Уильям Фолкнер. Солдатская награда
страница №10
... "Сан-Франциско, Калифорния.25 апреля, 1919 года.
Маргарет, любимая моя!
Вчера вечером я все сказал маме, но она, конечно, считает, что мы
слишком молоды. Но я объяснил, что война все переменила, время другое, война
людей делает старше, раньше не то было. Я смотрю на своих однолеток: они-то
не служили, не летали, а это человека воспитывает, они для меня все равно,
что дети, потому что я наконец нашел любимую женщину и мое детство
кончилось. Столько женщин я знал, и вдруг найти вас далеко, я даже не
ожидал, не думал. Мама говорит — займись делом, заработай деньги, тогда за
тебя может какая-нибудь женщина и выйдет, так что с завтрашнего дня начинаю,
место для меня уже нашлось. Так что теперь уж недолго ждать — скоро увидимся
и я обниму вас крепко и навеки веков. Как мне рассказать, до чего я вас
люблю, вы совсем другая, не то, что они. А меня уже любовь сделала сурьезным
человеком, понимаю, что есть ответственность. А они все такие дурочки:
болтают про джаз, бегают на танцульки и меня, конечно иногда приглашают, да
Бог с ними, лучше посижу один в комнате, подумаю про вас и напишу все свои
мысли на бумаге, пусть они там веселятся, глупые девчонки! Думаю про вас
всегда, и если бы вы могли думать про меня всегда, только не огорчайтесь
из-за меня, а думайте про меня всегда. Если вас огорчает, не думайте про
меня, не хочу огорчать вас, моя любимая. Но знайте, я вас люблю, буду только
вас любить одну, буду вас любить вечно.
Ваш навеки,
Джулиан"!
13
Баптистского священника, молодого дервиша в белом полотняном галстуке,
было легче всего заполучить] так что он пришел, выполнил свой долг и
удалился Был он молод, невероятно добросовестен, честен одержим желанием
делать добро, одержим настолько сильно, что стал невыносимо скучен. Он тоже
успел повоевать и очень уважал и любил доктора Мэгона, отказываясь верить,
что старый священник, только за то, что он принадлежит к епископальной
церкви, будет после смерти гореть в аду.
Он пожелал им счастья и деловито поспешил уйти, повинуясь какому-то
непонятному внутреннему импульсу. Они смотрели вслед его энергичной,
решительной спине, пока он не скрылся из виду. Тогда Гиллиген молча помог
Дональду спуститься по ступенькам на лужайку, к его любимому креслу под
деревом. Молодая миссис Мэгон молча шла за ними. Молчание вошло у нее в
привычку, чего нельзя было оказать о Гиллигене. Но тут и он не сказал ей ни
слова. Идя с ним рядом, она протянула руку, дотронулась до его рукава. Он
повернул к ней лицо, такое мрачное, такое несчастное, что вдруг стало
невмоготу, тошно от всего происходящего! ("Дик, Дик, как ты вовремя ушел от
всей этой неразберихи!") Она быстро отвернулась, посмотрела через сад на
колокольню, где голуби провожали день воркованьем, смутным, как сон, и
крепко закусила губу. Замужем. Но никогда еще она не чувствовала себя такой
одинокой.
Гиллиген привычно-заботливо, с напускной бодростью усадил Мэгона в
кресло. Мэгон проговорил:
— Ну вот, Джо. Значит, меня женили.
— Да, — сказал Гиллиген.
Его наигранное спокойствие исчезло. Даже Мэгон смутно, бессознательно
заметил это:
— Слушайте, Джо!
— Что скажете, лейтенант?
Но Мэгон промолчал, его жена села на свое обычное место. Откинувшись на
спинку стула, она смотрела на верхушку дерева. Мэгон наконец сказал:
— Выполняйте, Джо.
— Нет, не сейчас, лейтенант. Что-то охоты нет. Пожалуй, пойду
прогуляюсь, — ответил он, чувствуя, что миссис Мэгон смотрит на него. Он
поглядел ей в глаза сурово, с вызовом.
— Джо, — тихо и горестно сказала она.
Гиллиген взглянул на нее: бледное лицо, печальные темные глаза, рот,
как незаживающая рана, — и ему стало стыдно. Его хмурое лицо смягчилось.
— Ну, ладно, лейтенант, — сказал он таким же спокойным, как она, тоном,
с налетом своей обычной напускной несерьезности. — Так о чем же будем
читать?
Разорим еще парочку второстепенных государств, что ли?
Только налет прежнего. Значит, все-таки оно вернулось. Миссис Мэгон
посмотрела на него с благодарностью, с той прежней, хорошо знакомой
сдержанной радостью, без улыбки, но с одобрением, которого ему давно, очень
давно не хватало, и ей стало так, будто она положила ему на плечо свою
твердую, сильную руку. Он торопливо отвел от нее глаза, грустный и
счастливый, уже без всякой горечи.
— Выполняйте, Джо...
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
"Сан-Франциско, Калифорния.
Моя любимая
несколько слов, чтобы рассказать вам, что я поступил на службу, служу в
банке, зарабатываю для нас деньги. Хочу нам обеспечить место в жизни, какого
вы достойны, и чтоб у нас был семейный очаг. Кругом хорошо относятся все, я
с ними разговариваю про авиацию, они в ней ни черта не понимают. Они только
и думают как бы пойти потанцевать с кавалерами. С каждым днем наше свидание
все ближе и уже не расстанемся навеки. С любовью
Вечно ваш
Джулиан".
2
Девять ли дней, девяносто или девятьсот, но все пережитое имеет
счастливое свойство — раньше или позже уходить в забвение, куда уходят все
человеческие измышления. Иначе вселенная была бы битком набита. Скажете: это
Божий промысел. Нет, тут дело женских рук: ни один мужчина не подходит так
утилитарно. Но, с другой стороны, женщины всегда сохраняют только то, что
можно потом использовать. Так что и эта теория тоже лопается.
Прошло некоторое время — и уже любопытные посетители перестали
приходить; вскоре позабыли обо всем и те, кто говорил: "А что я вам
сказал?", узнав, что мисс Сесили Сондерс собирается выйти замуж за сына
священника, и те, кто говорил: "А что я вам сказал?", когда она не вышла
замуж за сына священника. Все уже думали и говорили о другом: это было
время, когда зачинался ку-клукс-клан и кончался мистер Вильсон --
демократический джентльмен, обитавший в Вашингтоне.
А кроме того, все узаконилось. Мисс Сесили Сондерс благополучно вышла
замуж — хотя никто не знал, где они провели время с того часа, как выехали в
машине Джорджа Фарра из города, до следующего дня, когда их по всем правилам
обвенчал священник в Атланте. ("А что я вам всегда говорил про эту
девчонку?") Все предполагали Бог знает что. Но тут эта миссис Как-Ее-Там
тоже вышла замуж, положив конец двусмысленной ситуации.
И вот апрель стал маем. Стояли погожие дни, и солнце, грея все сильнее,
выпивало росу на заре, и цветы распускались, как девушки перед балом, а
потом, в томительной тяготе полудня, клонили головки, как девушки после
бала; земля, как располневшая женщина, лихорадочно примеряла шляпку за
шляпкой, убирая ее то яблоневым, то грушевым или персиковым цветом, а потом
сбрасывала его, примеряла нарциссы, жонкили и маки — сбрасывала и те; так
расцветали и увядали ранние цветы, цвели поздние и опадали, уступая место
другим. Отцвели фруктовые деревья, забыты цветущие груши; вместо высоких
серебряных светильников в белом цвету стояли изумрудные светильники зеленой
листвы под синим куполом неба, по которому молчаливой медленной вереницей
плыли облака, как хор мальчиков в белых стихарях.
Листья становились все крупнее, все зеленей, пока лазурь, и серебро, и
алость не исчезли бесследно; птицы пели, любились, вили гнезда везде — даже
в том деревце на углу, что по-прежнему взметало белогрудые листья к небу;
пчелы приминали клевер, и только изредка им мешал ленивый, медлительный
садовник со своей косилкой.
Жизнь в доме не изменилась. Ректор не испытывал ни радости, ни горя, он
и не сдался, и не противился ничему. Иногда он глубоко задумывался, уходил в
себя. Он по-прежнему отправлял службу под сумеречным дубовым сводом церкви,
а его паства еле слышно перешептывалась или дремала между пением псалмов,
пока голуби ворковали в молитвенной дремоте на шпиле церкви, а шпиль
вздымался к недвижным молодым облакам, обреченный на медленное разрушение.
Ректор обвенчал две пары, похоронил одного покойника. Гиллиген счел это
дурным предзнаменованием и высказал это вслух. Миссис Мэгон сочла это
глупостью и тоже высказала это вслух.
Иногда миссис Уорзингтон присылала за ними машину и они выезжали за
город втроем, жалея, что отцвел шиповник (то есть жалели только двое: Мэгон
позабыл, что такое шиповник); втроем они сидели под деревом, и один из них
мужественно расправлялся с многосложными словами, а другой сидел неподвижно
и не то спал, не то бодрствовал. Нельзя было сказать, слышит он или не
слышит. И так же нельзя было сказать, знал он или не знал, с кем его
обвенчали. Должно быть, ему было все равно. Эмми, умелая и ласковая, хотя
немного притихшая, попрежнему ухаживала за ним, как мать; Гиллиген
по-прежнему спал на койке в ногах у постели Мэгона, всегда наготове, если
что требовалось.
— Ему бы жениться на вас с Эмми, — с грустной иронией заметила как-то
миссис Мэгон.
3
Гиллиген и миссис Мэгон вернулись к своим прежним товарищеским
отношениям, тихо радуясь этой дружбе. Теперь, когда он уже не надеялся на
ней жениться, она чувствовала себя с ним спокойнее.
— Может быть, это нам и нужно, Джо. Во всяком случае я не помню, чтобы
мне кто-нибудь был так по душе.
Они медленно шли вдоль садовой дорожки, усаженной розами и проходившей
мимо двух дубов, за которыми тополя у стены в тревожном строгом строю
напоминали колонны храма.
— Легко же вам угодить, — говорил Гиллиген, нарочно напуская на себя
кислую мину.
Зачем ему повторять, как он к ней относится?
— Бедный Джо! — оказала она. — Сигаретку, пожалуйста!
— Бедная вы! — ответил он, протягивая сигарету. — Мне-то ничего: я ведь
не женат.
— Не вечно же вам ходить холостым. Слишком вы славный, из вас выйдет
хороший семьянин — никуда не сбежите.
— Это как понимать: вроде обещания? — спросил он.
— Там будет видно, Джо.
Они пошли дальше, но он удержал ее:
— Слышите?..
Они остановились, и она внимательно посмотрела на него.
— Что?
— Опять этот проклятый пересмешник завел свое. Слышите его? И о чем он
только поет, как по-вашему?
— Да мало ли о чем ему петь. Апрель кончается, идет май, а весна все
еще не прошла. Послушайте, как он поет...
4
Для Януариуса Джонса Эмми стала настоящим наваждением, таким
наваждением, которое уже переходит из области влечения в область расчета,
высшей математики, как навязчивая идея. Он подстраивал встречи с ней, но она
его резко отталкивала; он поджидал ее на дороге, как разбойник, умолял,
грозил, пытался применить грубую физическую силу, но был отвергнут еще
грубее. Он дошел до такой одержимости, что согласись она вдруг — он
полностью лишился бы своего главного импульса, простого импульса к жизни, он
даже мог бы умереть. И все же он чувствовал: если он ее не заполучит — он
может спятить с ума, превратиться в кретина.
Постепенно его одолела магия чисел. Два раза он потерпел неудачу --
значит, на третий раз должно выйти, иначе вся его космическая схема
рассыплется прахом и он с воплем полетит в бездну, во тьму, где нет тьмы, в
смерть, где смерти нет. Януариус Джонс, язычник по темпераменту и
наклонностям, становился по-восточному фаталистом. Он чувствовал, что его
счастливое число еще выпадет; но пока оно не выпадало, и он вел себя, как
идиот.
Она снилась ему по ночам, он принимал за нее других женщин, другие
голоса — за ее голос; он часами шлялся вокруг дома ректора, мрачный,
взбудораженный, боясь войти туда, где ему, может быть, придется вести
трезвый разговор с трезвыми людьми. Иногда ректор тяжело топал в забытьи,
спугивал его из укромных уголков, и спугивал, ничуть не удивляясь.
— А-а, мистер Джонс, — говорил он, пятясь, будто слон на поводу, --
доброе утро!
— Доброе утро, сэр! — отвечал Джонс, не опуская глаз с дома.
- Что, вышли погулять?
— Да, сэр. Да, сэр!
И Джонс торопливо уходил в другую сторону, а ректор, погрузись в свои
думы, шел своей дорогой.
Эмми рассказала об этом миссис Мэгон с презрительным высокомерием.
— Почему ты не скажешь Джо? Хочешь, я ему скажу?
Эмми фыркнула независимо и уверенно:
— Про этого-то червяка? Еще чего! Я сама с ним справлюсь. Драться я
тоже умею!
— И, наверно, здорово умеешь!
— Еще бы! — отрезала Эмми.
5
Апрель перешел в май.
Дни бывали и погожие, и ненастные, дни, когда дождь мчался по лугу с
серебряными копьями и когда дождь катился с листа на листок, а птицы все
пели в притихшей, отсыревшей зелени деревьев, любились и спаривались,
строили гнезда и пели; дни, когда дождь становился нежным, словно грусть
девушки, что грустит ради самой грусти.
Мэгон уже почти не вставал. Для него сделали переносную кровать, и он
лежал на ней то дома, то на веранде, где глициния опрокинула свое прохладное
лиловое пламя, и Гиллиген читал ему вслух. Они покончили с историей Рима и
теперь плыли по тягучему очарованию "Исповеди" Руссо, вызывавшей в Гиллигене
застенчивый, детский восторг.
Добрые соседи заходили справиться о здоровье; специалист из Атланты
заехал один раз по их просьбе, второй раз — по своему почину, по-дружески;
он упорно называл Гиллигена "доктор", проболтал с ними полдня и уехал.
Миссис Мэгон и он ужасно понравились друг другу. И доктор Гэри заезжал раз
или два, всех обидел и уехал, изящно дымя тоненькой самокруткой. Он и миссис
Мэгон ужасно не понравились друг дружке. Ректор становился все спокойнее,
все седее, не чувствуя ни радости, ни горя, не ропща и не сдаваясь.
— Вот погодите, пройдет еще месяц. Он окрепнет.
Сейчас трудное время для инвалидов. Вы со мной согласны? — спрашивал он
свою невестку.
— Да, да, — говорила она, глядя на зеленый мир, на ласковую, такую
ласковую весну. — Да, да.
6
Пришла открытка. Такие покупают за пенни вместе с маркой. А перо и
чернила на почте дают даром.
"Письмо получил. Напишу потом. Привет Гиллигену и лейтенанту Мэгону.
Джулиан Л."
7
Мэгон спал на веранде, а они втроем сидели под деревом на лужайке,
глядя, как заходит солнце. И вот уже покрасневший край диска, словно круг
сыра, разрезало решеткой, увитой глицинией, и бледные нераскрытые почки
слабо затрепетали на мертвеющем закате. Скоро вечерняя звезда встанет над
верхушкой тополя и смутит его покой, непорочная, неприступная, и тополь,
ветреный, как девушка, стоял, темнея, в застывшем страстном восторге.
Половинка луны светлой сломанной монеткой висела в зените, и в конце лужайки
первые светлячки разлетались ленивыми искорками остывающего костра. Прошла
негритянка, мурлыча мелодию псалма, мягкую, бесстрастную и печальную.
Они сидели, тихо переговариваясь. Трава посырела от росы, и Маргарет
почувствовала эту сырость сквозь тонкую кожу туфель. Внезапно из-за угла
выбежала Эмми и, взлетев по ступенькам, метнулась в дом, стрелой в темноте.
— Господи, что такое... — начала было миссис Мэгон, но тут они увидели,
как Джонс, похожий на толстяка-сатира, выскочил, безнадежно отставая от нее.
Заметив их, он сразу замедлил бег и подошел к ним, уже как всегда, небрежно,
вразвалку.
Глаза у него были спокойные, прозрачные, но Маргарет слышала, как
тяжело он дышит. От смеха она сначала не могла выговорить ни слова, потом с
трудом сказала:
— Добрый вечер, мистер Джонс!
— Слушьте, с чего это вы?.. — с любопытством опросил Гиллиген.
— Не надо, Джо, — остановила его миссис Мэгон.
Глаза Джонса, прозрачные и желтые, непристойно-греховные, как у козла,
оглядели их обоих.
— Добрый вечер, мистер Джонс. — Ректор вдруг очнулся, заметил его. --
Опять гуляете, а?
— Бегает! — поправил Гиллиген.
И ректор переспросил:
— А? — и поглядел сначала на Джонса, потом на Гиллигена.
Миссис Мэгон указала на стул:
— Присаживайтесь, мистер Джонс. Вы, должно быть, несколько утомились,
не так ли?
Джонс с трудом оторвал глаза от дома и сел. Парусина провисла под его
тяжестью, он привстал и повернул кресло так, чтобы видеть сонный фасад
ректорского дома. Потом снова сел.
— Послушайте, что это вы делали? — спросил его Гиллиген.
Джонс глянул на него бегло, хмуро.
— Бежал! — отрезал он и снова уставился на темный дом.
— Бежали? — повторил священник.
— Знаю, что бежали, отсюда видал. Я вас опрашиваю: с чего это вы
побежали?
— Хочет довести свой вес до нормы, быть может, — заметила миссис Мэгон
со скрытой иронией.
Джонс уставился на нее желтым глазом. Сумерки быстро сгущались. Джонс
казался бесформенной, толстой грудой в своем светлом спортивном костюме.
— Может, я себя до чего-нибудь и довожу, только не до брака.
— Я бы на вашем месте не говорила так уверенно, — возразила она, --
такое ухаживание, пожалуй, доведет вас до чего угодно!
— Да уж, — поддержал ее Гиллиген. — Но если вы таким способом пытаетесь
раздобыть себе жену, так лучше сватайтесь еще к кому-нибудь, только не к
Эмми. Пока вы ее поймаете, вы превратитесь в тень. То есть, если вы за ней
собираетесь бегать на своих на двоих, — добавил он.
— О чем это вы? — опросил ректор.
— А может быть, мистер Джонс только собирается написать стихи. На
собственном опыте, так сказать, — проговорила миссис Мэгон. Джонс пристально
взглянул на нее. — Про Аталанту, — добавила она.
— Атланта? — повторил Гиллиген. — А при чем тут город?..{Аталанта --
охотница из греческого мифа. Всех, добивавшихся ее руки, нимфа заставляла
состязаться с нею в беге и убивала неудачников. Ее победил охотник,
бросавший золотые яблоки, подаренные ему Афродитой: Аталанта нагибалась за
ними, и он ее обогнал. Атланта — город в США.}
— Попробуйте в следующий раз золотое яблочко, мистер Джонс, --
посоветовала она.
— Или горсточку соли, мистер Джонс, — тонким фальцетом пропищал
Гиллиген. Потом, уже своим естественным голосом, спросил: — Но при чем тут
Атланта?
— Или клубничку, мистер Гиллиген, — злобно сказал Джонс. — Но так как я
не Господь Бог...
— Вам сказано: заткнитесь! — грубо оборвал его Гиллиген.
— В чем дело? — спросил ректор.
Джонс неуклюже повернулся к нему.
— Мы о том, сэр, что мистер Гиллиген находится под впечатлением, будто
его остроумие столь же важно для меня, как мои поступки для него.
— Ну, нет! — горячо запротестовал Гиллиген. — У нас с вами и мыслей
общих нету, уважаемый!
— А почему же нет? — заметил ректор. — Вполне естественно, что и
поступки и мысли человека так же важны для других, как для него самого.
Гиллиген напряженно старался понять, о чем речь. Все это было для него
путаницей, неразберихой. Но сам Джонс был реальным, осязаемым, и он уже
нацелился на Джойса.
— Разумеется, — покровительственно согласился Джонс. — Существует
сродство между всеми выразителями человеческих поступков, мыслей и чувств.
Наполеон считал, что его поступки важны для всех. Свифт — что его чувства
важны для всех, а Савонарола — что его вера важна для всех. И так оно и
было. Но сейчас мы обсуждаем мистера Гиллигена.
— Слушьте... — начал Гиллиген.
— Очень удачно, мистер Джонс, — пробормотала миссис Мэгон. В темноте
треугольником белели ее воротничок и манжеты. — Воин, монах и диспептик.
— Слушьте, — повторил Гиллиген. — А кто ж это Свифт? Чего-то я тут не
понял, не дошло.
— В данном случае, по его собственному утверждению, Свифтом является
мистер Джонс. А вы — Наполеон, Джо.
— Он-то?
— Какой же он "свифт"? {игра слов: swift — быстрый (англ.} Даже девицу
догнать не может. Вон как Эмми его загоняла! Вы бы себе велосипед купили, --
посоветовал Гиллиген.
— Вот вам и ответ, мистер Джонс, — сказал ректор.
Джонс вглядывался в неясную фигуру Гиллигена с той неприязнью, с какой
фехтовальщик смотрел бы на обезоружившего его крестьянина с вилами.
— Вот как влияет общение с духовенством, — сказал он ядовито.
— Что такое? — опросил Гиллиген. — Может, я что нехорошо сказал?
Миссис Мэгон наклонилась к нему, потрепала по плечу.
— Нет, вы все сказали правильно, Джо. Вы — молодец.
Джонс свирепо насупился в темноте.
— Кстати, как поживает сегодня ваш супруг? — спросил он.
— Все так же, благодарю вас.
— Значит, семейная жизнь на него не повлияла? (Но она не сочла нужным
ответить. Гиллиген настороженно следил за ним.) — Нехорошо, нехорошо. Вы
ведь ожидали великих перемен от брака, так как будто? Что-то вроде
чудодейственного омоложения?
— Слушьте, вы бы лучше помолчали! — сказал Гиллиген. — И чего это вы
треплетесь?
— Ничего, рыцарь Галаад, ровно ничего. Я просто вежливо
поинтересовался... Это доказывает, что даже когда человек женится, все его
неприятности продолжаются.
— Значит, вам и беспокоиться нечего, никаких неприятностей у вас не
будет! — сердито сказал Гиллиген.
— Как?
— А так, что если вам будет везти, как до сих пор везло — дважды,
насколько мне известно...
— Один раз ему не повезло не по его вине, Джо, — сказала миссис Мэгон.
Оба посмотрели в ее сторону. Опрокинутое небо светилось тихим
рассеянным сиянием, без теней, и ветви деревьев казались недвижными, как
кораллы на дне теплого тихого моря.
— Мистер Джонс говорил, что ухаживать за мисс Сондерс — значит
раздваиваться. Это как же?
— Мне объяснить, мистер Джонс, или вы сами окажете?
— Пожалуйста! Вы все равно сами хотите объяснить!
— Раздваиваться, Джо, — это значит хотеть того, чего невозможно
добиться.
Джонс резко встал.
— С вашего разрешения, я удаляюсь, — оказал он со злостью. — Доброй
ночи!
— Понятно! — живо согласился Гиллиген, вскакивая. — Я провожу мистера
Джонса до ворот. Не то он еще заблудится, попадет по ошибке на кухню. А
может, Эмми тоже такая, раздвоенная?
Без видимой спешки Джонс скоропалительно исчез Но Гиллиген тут же
бросился за ним. Джонс, почувствовав его дыхание, метнулся в темноту, но
Гиллиген настиг его и схватил.
— Душу вашу спасаю! — весело крикнул он. — Можете теперь говорить, что
на меня влияет духовенство! — задыхаясь, бормотал он, когда они катались по
земле.
Барахтаясь в траве, Джонс ударил его локтем в подбородок и вскочил, а
Гиллиген, чувствуя боль в прикушенном языке, прыгнул вслед за ним. Но Джонс
убегал все быстрее.
— Научили его бегать, — буркнул Гиллиген. — Напрактиковался с Эмми,
видно. Эх, был бы я на месте Эмми. Нет, мне бы его только поймать.
Джонс промчался мимо дома и нырнул в сонный сад. Гиллиген повернул за
угол, к притихшей чаще, куда скрылся его враг, но самого врага уже нигде не
было. Розы спокойно цвели в ожидании грядущей ночи, гиацинты качали бледными
колокольцами в надежде на будущий день. Тьма казалась сном остановившегося
времени, пересмешник робко пытался его нарушить, и цветы спали,
насторожившись, мечтая о завтрашнем утре. Но Джонс исчез.
Гиллиген остановился, прислушиваясь к шороху светлеющего гравия, видя,
как на утихшем небе ярче блестит сломанной монеткой луна. Гиллиген, стараясь
сдержать бурное дыхание, вслушивался, но ничего не услыхал. Тогда он стал
методически обшаривать душистую, усеянную светлячками темноту сада, каждый
укромный уголок, не пропуская ни одного кустика, ни одной травинки. Но Джонс
исчез бесследно: сумерки спокойными руками убрали его так же ловко, как
фокусник вытаскивает кролика из блестящего цилиндра.
Гиллиген остановился посреди сада и стал ругать Джонса на все корки,
надеясь, что тот вдруг его услышит, потом медленно прошел обратно, по следам
своих поисков, сквозь ощутимый фиолетовый сумрак. Он прошел мимо
неосвещенного дома, где Эмми возилась по хозяйству, мимо угла веранды — там,
близ озвученного сумерками серебряного дерева, Мэгон спал на складной койке
— и вышел на лужайку, где проплывал над миром вечер, словно корабль с
окрашенными вечерней зарей парусами.
Кресла под деревом казались безликими пятнами, и присутствие миссис
Мэгон можно было угадать только по белеющему воротничку и манжетам. Подойдя,
Гиллиген с трудом разглядел, что ректор дремлет, откинувшись на кресле, и
темное платье Маргарет силуэтом выделяется на тускло-белой парусине кресла.
Лицо ее было бледным под крылом черных волос. Она подняла руку, когда он
подходил.
— Он спит, — шепнула Маргарет, и Гиллиген сел рядом.
— Ушел, черт его дери, — с досадой сказал он.
— Жаль, жаль. Ну, ничего, в другой раз больше повезет.
— А как же. Лишь бы мне его поймать, я ему покажу и в другой раз.
Ночь почти наступила. Свет, весь свет ушел из вселенной, ушел с земли,
и листва затихла. Ночь наступила, почти, но не совсем. День отошел, но
отошел не совсем. От росы у миссис Мэгон совершенно промокли туфли.
— Как долго он спит, — осторожно прервала она тишину. — Придется
разбудить его к ужину.
Гиллиген пошевелился в кресле, и тотчас же, словно от ее голоса, старик
поднялся, огромный, тяжелый.
— Сейчас, Дональд! — сказал он, вставая. Торопливо топая, как слон, он
поспешил к темному дремлющему дому.
— Он звал? — сказали оба сразу в смутном предчувствии. Они привстали,
глядя на дом, потом посмотрели в неясно белевшие лица друг друга. — А вы?..
— Вопрос повис в сумраке, и тут вечерняя звезда чудом расцвела над вершиной
тополя и тонкое деревцо, одетое листвой, как Аталанта, в экстазе подняло
ввысь это золотое яблоко.
— Нет. А вы?
Но оба они ничего не слыхали.
— Ему приснилось, — сказала она.
— Да, — согласился Гиллиген. — Приснилось.
8
Дональд Мэгон лежал спокойно, ощущая невидимую, позабытую весну,
зеленеющий мир, не припомненный, но и не забытый. Потом пустота, в которой
он жил, снова охватила его, но беспокойство осталось. Оно походило на море,
но он не мог ни уйти в него целиком, ни выйти из него совсем. День склонился
к вечеру, стал сумерками, близился вечер. И вечер, как корабль, с парусами,
окрашенными вечерней зарей, сонно поплыл по миру, сгущаясь во тьме. И вдруг
он почувствовал, что выходит из темного мира, где он жил неизвестно сколько
времени, и возвращается в давно прошедший день, в день, уже пережитый теми,
кто в нем жил, и плакал, и умирал, так что теперь этот день, воскреснув в
его памяти, принадлежал только ему одному: единственный трофей, вырванный им
из Времени и Пространства. Per ardua ad astrus {Через трудности к звездам -
лат.}.
"Никогда не знал, что могу забрать столько горючего, — подумал он, не
удивляясь ощущению вездесущности, уходя из неосознанной тьмы в давно забытый
день, видя, что этот день, его собственный, знакомый день, уже близится к
полудню. — Часов десять, должно быть", — подумал он, потому что солнце
подымалось над ним, отклонясь всего на несколько градусов назад, потому что
он видел тень своей головы — она привычно рассекала надвое руку, державшую
штурвал, видел, как тень от края кабины легла через его ноги, сгустилась в
коленях, а солнце падало почти отвесно на вторую руку, праздно лежавшую на
"Да, наверно, около десяти", — привычно подумал он. Скоро он взглянет
на часы, уточнит время, а пока... Острым, натренированным привычкой и
профессией взглядом он окинул горизонт, взглянул вверх, слегка дал крен,
чтобы посмотреть, что делается сзади. Порядок. Только далеко, много левее,
видны самолеты: какой-то назойливый разведчик постреливает из пулемета;
высоко над собой он разглядел пару истребителей, а над ними, как он знал,
наверно, летают еще два.
"Надо бы поглядеть, — подумал он, инстинктивно чувствуя, что это немцы,
прикидывая, успеет ли он нагнать разведчика прежде, чем его обнаружат
охранявшие его истребители. — Нет, пожалуй, не выйдет, — решил он. — Лучше
вернуться. Горючего маловато". Он установил стрелку компаса.
Перед ним, вправо, очень далеко, то, что было когда-то Ипром, казалось
свежей трещиной на подживающей, но все еще воспаленной язве; под ним
лоснились другие язвы, алея на полутрупе, которому не дают умереть... Он
пролетел над ними, одинокий и чужой, как чайка.
И вдруг на него словно пахнуло холодным ветром. "Что такое?" — подумал
он. От него внезапно закрыли солнце. Пустая вселенная, все небо еще были
полны ленивого весеннего света, но солнце, горячо гревшее его, словно было
схвачено чьей-то рукой. В ту минуту, как он все понял, он круто нырнул вниз,
забирая влево. Пять дымных тяжей прошли между нижней и верхней плоскостью,
каждый раз приближаясь к его телу, потом он почувствовал два четких удара у
основания черепа, и зрение пропало сразу, словно кто-то нажал кнопку. Под
его натренированной рукой самолет четко взмыл вверх; он ощупью нашел гашетку
Виккерса и стал стрелять в бездумное утро, озаренное предвестием мартовского
тепла.
На миг к нему вернулось зрение, мелькая, как плохо проведенное
электричество; он видел, как рядом с ним на дереве высыпают, словно по
волшебству, дырочки, похожие на мелкие оспины, и, когда он, повиснув,
стрелял в небо; стекло на распределительной доске вдруг лопнуло, негромко
звякнув. Потом он ощутил свою Руку, увидел, как лопнула перчатка, обнажились
кости. Зрение снова выключилось, и он почувствовал, что шатается, падает
вперед и пояс больно врезается в живот, он слышит, как что-то, словно мыши,
грызет его лобные кости. "Зубы сломаете к черту", — сказал он им, открывая
глаза...
Лицо его отца висело над ним в сумерках головой убитого Цезаря.
Он снова обрел зрение, увидел надвигающуюся пустоту, такую глубокую,
какой не бывало до сих пор, и вечер, славно корабль с парусами цвета
вечерней зари, выплыл в мир, спокойно уходя в безбрежное море.
— Вот так все и случилось, — сказал он, уставившись на отца.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1
Любовь и Смерть — входные и выходные врата мира. Как нерасторжимо
опаяны они в нас! В юности они уводят нас из бренной плоти, в старости снова
возвращают к бренному телу; одна раскармливает нас, другая убивает, в добычу
червям. Но когда на зов плоти шли с большей готовностью, чем во время войн
или голода, потопа или пожара?
Джонс, притаившись на другой стороне улицы, наконец увидел, что путь
открыт.
(Впереди маршировал почетный караул добровольцев в военной форме, его
вел младший лейтенант с тремя серебряными нашивками на рукаве, и трубач из
бойскаутов, которого привел молодой баптистский священник, восторженный
дервиш, служивший во время войны в Христианской Ассоциации Молодежи.)
И тут, важный и жирный, как кот, Джонс прошел в чугунную калитку.
(Последняя машина медленно проползла по улице, разошлись случайные
участники, которых привело сюда любопытство, — город должен был бы поставить
памятник Дональду Мэгону со статуями Маргарет Пауэрс-Мэгон и Джо Гиллигена
вместо кариатид, — разбежались шалуны-мальчишки, и черные и белые, среди
которых был и маленький Роберт Сондерс, с завистью смотревший на
мальчика-трубача.)
По-кошачьи Джонс поднялся по ступенькам, вошел в обезлюдевший дом. Его
желтые козлиные глаза опустели, когда он остановился, прислушиваясь. Потом
неслышно стал пробираться на кухню.
(Процессия медленно проходила по площади. Сельские жители, приехавшие в
город по торговым делам, равнодушно оборачивались вслед; купец, врач и
нотариус подошли к своим окнам; отцы города дремлющие во дворе суда, успешно
преодолевшие зовы плоти и дошедшие до той точки, когда Смерть начинает
приглядываться к ним, а не они — к Смерти, просыпались, глазели и снова
засыпали. Процессии свернула меж конями и мулами, привязанными к фургонам,
двинулась по улице среди облезлых негритянских лавчонок и мастерских; у
одной из них стоял Люш, вытянувшись и отдавая честь, когда они проходили.
"Кого это, Люш?" — "Мист Дональд Мэгон". — "Ох, господи Исусе, все там будем
когда-нибудь. Все дороги ведут на кладбище".)
Эмми сидела у кухонного стола, вжав голову в жесткие локти, запустив
пальцы в волосы. Она сама не знала, долго ли она так сидела, но слышала, как
они неловко выносили его из дома, и заткнула уши, чтобы не слышать. Но, даже
несмотря на закрытые уши, ей казалось, что слышны все эти страшные, нелепые,
неуклюжие, совершенно ненужные звуки: приглушенное шарканье робких шагов,
глухой стук дерева о дерево, за ними — улетучивающийся, невыносимо циничный
запах вянущих цветов, словно сами цветы, прослышав про смерть, потеряли свою
непорочность. И ей казалось, что она слышит всю мучительную церемонию выноса
человеческих останков. Поэтому она не слыхала, как подошла миссис Мэгон,
пока та не коснулась ее плеча. ("Я бы его вылечила! Дали бы мне только
обвенчаться с ним вместо нее!") От прикосновения Эмми подняла искаженное,
опухшее лицо, опухшее оттого, что она не могла плакать. ("Хоть бы заплакать.
Ты красивей меня, волосы черные, губы накрашены. Оттого так и вышло".)
— Пойдем, Эмми! — сказала миссис Мэгон.
— Оставьте меня! Уходите! — крикнула она сердито. — Вы его убили,
теперь сами и хороните!
— Он, наверно, хотел бы, чтобы ты пришла, — мягко сказала та.
— Уходите! Оставьте меня, слышите! — Она уронила голову на стол,
стукнувшись лбом.
В кухне настала тишина, только часы стучали. Жизнь. Смерть. Жизнь.
Смерть. Жизнь. Смерть. На веки веков. ("Хоть бы заплакать".) Она слышала
пыльную возню воробьев; ей казалось, что она видит, как тени, удлиняясь,
ложатся на траву. "Скоро ночь", — подумала она, вспоминая ту ночь,
давным-давно, в тот последний раз, когда она видела Дональда, своего
Дональда, — не этого! — и он сказал: "Иди ко мне, Эмми", — и она пошла к
нему. Ее Дональд умер давно, давным-давно... Часы стучали. Жизнь. Смерть.
Жизнь. Смерть. В груди у нее что-то смерзлось, как посудная мочалка зимой.
(Процессия прошла под аркой с выгнутыми железными буквами. "Покойся с
миром" — повторяли отлитые из металла слова: на всех кладбищах у нас --
одинаковые надписи. И дальше — туда, где солнечные лучи полосами проходят
сквозь кедры и спокойные голуби глухо и равнодушно воркуют над могилами.)
— Уходите! — повторила Эмми, когда кто-то снова дотронулся до ее плеча,
думая, что ей все это приснилось. "Да, это сон!" — подумала она, и что-то в
груди, смерзшееся, как мочалка, вдруг растопилось, превращаясь в слезы, к
невероятному ее облегчению. Над ней стоял Джонс, но ей было все равно, кто
тут, и, захлебываясь от слез, она повернулась, прижалась к нему.
("Я есмь воскресение и жизнь, глаголет господь).
Желтые глаза Джонса обволокли ее, как янтарь; он смотрел на выгоревшую
копну волос, на выпуклость бедра, отчетливо обрисованную поворотом тела.
("Верующий в меня если и умрет, оживет..." " - От Иоанна, гл. 11)
"О черт, да когда же она перестанет плакать? Сначала проплакала мне все
коленки, теперь весь пиджак мокрый. Нет, теперь-то она мне все
высушит-выгладит, будьте спокойны!"
("...Оживет. И всякий, живущий и верующий в меня, не умрет вовеки".)
Рыдания Эмми стихли; она ничего не чувствовала, кроме тепла, томной
слабости и пустоты, даже когда Джонс поднял ее лицо и поцеловал ее.
— Пойдем, Эмми! — сказал он, приподымая ее.
Она послушно встала, опираясь на него, в тепле, в пустоте, и он повел
ее через дом, вверх по лестнице, в ее комнату. За окном день вдруг
затуманился дождем — он начался без предупреждения, без трепета знамен и
трубных звуков.
(Солнце скрылось, его убрали торопливо, как расписку ростовщика, и
голуби замолчали или разлетелись. Маленький бойскаут, присланный баптистским
дервишем, поднял горн к губам, трубя отбой.)
2
— Эй, Боб! — позвал знакомый голос. Это был мальчик из его компании. --
Пошли к Миллерам. Там в мяч играют.
Роберт посмотрел на приятеля, не отвечая, и выражение лица у него было
такое странное, что тот сказал:
— Чего это ты такой чудной? Заболел, что ли?
— А чего я буду играть в мяч, раз мне неохота?! — вдруг крикнул Роберт
с неожиданной горячностью и прошел мимо.
Мальчишка посмотрел ему вслед, разинув рот, потом тоже повернулся и
пошел, но раза два останавливался и смотрел вслед своему дружку, который
вдруг повел себя так странно и непонятно. Потом побежал, на ходу весело
крича, и забыл о его существовании.
Каким странным казалось все вокруг! Улица, знакомые деревья... Неужто
это его дом, где живут его родители, где жила сестра, дом, где он ест и
спит, тепло укутанный, в безопасности, в спокойствии, где темнота такая
добрая, такая ласковая для сна? Он поднялся по ступенькам, вошел — ему так
хотелось увидеть маму. Ну, конечно, мамы нет, она еще не вернулась оттуда...
Вдруг он опрометью бросился через прихожую на голос, тихонько мурлыкавший
мирную песенку. Вот его друг, она надежная, как гора, в синеющем ситце, под
которым плавно, как волна за плотом, колыхались слоновьи бедра, когда она
переходила от стола к плите.
Нянька оборвала мягкую мелодичную песню:
— Господи помилуй, крошечка, да что с тобой?
Но он и сам не знал, что с ним. В приступе безудержного горя он
прижался к широким надежным складкам ее платья, пока она вытирала полотенцем
сладкое тесто с рук. Подняв мальчика, она села на стул с высокой прямой
спинкой и стала укачивать его, как маленького, прижав к огромной, словно
воздушный шар, груди, пока не утихли судорожные всхлипывания.
За окном день вдруг затуманился дождем — он начался без предупреждения,
без трепета знамен и трубных звуков.
3
Но в этом дожде не было резкости. Он был серый и спокойный, как
благословение. Даже птицы не смолкали, а сквозь редеющий запал уже влажно и
настойчиво проступало золото заката.
Ректор, с обнаженной головой, не замечая дождя и капели с деревьев,
медленно шагал рядом с невесткой через лужайку к дому, и они вместе
поднялись по ступенькам, прошли под тусклым, непромытым фонарем над дверью.
В прихожей он остановился, капли воды, бежавшие по лицу, с легким шумом
стекали по его платью. Она взяла его под руку, повела в кабинет, к его
креслу. Он послушно сел, и она, вынув платок из его нагрудного кармана,
вытерла капли дождя с висков и щек. Он покорно терпел, ища свою трубку.
Она смотрела, как он просыпает табак по всему столу, пытаясь набить
трубку, потом спокойно отняла ее.
— Попробуйте лучше мою! — сказала она и, вынув сигарету из кармашка
жакета, сунула ему в рот. — Вы их никогда не курили? — спросила она.
— Спасибо, спасибо! Но научиться никогда не поздно, а?
Она зажгла ему сигарету, потом быстро принесла стакан из буфета. Стаз
на колени у шкафа, она выдвигала ящик за ящиком, пока не нашла бутылку
виски. А он, казалось, забыл о ее присутствии, пока она не подала ему в руки
стакан.
Он поднял на нее глаза в бездонной, благодарной тоске, и она вдруг
присела на ручку кресла и притянула его голову к себе. Нетронутый стакан так
и остался в его руке, от медленно тлеющей сигареты подымалась ровная, тонкая
струйка дыма; а вскоре и дождь прошел и капель с крыши как бы дополняла
освеженную тишину, отмеряя, отсчитывая ее; солнце, прорвавшись на западе
перед закатом, в последний раз взглянуло на землю.
— Значит, не останетесь? — сказал он наконец, повторяя ее невысказанное
решение.
— Нет, — сказала она, не отнимая рук.
4
Эмми спускалась по холму, где метались светляки. Внизу, по деревьями,
незримо темнела вода, и Эмми шла медленно, чувствуя, как высокая влажная
трава хлещет ее по коленям, по промокшей юбке.
Не останавливаясь, она дошла до деревьев, и они поплыли над ней, как
темные корабли, разрезая полный звезд небесный поток, смыкавшийся над ними
без единой волны. Затон темнел гуще, чем сама темнота: небо и деревья — над
ним, деревья и небо — внизу. Эмми опустилась на сырую землю, видя сквозь
деревья, как луна постепенно светлеет в темнеющем небе. Какой-то пес тоже
увидел луну и завыл: мягкий, долгий звук без запинки скользнул по холмам в
тишину и вес же как будто окутал ее, словно отзвук далекой тоски.
Стволы деревьев в отсветах луны, полосы лунного света на воде... Ей
почти что мерещился он, там, у пруда, и она сама-с ним рядом; глядя в воду,
она почти что видела, как они вдвоем — ловкие, быстрые, нагие — плывут,
сверкая под луной.
Она почувствовала, как земля ударила ее сквозь платье, по ногам, по
животу, по локтям... Снова завыла собака, безнадежно, горестно, все затихая,
затихая... Потом Эмми медленно встала, чувствуя, как промокла ее одежда,
думая, как далеко идти домой. А завтра стирка.
5
— Вот проклятье! — оказала миссис Мэгон, глядя доску с расписанием
поездов.
Гиллиген, поставив ее элегантные кожаные чемоданы у стенки вокзала,
коротко спросил:
--Опоздали?
— На полчаса. Вот уж не везет!
— Что ж, ничего не поделаешь. Вернемся, что ли, подождем дома?
— Нет, не надо. Не люблю затянутых отъездов. Возьмите мне, пожалуйста,
билет.
Она подала ему кошелек и, встав на цыпочки, чтобы лучше видеть свое
отражение в оконном стекле, ловко и умело поправила шляпку. Потом прошлась
по платформе, к восхищению тех случайных зевак, которые всегда скопляются на
любом полустанке во всех Соединенных Штатах. А европейцы до сих пор
находятся под ложным впечатлением, будто мы всю жизнь только и делаем, что
работаем!
Принятое решение само по себе уже дает свободу: даже не надо ждать,
пока оно будет выполнено. За долгие месяцы она впервые почувствовала себя
свободнее, спокойнее внутренне, чем до сих пор. "Нет, не буду ни о чем
думать, — решила она. — Лучше всего просто быть свободной, не пытаться
осознать, что это значит. Все осознанное вызывает какие-то сравнения,
связывает тебя противопоставлениями. Надо жить мечтой, не достигая ее, иначе
приходит пресыщение. Или тоска. Не знаю: что хуже? Вот доктор Мэгон. Его
мечта погибла, воскресла и снова погибла. Наверно, многим это покажется
странным. А Дональд, с его шрамом, с парализованной рукой, лежит спокойно в
теплой земле, в тепле, в темноте, и шрам у него не болит, и рука ему не
нужна. И никаких снов! А тем, с кем он опит рядом, все равно, какое у него
лицо. Per ardua ad astrus... А Джонс? Что видит он во сне?"
— Надеюсь, что кошмары, — сказала она сердито, и какой-то тип, без
воротничка, сплюнул табачную жвачку и с интересом опросил:
— Мэм?
Пришел Гиллиген с билетом.
— Славный вы человек, Джо! — оказала она, беря кошелек.
Он не ответил на ее благодарность:
— Пойдем, прогуляемся малость.
— А можно тут оставить чемоданы, как, по-вашему?
— Конечно. — Он огляделся, потом кивнул мальчику негру, который
каким-то чудом ухитрился опереться спиной о стальной трос, идущий под углом
от телеграфного столба. — Эй, сынок!
Негр сказал: "Сэр?", но не двинулся с места.
— Встань, малый! С тобой белый человек разговаривает! — сказал его
спутник, присевший на корточки у стены.
Мальчик встал, и монетка дугой полетела к нему из руки Гиллигена.
— Пригляди за теми чемоданами, пока я вернусь. Ладно?
— Ладно, капитан! — Мальчик вразвалку подошел к чемоданам и спокойно
застыл около них. И сразу заснул стоя, как засыпает лошадь.
— Фу, черт, делают, что им велишь, а сам чувствуешь себя каким-то...
каким-то...
— Невзрослым, да? — подсказала она.
— Вот именно. Будто ты мальчишка, щенок, а они за тобой должны
присматривать, даже если точно не знаешь, что тебе от них нужно.
— Смешной вы, Джо. И ужасно славный. Просто жаль, что зря пропадаете!
Ее профиль был отчетливо виден, бледный на фоне какой-то темной
открытой двери.
— Могу дать вам возможность сделать так, чтоб я зря не пропадал!
— Пойдем погуляем. — Она взяла его под руку и медленно пошла вдоль
путей, чувствуя, как все смотрят на ее ноги.
Стальные рельсы убегали, сужаясь, и заворачивали за деревья. Если бы
видеть их как можно дальше, даже еще дальше, чем можно видеть...
— Ну, что? — спросил Гиллиген, хмуро шагая рядом с ней.
— Посмотрите, какая весна, Джо. Взгляните на деревья: уже лето
подходит, Джо.
— Да, уже лето подходит. Занятно, правда? Меня всегда как-то удивляет:
посмотришь — все идет своим чередом, помимо нас. Наверно, старушка-природа
все делает оптом, ее ничем не удивишь, уж не говоря о том, что ей дела нет --
такие мы, как хотим быть, или не такие.
Держась за его руку, она шла по рельсу.
— А какими мы, по-вашему, должны быть, Джо?
— Не знаю каким... какой вы себя считаете, и не знаю, каким я себе
кажусь, но одно мне известно: мы с вами хотели помочь природе исправить злое
дело, и нам не повезло.
В плоских чашечках листьев лежала капля солнца, и деревья словно горели
прохладным пламенем заката. Деревянный мостик шел через ручей, тропинка
подымалась в гору.
— Давайте посидим на перилах, — предложила она, подводя его к мостику.
И, прежде чем он успел подсадить ее, она повернулась спиной к перилам и
легко поднялась на мускулах рук. Она зацепилась носками за нижнюю
перекладину перил, и он сел рядом с ней. Давайте покурим.
Она вытащила пачку из сумочки, и он взял сигарету, чиркнул, спичкой.
— А кому повезло во всей этой истории? — спросила она.
— Лейтенанту.
— Неправда. Это в браке ты можешь быть счастливым или несчастным. А в
смерти ты ни то, ни другое: ты ничто,
— Это верно. Ему теперь не надо думать, счастлив он или нет... А вот
падре повезло.
— В чем?
— Ну, если у человека несчастье, а потом это несчастье проходит --
значит, повезло. Разве не так?
— Не знаю. Что-то вы слишком сложно думаете, Джо.
— А та девушка? Говорят, у ее теперешнего парня денег куча, а мозгов
чуть. Значит, ей тоже повезло.
— Думаете, она довольна? — (Гиллиген внимательно посмотрел на нее и
ничего не ответил.) — Подумайте, сколько удовольствия она получила бы
сейчас: овдоветь такой молодой --- как романтично! Уверена, что она сейчас
клянет свою судьбу.
Он с восхищением посмотрел на нее.
— Мне всегда хотелось быть ястребом, — сказал он, — но теперь, пожалуй,
мне хочется стать женщиной.
— Господи Боже, Джо! Что за фантазия!
— Ну, а теперь, раз вы уже записались в эти самые сивиллы, расскажите
мне про этого франта, про Джонса. Ему-то определенно повезло.
— В чем повезло?
— Ну, как же! Добился чего хотел.
— Но не тех женщин, которых добивался.
— Да, не совсем. Ну, конечно, ему всех не добиться, мало ли чего он
хочет. По-моему, он два раза обжегся. Но ему это ничуть не мешает. Выходит,
он — счастливчик. — (Их сигареты двойной дугой упали в ручей, зашипели.) --
Должно быть, нахальством тоже можно многого добиться от женщин.
— Вы хотите сказать — как и тупостью?
— Вовсе нет. Какая там тупость. Вот я действительно не могу добиться
той, кого хочу, по своей тупости.
Она положила руку ему на плечо.
— Вы совсем не тупой, Джо. Но и смелости в вас нет.
— Нет есть. Разве вы можете себе представить, что я стану с кем-то
считаться, если захочу чего-нибудь?
— Но я и не представляю себе, что вы можете как-то поступить, не
считаясь с другими людьми, Джо.
Он обиделся и равнодушно сказал:
— Конечно, воля ваша, думайте как хотите. Знаю, я не такой смелый, как
тот малый, из анекдота. Помните? Пристал к женщине на улице, а ее муж
заступился, сшиб его с ног. Он встает, очищает грязь, а тут какой-то
посторонний и говорит: "Господи помилуй, и часто вас так колотят?" А этот
тип отвечает: "А как же, конечно, бывает, но уж зато, когда дело выгорит!.."
Видно, он считал, что ему судьба быть битым, — прибавил он с прежней
насмешливой улыбкой.
Она рассмеялась. Потом сказала:
— А почему бы и вам не попробовать, Джо?
Он смотрел на нее долго, спокойно. Она смело встретила его взгляд, и,
соскочив с перил, он повернулся к ней, обнял ее одной рукой.
— Что это значит, Маргарет?
Она не ответила, и он, приподняв ее, снял с перил. Она положила руки
ему на плечи.
— Нет, для вас это ничего не значит, — сказал он ей тихо и чуть
коснулся губами ее губ. Рука его опустилась.
— Не так, Джо.
— Как — не так? — недоуменно спросил он. В ответ она притянула его к
себе и поцеловала, медленно и жарко. Но они уже поняли, что, несмотря на
все, они друг другу чужие. Он поторопился прервать неловкое молчание: --
Значит ли это, что вы согласны?
— Нет, Джо, не могу! — ответила она спокойно, не отводя его рук.
— Но почему, Маргарет? Вы никогда не говорили мне — почему?
Он видел ее молчаливый профиль на прошитой закатом листве.
— Если бы я так хорошо к вам не относилась, я бы не стала объяснять. Но
у вас такая фамилия, Джо. Не могу я выйти замуж за человека по фамилии
Гиллиген.
Он обиделся всерьез.
— Извините, — тупо сказал он. Она прижалась щекой к его щеке. На
вершине холма стволы деревьев стояли, как решетка у камина, за ними медленно
дотлевали угли заката. — Фамилию и переменить можно, — сказал он. В вечерней
тишине послышался долгий гудок. — Ваш поезд подходит, — сказал он.
Она слегка отклонилась от него, чтобы разглядеть его лицо.
— Джо, простите меня. Я пошутила...
— Ладно, ладно, — перебил он и с неловкой лаской погладил ее по плечу.
— Пойдемте, пора!
Паровоз, чернея, показался за поворотом, увенчанный дымом, низкорослый,
зловещий, словно рыцарь в перистом шлеме, становясь все больше, но как будто
не двигаясь. И все же он двигался, с грохотом ворвался на станцию в
назначенное время, и крошечный вершитель его судеб показался в окошке, как
жалкий придаток, весь грязный, в больших очках. Поезд, гремя, остановился,
на перрон высыпали носильщики в белых куртках.
Она снова обняла его, к удовольствию всех зевак.
— Джо, я вправду пошутила. Но разве вы не понимаете? Я два раза была
замужем — и оба раза случилось несчастье. У меня просто духу н...
