наклонился к нему и подозрительно глянул на Гиллигена
и Лоу: - Что вам от него нужно?
- Просто подобрал его там, он, видно, иностранец, заблудился. Послушай,
Эрнест...
- Заблудился? Ничего он не заблудился. Он из Джорджии. Я за ним,
присматриваю. Кэп, - обратился он к офицеру, - вам эти люди не мешают?
Гиллиген и Лоу переглянулись.
- Черт, а я решил, что он иностранец, - шепнул Гиллиген.
Офицер поднял глаза на испуганного проводника.
- Нет, - сказал он медленно, - не мешают.
- Как вы хотите - остаться тут с ними или, может, проводить вас на ваше
место?
- Оставь его с нами, - сказал Гиллигеа - Ему выпить хочется.
- Да нельзя ему пить. Он больной.
- Лейтенант, - оказал Гиллиген, - хотите выпить?
- Да, хочу выпить. Да.
- Но ему нельзя виски, сэр.
- Немножко можно. Я сам за ним присмотрю. А теперь дай-ка нам стаканы.
Неужели тебе трудно?
Проводник снова начал:
- Но ему же нельзя...
- Слушайте, лейтенант, - прервал его Гиллиген, - заставьте вашего
приятеля выдать нам стаканы - пить не из чего!
- Стаканы?
- Ну да! Не желает принести стаканы.
- Прикажете принести стаканы, нэп?
- Да, принесите нам стаканы, пожалуйста!
- Слушаю, кэп. - Проводник пошел и вернулся. - Присмотрите за ним,
ладно? - сказал он Гиллигену.
- Конечно, конечно!
Проводник ушел. Гиллиген с завистью взглянул на своего гостя.
- Да, видно, надо родиться в Джорджии, чтоб тебя обслуживали на этом
проклятом поезде. Я ему деньги давал - и то не помогло. Знаешь, генерал, -
обратился он к Лоу, - пусть лейтенант едет в нашем купе, ладно? Еще
пригодится.
- Ладно, - согласился Лоу. - Скажите, сэр, на каких самолетах вы
летали?
- Брось ты глупости, - прервал его Гиллиген. - Оставь его в покое. Он
разорил Францию," теперь ему нужен отдых. Верно, лейтенант?
Из-под изрубцованного, изуродованного лба офицер смотрел на него
недоуменными, добрыми глазами, но тут появился проводник со стаканами и
бутылкой джинджер-эля. Он принес подушку, осторожно подсунул ее под голову
офицеру, вытащил еще две подушки для остальных и с беспощадной добротой
заставил их сесть поудобнее. Он действовал ловко и настойчиво, как
непреклонная судьба, охватывая всех своей заботой.
Гиллигену с непривычки стало неловко.
- Эй, легче на поворотах, Джордж, не лапай меня, я сам! Мне бы эту
бутылочку полапать, понял?
Не обращая внимания, проводник спросил:
- Вам удобно, кэп?
- Да. Удобно. Спасибо, - ответил офицер. Потом добавил: - Принеси и
себе стакан. Выпей.
Гиллиген открыл бутылку, наполнил стаканы. Приторно и остро запахло
имбирем.
- Вперед, солдаты!
Офицер взял стакан левой рукой, и тут Лоу увидел, что правая у него
скрюченная, сухая.
- Ваше здоровье, - сказал офицер.
- Опрокинем! - сказал курсант Лоу.
Офицер смотрел на него, не притрагиваясь к стакану. Он смотрел на
фуражку, лежащую на коленях у Лоу, и напряженное, ищущее выражение глаз
сменилось четкой и ясной мыслью, так что Лоу показалось, будто его губы
сложились для вопроса.
- Так точно, сэр. Курсант! - ответил он признательно и тепло, снова
ощутив молодую, чистую гордость за свое звание.
Но напряжение оказалось непосильным для офицера, и его взгляд снова
стал недоуменным и рассеянным. Гиллиген поднял стакан, прищурился.
- Выпьем за мир, - сказал он. - Трудно будет только первые сто лет.
Подошел проводник со своим стаканом.
- Лишний нос в корыте, - пожаловался Гиллиген, наливая ему.
Негр взбил и поправил подушку под головой у офицера.
- Извините меня, кэп, может, вам принести что-нибудь от головной боли?
- Нет, нет. Спасибо. Не надо.
- Но вы больны, сэр. Не пейте лишнего.
- Лишнего? Не буду.
- Он не будет, - подтвердил Гиллиген. - Мы за ним последим.
— Разрешите опустить штору? Вам свет в глаза не мешает?
— Мне свет не мешает. Идите. Позову, если понадобится.
Инстинктом, присущим его расе, негр понимал, что его заботливость уже
становится навязчивой, но снова попытался помочь:
— Наверно, вы забыли телеграфировать домой, чтобы вас встретили? Вы бы
позволили мне послать им телеграмму? Пока вы здесь — я за вами присмотрю, а
потом кто о вас позаботится?
— Ничего. Все в порядке. Пока я здесь — вы за мной присмотрите. Потом
сам оправлюсь.
— Хорошо. Но все-таки придется доложить вашему батюшке, как вы себя
ведете. Надо бы поосторожнее, кэп. - Он обернулся к Гиллигену и Лоу: -
Позовите меня, джентльмены, если ему станет дурно.
- Уходите! Сам позову. Если станет плохо. Гиллиген с восхищением
посмотрел вслед уходящему проводнику.
- Как вам это удалось, лейтенант?
Но офицер только перевел на них растерянный взгляд. Он допил виски, и
пока Гиллиген наливал стаканы, курсант Лоу, привязавшийся, словно щенок,
повторил:
- Скажите, сэр, на каких машинах вы летали? Офицер посмотрел на Лоу
приветливо, но ничего не
ответил, и Гиллиген сказал:
- Молчи. Оставь его в покое. Не видишь, что ли, - он сам не помнит? А
ты бы помнил, с этаким шрамом? Хватит про войну. Верно, лейтенант?
- Не знаю. Лучше выпить еще.
- Ясно, лучше. Не горюй, генерал. Он тебя не хочет обидеть. Просто ему
надо выкинуть все это из головы. У всех у нас свои страшные воспоминания о
войне. Я, например, проиграл восемьдесят девять долларов в карты, ну, и,
конечно, то, что, по словам этого писателя итальяшки, самое твое
сокровенное, тоже потеряно три Четтер-Терри. Так что выпьем виски, друзья.
- Ваше здоровье, - снова проговорил офицер.
- Как это, Шато-Тьерри? - спросил Лоу, по-детски огорченный тем, что им
пренебрег человек, к которому судьба была благосклоннее, чем к нему.
- Ты про Четтер-Терри?
- Я - про то место, где ты, во всяком случае, не был.
- Я там мысленно был, душенька моя. А это куда важнее.
- А ты там и не мог быть. Такого места вообще нет на свете.
- Черта лысого - нет! Спроси-ка лейтенанта, он скажет. Как, по-вашему,
лейтенант?
Но тот уже уснул. Они посмотрели на его лицо, молодое и вместе с тем
бесконечно старое под чудовищным шрамом. Даже Гиллиген перестал паясничать.
- Господи, нутро переворачивается, верно? По-твоему, он знает, какой у
него вид? Что скажут родные, когда его увидят, как ты думаешь? Или его
девушка - если она у него есть. Уверен, что есть.
Штат Нью-Йорк пролетал мимо: по часам наступил полдень, но серое
безнадежное небо не изменилось. Гиллиген сказал:
- Если у него есть девушка, знаешь, что она скажет?
И курсант Лоу, знавший, что такое безнадежность и неудавшаяся попытка,
сказал:
- Ну, что?
Нью-Йорк прошел, лейтенант Мэгон спал под своей военной броней.
"А я бы спал, - думал курсант Лоу, - если б у меня были крылья; летные
сапоги, разве я бы спал?".
Плавный изгиб серебряных крыльев шел книзу, к ленточке над карманом,
над сердцем (наверно, там сердце). Лоу разобрал зубцы короны, три буквы, и
его взгляд поднялся на изуродованное лицо.
- Ну, что? - повторил он.
- Изменит она ему, вот что.
- Брось! Никогда в жизни не изменит.
- Нет, изменит. Ты женщин не знаешь. Пройдет первое время, и появится
какой-нибудь тип, что сидел дома и делал деньги; или парень, из тех, кто
носил начищенные башмаки, а сам и не показывался там, где его могло бы
пришибить, не то, что мы с тобой.
Проводник подошел, наклонился над спящим.
- Ему дурно не было? - шепотом спросил он. Они успокоили его, негр
поправил спящему подушку.
- Вы, джентльмены, покараульте его и обязательно кликните меня, ежели
ему что понадобится. Он человек больной.
Гиллиген и Лоу посмотрели на офицера, согласились с негром, и тот
опустил штору.
- Принести еще джинджер-эля?
- Да, - сказал Гиллиген тоже шепотом, и негр вышел.
Оба сидели, связанные молчаливой дружбой, дружбой тех, чья жизнь
оказалась бесцельной по неожиданному стечению обстоятельств, по воле жалкой
распутницы - Случайности. Проводник принес джинджер-эль. Они молча пили,
пока штат Нью-Йорк переходил в Огайо.
Гиллиген, болтливый, несерьезный, и то ушел в какую-то свою думу, а
курсант Лоу, молодой и глубоко разочарованный, переживал горести издревле
терзавшие всех воинов, чьи корабли пошли ко дну, не покидав гавани... Офицер
спал, склонив лоб со шрамом над маскарадным парадом крыльев, ремней и
металла, и какая-то неприятная старая дама остановилась и спросила:
- Он ранен? Гиллиген очнулся от дум.
- А вы взгляните на его лицо, - сказал он раздраженно, - и сразу
поймете, что он просто сидел на стуле, разговаривал вот с такой старушкой,
вдруг упал и ушибся об нее.
- Какая наглость! - сказала дама, меряя Гиллигена взглядом. - Но разве
нельзя ему помочь? Мне кажется, он болен.
- Конечно, сударыня, ему можно помочь. По-нашему "помочь" - значит:
оставить его в покое.
Они с Гиллигеном сердито посмотрели друг на друга. Потом она перевела
взгляд на Лоу - молодого, задиристого, разочарованного - и. снова посмотрела
на Гиллигена. И с беспощадной гуманностью толстой мошны сказала:
- Я пожалуюсь на вас главному кондуктору. Этот человек болен, ему нужно
помочь.
- Прекрасно, мэм. Но заодно скажите кондуктору, что если он его
потревожит, я ему голову оторву.
Дама покосилась на Гиллигена из-под изящной модной шляпки, но тут
послышался другой женский голос:
- Оставьте их, миссис Гендерсон. Они сами присмотрят за ним.
Молодая, темноволосая. Если бы Гиллиген и Лоу когда-нибудь видели
рисунки Обри Бердслея, они поняли бы, что по ней тосковал художник: он так
часто писал ее в платьях цвета павлиньих перьев, бледную, тонкую, порочную,
среди изысканных деревьев и странных мраморных фонтанов. Гиллиген встал.
- Вы правы, мисс. Ему тут хорошо, пусть спит около нас. Проводник за
ним смотрит. - Он сам не понимал, что его заставляет объясняться с ней. - А
мы его доставим домой. Пусть сидит спокойно. И спасибо вам за внимание.
- Нет, надо что-то сделать! - упрямо твердила старая дама.
Но спутница увела ее, и поезд помчался дальше, в предвечернем свете.
(Конечно, дело идет к вечеру, говорили наручные часы курсанта Лоу. Какой там
штат - неизвестно, но день на исходе. День ли, вечер, утро или ночь -
офицеру было безразлично. Он спал.)
- Вот старая сука! - сказал Гиллиген шепотом, стараясь не разбудить
его.
- Смотрите, как у него лежит рука, - сказала молодая женщина,
возвращаясь. Она сняла его высохшую руку с колена. ("И рука - тоже", -
подумал Лоу, увидев искривленные кости под сморщенной кожей.) - Бедный,
какое страшное лицо! - сказала она, поправляя подушку.
- Тише, мэм! - сказал Гиллиген.
Она не обратила на него внимания. Гиллиген, боясь, что лейтенант сейчас
проснется, все же сдался, замолчал, и она продолжала:
- Далеко он едет?
- Он из Джорджии, - сказал Гиллиген. Понимая, что она не случайно зашла
к ним в купе,
он и курсант Лоу встали. Глядя на ее изысканную бледность, на черные
волосы, на алый рубец рта и гладкое темное платье, Лоу чувствовал юношескую
зависть к спящему. Она скользнула по Лоу беглым взглядом. Какая
отчужденность, какая сдержанность. Совсем не обращает внимания.
- Один он домой не доедет, - убежденно сказала она. - Вы оба с ним
поедете, да?
- Конечно, - заверил ее Гиллиген.
Лоу очень хотел что-нибудь сказать, что-нибудь такое, чтоб она
запомнила его, такое, чтобы покрасоваться перед ней. Но она смотрела на
стаканы, на бутылку, которую Лоу, как дурак, прижимал к себе.
- А вы тут неплохо живете, - сказала она.
- Лекарство от змеиных укусов, мисс. Угодно с нами?
Завидуя смелости Гиллигена, его находчивости, Лоу смотрел на ее губы.
Она поглядела в глубь вагона.
- Пожалуй, можно, если у вас найдется чистый стакан.
- Конечно, найдется. Генерал, позвоните.
Она присела рядом с лейтенантом Мэгоном. Гиллиген и Лоу тоже сели. Она
казалась... нет, она была молодая: наверно, любит танцевать, и в то же время
она казалась немолодой - словно все уже испытала. "Замужем, и лет ей
двадцать пять", - подумал Гиллиген. "Ей лет девятнадцать, она ни в кого не
влюблена", - решил Лоу. Она взглянула на Лоу.
- Где служите, солдат?
- Курсант летной школы, - покровительственно процедил Лоу. -
Военно-воздушные силы. ("Нет, она девчонка, только вид у нее взрослый".)
- А-а. Ну, тогда, конечно, вы с ним. Он ведь тоже летчик, правда?
- Видите - крылья, - ответил Лоу. - Британские Королевские воздушные
силы. Неплохие ребята.
- Что за черт, - сказал Гиллиген. - Да он же не иностранец.
- Вовсе не надо быть иностранцем, чтобы служить в британских или
французских войсках. Вспомните Лафбери. Он был у французов, пока мы не
вступили в войну.
Девушка посмотрела на него, и Гиллиген, никогда не слыхавший о Лафбери,
сказал:
- Кто он там ни есть, он молодец, Для нас, во всяком случае. А там
пусть будет кем хочет.
Девушка подтвердила:
- Да, конечно. Появился проводник.
- Как тут кэп? - спросил он ее шепотом, скрывая удивление, как принято
у людей его расы.
- Ничего, - сказала она. - Все в порядке.
Курсант Лоу подумал: "Наверное, она здорово танцует".
Она добавила:
- Он в хороших руках, эти джентльмены очень заботливы.
"Какая смелая! - подумал Гиллиген. - Видно, тоже хлебнула горя".
- Скажите, можно мне выпить у вас в вагоне? - спросила она.
Проводник внимательно изучал ее лицо, потом сказал:
- Конечно, мэм. Я принесу свежего эля. Вы за ним присмотрите?
- Да, пока я тут. Он наклонился к ней:
- Я сам из Джорджии. Только давно там не был.
- Правда? А я из Алабамы.
- Вот и прекрасно. Землякам надо друг за друга стоять, верно ведь? Сию
минуту принесу вам стакан.
Офицер не просыпался, встревоженный проводник старался не шуметь, и они
сидели, пили и разговаривали приглушенными голосами. Нью-Йорк перешел в
Огайо, Огайо стало бесконечной вереницей одинаковых бедных домишек, откуда
одинаковые мужчины выходили и входили в одинаковые калитки, покуривая и
сплевывая. Уже промелькнуло Цинциннати, и от прикосновения ее белеющей в
полумраке руки, он легко проснулся.
- Приехали? - спросил он.
На ее руке - гладкое золотое кольцо. Другого кольца нет. "Наверное,
заложила, - подумал Гиллиген. - Но с виду она не бедная".
- Генерал, достаньте фуражку лейтенанта.
Лоу перелез через колени Гиллигена, а Гиллиген сказал:
- Наша старая знакомая, лейтенант. Познакомьтесь с миссис Пауэрс.
Она взяла руку офицера, помогая ему встать. Появился проводник.
- Дональд Мэгон, - заученным тоном сказал офицер.
Курсант Лоу вернулся вместе с проводником, они несли фуражку, палку,
куртку и два походных мешка. Проводник помог офицеру надеть куртку.
- Я принесу ваше пальто, мэм, - сказал Гиллиген, но проводник опередил
его.
Ее пальто было мохнатое, плотное, светлого цвета. Она небрежно накинула
его. Гиллиген и Лоу собрали свое "вещевое довольствие". Проводник подал
- А где же мои чемоданы?
- Сейчас, мэм! - крикнул ей проводник через головы и плечи пассажиров.
- Несу ваши вещи, мэм!
Он принес вещи и ласковой темной рукой помог офицеру спуститься на
перрон.
- Помогите-ка лейтенанту! - начальнически приказал кондуктор, но офицер
уже стоял на перроне.
- Вы его не оставите, мэм?
- Нет, я его не оставлю.
Они пошли вдоль платформы, и курсант Лоу оглянулся. Но негр-проводник
уже ловко и споро помогал другим пассажирам. Как видно, он совсем позабыл о
них. Курсант Лоу отвел взгляд от проводника, занятого чемоданами и
собиранием чаевых, и, взглянув на офицера, в куртке, с палкой, увидел, как
безвольно сдвинулась фуражка с изуродованного лба, и невольно с удивлением
подумал, что такое человек.
Но все скоро позабылось в мягком умирании вечера, на улице среди
каменных домов, под фонарями, в чьем отсвете силуэтом выступали фигуры
Гиллигена в мешковатой форме и девушки в мохнатом пальто, когда они входили
в высокие двери отеля, держа под руки Дональда Мэгона.
3
Миссис Пауэрс лежала в постели, ощущая свое вытянутое тело под чужими
одеялами, слыша ночные звуки отеля, приглушенные шаги в немых, устланных
коврами коридорах, сдержанный звук открывающихся и закрывающихся дверей,
пульсирующий где-то двигатель - звуки, которые обладают везде странным
свойством усыплять и успокаивать, но мешают спать, когда слышишь их ночью в
гостинице. Голова и тело, согреваясь от привычной близости сна, как-то
пустели, а когда она свернулась калачиком, прилаживаясь ко сну, все вдруг
наполнилось знакомой, тревожной тоской.
Она думала о своем муже, погибшем таким молодым во Франции, и в ней
снова подымалась досада и обида на бессмысленную выходку пустельги судьбы:
как можно было выкинуть такую глупейшую шутку? Именно тогда, когда она
спокойно решила, что они только воспользовались всеобщей истерикой, чтобы
дать друг другу мимолетную радость, именно тогда, когда она спокойно решила,
что лучше им разойтись, пока еще осталась незапятнанной память о тех трех
днях, что они провели вместе, и написала ему об этом, - надо же ей было
именно тут получить обычное, равнодушное сообщение, что он убит в бою. Такое
обычное, такое равнодушное, словно тот Ричард Пауэрс, с которым она прожила
три дня, был один человек, а Ричард Пауэрс, командир роты энского полка, -
совсем другой.
И ей, такой молодой, снова узнать весь ужас разлуки, всю жгучесть
желания - прилепиться в этой темной жизни к кому-то определенному, вопреки
всем военным департаментам. А он даже не получил ее письмо! Это казалось
самой большой изменой: то, что он умер, веря в нее, хотя они оба уже
наскучили друг другу.
Она заворочалась, и простыни, согретые теплом ее тела, словно вода,
обволокли ноги.
"К черту, к черту... Какую злую шутку со мной сыграли". Она вспомнила
те ночи, когда они вдвоем...
