Джон Голсуорси. Усадьба
страница №4
...о кабинетов - туда ездят затем, чтобы избежать посторонних глаз. Я, конечно, там не бывала, но могу
себе представить... И к тому же не один раз, а постоянно. Я решила
поговорить с вами: я считаю, что в ее положении так вести себя - скандально.
Между хозяйкой и гостьей стояла азалия в голубой с белым вазе, миссис
Пендайс спрятала в цветке глаза и вспыхнувшие щеки, но когда она подняла
лицо, брови у нее были высоко подняты, а губы дрожали от гнева:
- Неужели вы не знаете? В этом нет ничего особенного. Это сейчас модно.
На мгновение леди Молден растерялась, потом густо покраснела, но ее
природная добродетель и усвоенные принципы помогли ей взять себя в руки.
- Если это модно, - проговорила она с достоинством, - то нам давно уже
пора вернуться в город.
Она встала - и таково уж было ее сложение, что миссис Пендайс не могла
не сказать себе:
"И чего я боюсь? Она всего-навсего... - и тут же перебила себя:
-Бедняжка, ну чем она виновата, что у нее такие коротенькие ноги".
Но когда леди Молден удалилась вместе со своей бледной дочерью и
унылыми собаками, пустившимися в обратный путь за каретой, миссис Пендайс
схватилась за сердце.
И теперь среди цветов и пчел, где пение дроздов с каждой новой трелью
становилось все более сложным, где воздух, напоенный ароматами, дурманил,
сердце ее все не успокаивалось: оно билось болезненно, как перед бедой. Она
вдруг увидела сына маленьким мальчиком; полотняный костюм в грязи, за спиной
соломенная шляпа, лицо красное, с упрямо сжатыми губами - таким он
возвращался после своих мальчишеских приключений.
И внезапно под влиянием этого весеннего дня и своих горестей ей стало
нестерпимо тяжело от мысли, что ее дорогой мальчик оторван от нее могучей,
беспощадной силой. Она вынула крошечный вышитый платочек и заплакала. Со
стороны фермы донеслось мычание: стали доить коров, издалека прилетел
тоненький звук дудки, необъяснимый в этом строго налаженном хозяйстве...
- Мама, ма-а-ма!
Миссис Пендайс осушила платочком глаза и, инстинктивно покоряясь
требованиям хорошего тона, согнала с лица всякий след волнения. Она ждала,
комкая одетой в перчатку рукой платок.
- Мама! Вот ты где! Грегори Виджил приехал!
Нора шла по дорожке в сопровождении фокстерьеров, за ней показалась
живая характерная физиономия Грегори. Он был, как всегда, с непокрытой
головой, и его длинные седые волосы относило назад.
- Вы, конечно, хотите поговорить. Ухожу к миссис Бартер. Пока!
Нора удалилась вместе со своими фокстерьерами. Миссис Пендайс протянула
руку.
- Здравствуйте, Григ. Так неожиданно! Грегори сел рядом на скамью.
- Я привез письмо, - начал он, - от мистера Парамора. Я не могу
ответить, не посоветовавшись с вами,
Миссис Пендайс, смутно понимавшая, что Грегори хочет заставить ее
смотреть на дело его глазами, с упавшим сердцем взяла у него из рук письмо.
Грегори Виджилу, эсквайру. Линкольнс-Инн-Филдс
Лично. 21 апреля, 1892 г.
Дорогой Виджил!
В моем распоряжении теперь достаточно фактов, позволяющих начать дело.
Я написал миссис Белью и теперь жду ответа. К сожалению, у нас нет
доказательств жестокого обращения, и я был обязан поставить миссис Белью в
известность, что если ее супруг решит защищаться, то будет нелегко доказать
суду, что разрыв произошел по его вине, тем более, что и не защищайся он,
это доказать сложно. В бракоразводных процессах часто наибольшее значение
имеет то, о чем не говорится, а не то, что фигурирует в материалах дела,
поэтому необходимо знать заранее намерения противной стороны. Я не советовал
бы спрашивать его об этом напрямик, но если вам что-нибудь станет известно,
дайте мне знать. Я не люблю обмана, шпионства, но развод - грязное дело, и
пока закон остается прежним и свое грязное белье приходится мыть у всех на
виду, невозможно ни правому, ни виноватому, ни даже нашему брату, юристу,
связавшись с разводом, не запачкать рук. Все это очень прискорбно для меня
так же, как и для вас.
В "Тершиари" появилось новое имя. Некоторые стихи первоклассны. Те, что
в последнем номере. Сад в этом году цветет превосходно.
Искренне преданный вам
Эдмунд Парамор.
Миссис Пендайс положила письмо на колени и взглянула на кузена:
- Парамор учился в Хэрроу вместе с Хорэсом. Я очень люблю его. Один из
самых приятных людей, кого я знаю.
Было ясно, что миссис Пендайс тянет время.
Грегори поднялся со скамейки и стал шагать взад и вперед.
- Я с глубочайшим уважением отношусь к Парамору. На него можно
положиться, как ни на кого другого.
Было ясно, что и Грегори тянет время.
- Мои нарциссы! Осторожнее, Григ.
Грегори опустился на колени, поднял цветок, ело* манный его ногой, и
протянул его миссис Пендайс. Это было для нее так непривычно, что показалось
смешным.
- Григ, дорогой, у вас сделается ревматизм, и вы испортите свой
превосходный костюм; пятна от травы так трудно сходят!
Грегори поднялся и смущенно глянул на свои колени.
- Колени у меня теперь не такие гибкие, как прежде, - сказал он.
Миссис Пендайс улыбнулась. - Поберегите колени для Элин Белью, Григ.
Помните, я всегда была старше вас пятью годами. Грегори взъерошил волосы.
- Коленопреклонение вышло из моды, но я подумал, что здесь, в деревне,
вы отнесетесь к этому благосклонно!
- Вы отстали от времени, Григ! В деревне оно еще больше устарело. Нет
ни одной женщины на расстоянии тридцати миль, которая захотела бы видеть
муж* чину перед собой на коленях. Мы отвыкли от этого. Она еще подумает, что
над ней смеются. Да, как скоро слетело с нас тщеславие!
- Говорят, - заметил Грегори, - все женщины в Лондоне хотят быть
мужчинами, но в деревне, я думал...
- В деревне, дорогой Григ, все женщины тоже хотят быть мужчинами, да
только не смеют признаться в этом и всегда идут позади.
И, как будто сказав что-то непристойное, миссис Пендайс покраснела. А
Грегори выпалил:
- Я не могу так думать о женщинах!
Миссис Пендайс снова улыбнулась.
- Это потому, что вы не женаты.
- Мне противно верить, что брак меняет убеждения.
- Григ, осторожней с нарциссами! - воскликнула миссис Пендайс.
А в голосе ее билась мысль: "Ужасное письмо! Что делать?"
И словно прочитав эту мысль, Грегори сказал:
- Я полагаю, что Белью не станет защищаться. Если в нем есть хоть капля
благородства, он будет рад дать ей свободу. Никогда не поверю, что человек
способен насильно удерживать женщину. Я не понимаю законов, но считаю, что в
подобных обстоятельствах для благородного человека возможен только один
образ действия, а Белью все-таки джентльмен. Вот увидите, он будет вести
себя как подобает джентльмену.
Миссис Пендайс рассматривала лежащий на ее коленях нарцисс.
- Я встречала его лишь три-четыре раза, но мне кажется, Григ, что он из
тех людей, которые сегодня ведут себя так, а завтра иначе. Он не похож на
других мужчин в наших краях.
- Когда дело касается самых важных сторон жизни, - сказал Грегори, -
все люди действуют, в общем, одинаково. Назовите мне хоть одного человека, в
котором было бы так мало благородства, что он не дал бы свободы жене в
подобных обстоятельствах.
Миссис Пендайс взглянула на Грегори со сложным чувством: в ее глазах
были изумление, насмешка, восхищение и даже страх.
- Сколько угодно, - ответила она.
Грегори прижал ладонь ко лбу.
- Марджори, мне неприятен ваш цинизм. Не понимаю, откуда он.
- Простите меня, Григ. Я не хотела быть циничной. Мои слова основаны
только на собственных наблюдениях.
- На собственных наблюдениях? Да если бы я, занимаясь делами Общества,
основывался на собственных наблюдениях, черпаемых ежедневно, ежечасно из
лондонской жизни, я не выдержал бы и недели, я бы повесился.
- Но чем же еще руководствоваться, как не тем, что видишь?
Не отвечая, Грегори прошел в конец садика миссис Пендайс и остановился,
разглядывая деревья шотландского сада - его лицо было обращено к небу.
Миссис Пендайс поняла, что ее кузен огорчился, не сумев открыть ей глаза на
то, что так хорошо видел сам, и тоже огорчилась. Он вернулся и сказал:
- Больше не будем говорить об этом.
Миссис Пендайс отнеслась с недоверием к этим словам, а поскольку
выразить свою тревогу и одолевавшие ее сомнения она не могла, то и позвала
Грегори пить чай. Но Виджилу хотелось еще побыть на солнце.
В гостиной Би уже поила чаем молодого Тарпа и преподобного Хассела
Бартера. Знакомые голоса вернули миссис Пендайс частицу утраченного
душевного спокойствия. Мистер Бартер тут же подошел к ней с чашкой чая в
руках.
- У жены разболелась голова, - сказал он. - Она собиралась со мной, но
я велел ей лечь - это лучше всего помогает при головной боли. Мы, знаете ли,
ожидаем в июне. Позвольте, я подам вам чаю.
Миссис Пендайс, давно уже знавшая, чего ожидают в июне и даже в какой
именно день, села и посмотрела на мистера Бартера с легким удивлением. Да
ведь он прекрасный человек: такой заботливый, уложил жену в постель! Его
лицо, широкое, загорелое до красноты, с добродушно выдающейся нижней губой,
показалось ей вдруг особенно располагающим к себе. Рой, лежавший у ее ног,
обнюхал ноги священника и лениво завилял хвостом.
- Рой обожает меня, - сказал Бартер, - собаки тотчас распознают тех,
кто их любит, - удивительные создания, право! Я иной раз готов даже думать,
что у них есть душа!
Миссис Пендайс ответила:
- Хорэс считает, что он совсем одряхлел.
Рой посмотрел ей в лицо, и губы у нее дрогнули. Священник рассмеялся.
- Ну, об этом рано беспокоиться: пес полон жизни. - И неожиданно
прибавил: - Собака - друг человека, и убить ее ужасно! Пусть об этом
позаботится природа.
У рояля Би и молодой Тарп листали ноты "Шалуньи". Благоухали азалии, а
мистер Бартер, сидевший верхом на позолоченном стуле, казался почти добрым,
ласково поглядывая на старого терьера.
И миссис Пендайс вдруг испытала острое желание раскрыть душу, выслушать
мужской совет.
- Мистер Бартер, - начала она, - мой кузен Грегори Виджил сообщил мне
сейчас новость... только это между нами. Элин Белью начинает дело о разводе.
И я бы хотела посоветоваться с вами: не могли бы вы... - Но, взглянув на
лицо священника, остановилась.
- Развод! Гм... Неужели?
У миссис Пендайс побежали мурашки по коже.
- Вы, конечно, не станете говорить об этом никому, даже Хорэсу. Нас
ведь это не касается.
Мистер Бартер наклонил голову: такое лицо у него бывало по воскресным
утрам в школе.
- Гм! - процедил он опять.
И миссис Пендайс внезапно показалось, будто этот человек с тяжелой
челюстью и карающим взглядом, сидевший так плотно на легком стулике, знает
что-то такое, чего не знала она. Как будто он хотел сказать:
"Это не женское дело. Будьте добры предоставить все мне, и не
вмешивайтесь".
Если не считать тех нескольких слов леди Молден и особенного выражения
лица Джорджа, когда он ответил ей зимой "да, изредка", у миссис Пендайс не
было ни одного доказательства, ни одного факта, - ничего, что могло бы
подкрепить ее сомнения, и все-таки она почему-то твердо знала, что ее сын -
любовник миссис Белью. И теперь со страхом и непонятной надеждой смотрела
она на Грегори, входящего в комнату. "Быть может, - подумала она, - мистер
Бартер образумит Грига". Налив ему чашку чая, она вслед за Би и Сесилом
Тарном прошла в оранжерею, оставив священника и Виджила в обществе друг
друга.
ГЛАВА II
ЕЩЕ О ВЛИЯНИИ ПРЕПОДОБНОГО ХАССЕЛА БАРТЕРА
Чтобы понять и не осудить действия и мысли священника Уорстед Скайнеса,
надо познакомиться с обстоятельствами его жизни от появления его на свет до
момента повествования.
89
Второй сын в старинной суффолкской семье, он, по семейной традиции в
двадцать четыре года выдержав экзамен в Оксфорд, получил диплом, давший ему
право наставлять на путь истинный лиц обоего пола, тщетно искавших этот путь
в течение сорока и даже шестидесяти лет. Его характер, и прежде чуждый
нерешительности, приобрел благодаря такому счастливому обороту алмазную
чистоту и твердость: ему более не угрожали рефлексия, томление духа,
свойственные иным его ближним. Поскольку он был человеком вполне заурядным,
ему не приходило в голову задуматься над общественным устройством,
существовавшим столетия и давшим ему так много; а тем более вставать в
оппозицию к этому устройству. Он верил в благость власти как все заурядные
люди, тем более, что и сам был облечен властью в немалой степени. Было бы
неразумно ожидать от человека его происхождения, воспитания и образования,
чтобы он усомнился в совершенстве механизма, частицей которого был сам.
По смерти своего дяди он, само собой разумеется, получил в двадцать
шесть лет фамильный приход в Уорстед Скайнесе. С тех пор он там и жил.
Источником его постоянного и вполне понятного огорчения была мысль, что
приход после его смерти не достанется ни первому, ни второму его сыну, а
перейдет ко второму сыну его старшего брата, сквайра. В двадцать семь лет он
женился на мисс Розе Туайнинг, пятой дочери хантингдонширского священника. И
за восемнадцать лет супружеской жизни родил десятерых детей. Все его
потомство было, подобно отцу, здорово духом и телом, а теперь в семействе
ожидался одиннадцатый. Над камином в кабинете мистера Бартера висел семейный
портрет, а над ним, в рамке под стеклом, изречение "не судите, да несудимы
будете"; эти слова Бартер избрал девизом своей жизни еще в первый год на
пастырской стезе и ни разу об этом не пожалел.
На семейном портрете мистер Бартер сидел в центре с собакой у ног;
позади него стояла жена, а по обе стороны веером, словно крылья бабочки,
расположилось младшее поколение Бартеров. Плата за обучение уже давала о
себе знать, и мистер Бартер не раз жаловался, но по-прежнему не отступал от
своих правил, миссис же Бартер никогда ни на что не жаловалась.
Кабинет был обставлен с подчеркнутой простотой. Не один мальчишка
отведал здесь благодетельной трости мистера Бартера, так что и сам хозяин не
мог сказать, отчего поблек ковер в одном из углов: от колен провинившихся
или от их слез. В шкафу по одну сторону камина хранились книги религиозного
содержания, многие имели весьма потрепанный вид; в шкафу по другую сторону
мистер Бартер держал крикетные биты, которые регулярно протирал маслом>;
удочка и ружье в чехле скромно стояли в углу. Между тумбочками письменного
стола на полу был постлан тюфячок для бульдога, получившего немало призов;
бульдог этот, как правило, лежал на страже хозяйских ног, пока мистер Бартер
писал проповеди.
Как и у бульдога, лучшими чертами характера мистера Бартера были старые
английские добродетели: упрямство, бесстрашие, нетерпимость и юмор; его
дурные стороны благодаря его положению были ему неведомы.
Оставшись наедине с Грегори Виджилом, он немедленно приступил к делу.
- Немало времени прошло с тех пор, как я имел удовольствие видать вас,
- начал он. - Миссис Пендайс рассказала мне под секретом новость, с которой
вы приехали. Я должен признаться, я поражен.
Грегори поморщился: такая неделикатность была ему неприятна.
- В самом деле! - произнес он холодно с дрожью в голосе.
Священник, почуяв сопротивление Грегори, повторил многозначительно:
- Более чем поражен! Должно быть, тут все-таки какое-то недоразумение.
- В самом деле? - повторил Грегори.
Лицо мистера Бартера мгновенно изменилось: до этой минуты оно было
серьезным, но теперь помрачнело и стало угрожающим.
- Я должен предупредить вас, - сказал он, - что этот развод нельзя...
нельзя допустить.
Грегори густо покраснел.
- Какое вы имеете право? Я не слыхал, чтобы миссис Белью была вашей
прихожанкой, мистер Бартер, но и в этом случае...
Священник подвинулся к нему, выставил голову, выпятил нижнюю губу:
- Если бы она не забыла свой долг, она была бы моей прихожанкой. Но я
сейчас думаю не о ней, я думаю о ее муже. Он-то принадлежит к моему приходу,
и, я повторяю, эта затея с разводом должна быть оставлена.
Грегори больше не сдерживался.
- По какому праву вы вмешиваетесь? - снова повторил он, дрожа всем
телом.
- Я бы не хотел вдаваться в подробности, - ответил мистер Бартер, - но
если вы настаиваете, я готов объяснить.
- Да, настаиваю, как ни прискорбно, - отвечал Грегори.
- Так вот, не называя имен, миссис Белью не та женщина, чтобы иметь
право просить о разводе.
- И вы смеете это говорить? - воскликнул Грегори. - Вы...
Голос у него прервался.
- Вам не переубедить меня, мистер Виджил, - проговорил священник,
угрюмо улыбаясь, - я исполняю мой долг.
Грегори с трудом подавил в себе бешенство.
- Сказанные вами слова могут сойти безнаказанно только духовному лицу,
- произнес он ледяным тоном. - Объясните, что вы имели в виду.
- Это нетрудно, - отвечал Бартер, - я говорю только о том, что видел
собственными глазами.
И он поднял на Грегори эти глаза. Их зрачки сузились до размера
булавочной головки, светло-серые ободки блестели, белки налились кровью.
- Если вы настаиваете, пожалуйста: своими глазами я видел, как здесь, в
этой самой оранжерее, ее целовал мужчина.
Грегори взмахнул рукой.
- Как вы смеете! - прошептал он.
Снова выпятилась вперед нижняя губа Бартера, говорящая о наличии
чувства юмора у ее владельца.
- Я смею гораздо больше, чем вы думаете, мистер Виджил, - проговорил
он. - И вы в этом скоро убедитесь. Повторяю, забудьте о разводе, или
вмешаюсь я! Грегори отошел к окну. Когда он вернулся, лицо его было
спокойно.
- Вы поступили непорядочно, - тихо сказал он. - Что ж, упорствуйте в
своем заблуждении, думайте, что хотите, действуйте, как находите нужным.
Дело пойдет своим чередом. До свидания, сэр!
И, повернувшись на каблуках, Грегори вышел вон из комнаты.
Мистер Бартер шагнул вперед. Слова "поступили непорядочно" жгли его
мозг; сосуды в лице и на шее налились так, что казалось, вот-вот лопнут. С
придушенным стоном, как раненый зверь, он бросился вдогонку за Грегори. Но
тот захлопнул дверь перед самым его носом. Приняв духовный сан, мистер
Бартер перестал употреблять ругательства, и сейчас его чуть удар не хватил.
Но тут он перехватил взгляд миссис Пендайс, устремленный на него из-за
дверей оранжереи. Ее лицо было бледно, брови высоко подняты. Ее взгляд
вернул ему самообладание.
- Что случилось, мистер Бартер? Священник мрачно усмехнулся.
- Ничего, ничего, - проговорил он. - Прошу простить меня, мне пора.
Дела приходские ждут.
Он шел по аллее: головокружение и приступ удушья прошли, но легче не
стало. Он пережил сейчас тот момент, когда оголяется истинная природа
человека. Он частенько говорил о себе с грубоватым добродушием; "Да, да, я
человек горячий, но отходчивый", - и ни разу ему не случалось - благодаря
своему положению - убедиться в своей злопамятности. Он так привык за долгие
годы сразу давать волю своему неудовольствию, что и не подозревал, как
крепка в нем старая английская закваска, не знал, насколько сильно может им
овладевать злоба. Он и сейчас, в эту минуту, не осознал всего этого; он
испытывал только гневное изумление: как можно было столь чудовищно оскорбить
человека его сана, человека, который всего только исполняет свой долг! И чем
больше он размышлял, тем возмутительнее казалось ему поведение миссис Белью,
потерявшей всякий стыд. Подумать только, она, эта женщина, которую он застал
в объятиях Джорджа Пендайса, осмеливается обращаться за помощью к закону.
Если бы мистеру Бартеру объяснили, что было что-то жалкое в его возмущении,
в том, как его малюсенькая душа ратовала за свои малюсенькие убеждения, как
она пыжилась на своем малюсеньком пути, уверенная в своей абсолютной
непогрешимости, тогда как над ней простирались бездонные небеса, а вокруг
роились миллионы живых организмов, не менее значительных перед лицом
природы, чем сам преподобный мистер Бартер, то он бы несказанно удивился. С
каждым шагом его возмущение становилось яростней и все более укреплялась
решимость не допустить подобного попрания нравственного принципа и подобного
неуважения к нему, Хасселу Бартеру. "Поступили непорядочно!" Это обвинение
пустило жало в его сердце, действие яда ничуть не ослабло оттого, что мистер
Бартер никак не мог понять, в чем" заключалась его непорядочность. Да он и
не ломал голову над этим. Несообразность обвинения, брошенного ему,
служителю церкви и джентльмену, была очевидна. Дело шло о незыблемости
моральных устоев. На Джорджа он не сердился. Его праведный гнев возбуждала
миссис Белью. До сих пор его слово было для женщин единственной и абсолютной
истиной, словно он имел власть над жизнью и смертью. Нет, это вопиющая
безнравственность! Он и раньше не одобрял ее разрыва с мужем, он вообще не
одобрял миссис Белью! И преподобный Бартер направил свои стопы прямехонько в
Сосны.
За изгородью виднелись сонные морды коров, где-то вдали крикнул дятел,
в кленах, распустившихся нынешний год раньше срока, деловито гудели пчелы.
Этим радостным весенним днем многоголосая жизнь полей беззаботно текла, не
замечая черной квадратной фигуры в широкополой шляпе, надвинутой на самые
глаза, медленно двигающейся по проселку.
Джордж Пендайс, увидев священника, откинулся в глубь пролетки,
запряженной древней серой кобылой - на станции Уорстед Скайнес был всего
один извозчик. Он не забыл тона, каким говорил мистер Бартер в курительной в
памятный день бала. Джордж долго не забывал обид. Он сидел, забившись в угол
старенькой пролетки, трясущейся и поскрипывающей на неровностях дороги,
пропахшей конюшней и крепким табаком, и его тревожный взгляд был устремлен
поверх извозчика на кончики ушей кобылы. Он не шелохнулся всю дорогу, пока
пролетка не остановилась у самых дверей дома.
Джордж тотчас же прошел в свою комнату, послав сказать матери, что
останется ночевать. Миссис Пендайс услыхала о приезде сына с радостью и
тайным трепетом и принялась поспешно переодеваться к обеду, чтобы поскорее
увидеть его. Сквайр вошел к ней в комнату, как раз когда она собралась
спуститься вниз. Он весь день провел в суде и был сейчас в том своем
настроении страха перед будущим, которое посещало его довольно редко.
- Почему ты не оставила Виджила обедать? - спросил он у жены. - Я
одолжил бы ему фрак. Я хотел поговорить с ним о своем намерении застраховать
жизнь. Он в этом разбирается. Налог на наследство непомерно велик. И я не
удивлюсь, если радикалы, буде они придут к власти, увеличат его вдвое.
- Я хотела оставить его, но он уехал, не простившись.
- Уж эти его чудачества!
Минуту мистер Пендайс порицал подобное нарушение правил хорошего тона.
Сам он был педантом в соблюдении светских приличий.
- Опять у меня недоразумение с этим Пикоком. Такого упрямца свет не
видывал... Что такое, Марджори, куда ты торопишься?
- Джордж приехал.
- Джордж? Так ты же увидишься с ним за обедом. Я должен о многом
рассказать тебе. Сегодня разбиралось дело о поджоге. Старик Куорримен в
отъезде. Вместо него председательствовал я. Опять этот Вудфорд, который был
осужден за браконьерство. Только выпустили, а он на тебе, пожалуйста.
Защитник пытался было доказать невменяемость. А он это из мести, негодяй.
Разумеется, мы признали его виновным. Его приговорят к повешению, вот
увидишь. Из всех тягчайших преступлений поджог - самое... самое...
Мистер Пендайс не мог найти слова, чтобы высказать свой взгляд на это
злодеяние, и, тяжело вздохнув, прошел к себе в гардеробную. Миссис Пендайс
тихонько вышла за дверь и поспешила в комнату сына. Джордж, без фрака,
вдевал запонку в манжету.
- Позволь, я помогу тебе, дорогой. Как гадко крахмалят в Лондоне! Так
приятно хоть чем-нибудь услужить тебе, мой мальчик.
- Как ты себя чувствуешь, мама?
На лице матери появилась улыбка, немного печальная, немного лукавая и
вместе с тем жалкая. "Как? Уже? Не отталкивай меня, мой мальчик!" -
казалось, говорила она.
- Прекрасно, милый. А как у тебя дела?
Джордж ответил, стараясь не глядеть ей в глаза:
- Так себе. На прошлой неделе я много потерял на "Сити".
- Это скачки? - спросила миссис Пендайс. Таинственным чутьем матери она
угадала, что
Джордж поспешил сообщить ей это неприятное известие, чтобы отвлечь ее
внимание от главного: Джордж никогда не любил хныкать и жаловаться.
Она опустилась на краешек софы и, хотя гонг к обеду должен был вот-вот
ударить, заговорила о пустяках, чтобы подольше побыть с сыном.
- Какие еще новости? Ты так давно у нас не был. О наших делах я
подробно тебе писала. А у мистера Бартера ожидается прибавление семейства.
- Еще? Я встретил Бартера на пути сюда. Вид у него был хмурый.
В глазах миссис Пендайс мелькнуло беспокойство.
- О, я не думаю, чтобы причиной было предстоящее событие. - Она
умолкла, но чтобы заглушить поднимающийся страх, снова заговорила: - Если бы
я знала, что ты будешь, я не отпустила бы Сесила Тарпа. А каких хорошеньких
щенят принесла Вик! Хочешь взять одного? У них вокруг глаз такие милые
черные пятна.
Она наблюдала за сыном, как только может мать: любовно, украдкой, не
упуская ни одной мелочи, ни одного движения мускулов в лице, стараясь
прочитать состояние его души. -
"Что-то тревожит его, - думала она. - Как он изменился за то время, что
мы не видались! Что с ним? Я чувствую, что он так далек от меня, так далек!"
Но она знала также, что он приехал домой, потому что был одинок и
несчастен, и бессознательно потянулся к матери.
И в то же время она понимала, что если станет надоедать ему
любопытством, он еще дальше уйдет от нее. А это было бы нестерпимо; вот
почему она ничего не спрашивала и только изо всех сил старалась скрыть свою
боль.
Она спускалась в столовую, опираясь на руку сына, прижимаясь к нему
плотнее, позабыв, как всю зиму мучилась его отчужденностью, замкнутостью и
неподступностью.
В гостиной уже собрались мистер Пендайс и девочки.
- А, Джордж, - сухо приветствовал сына сквайр, - рад тебя видеть. Как
можно терпеть Лондон в это время года! Но раз уж ты приехал, останься хотя
бы на два дня. Я хочу показать тебе имение. Ты ведь ничего в хозяйстве не
смыслишь. А я могу каждую минуту умереть. Так что подумай и оставайся!
Джордж мрачно поглядел на отца:
- К сожалению, меня в Лондоне ждут дела. Мистер Пендайс подошел и
камину и стал к нему спиной.
- Так всегда: я прошу его сделать простую вещь ради его же блага, а у
него дела. А мать ему потакает во всем. Би, поди сыграй мне что-нибудь.
Сквайр терпеть не мог, когда ему играли. Но это было единственным
пришедшим ему в голову распоряжением, которое - он знал - будет выполнено
беспрекословно.
Отсутствие гостей мало чем изменило церемонию обеда, который в Уорстед
Скайнесе считался событием, венчающим день. Было, правда, всего семь перемен
блюд и не подавалось шампанское. Сквайр пил рюмку-другую кларету и при этом
говаривал: "Мой отец всю жизнь выпивал вечером бутылку портвейна, и хоть бы
что. Последуй я его примеру, меня это в год свело бы в могилу".
Би и Нора пили воду. Миссис Пендайс, в душе отдавая предпочтение
шампанскому, пила понемножку испанское бургундское, выписываемое для нее
мистером Пендайсом за весьма умеренную цену; от обеда к обеду оно хранилось
закупоренным особой пробкой. Миссис Пендайс угощала сына:
- Выпей моего бургундского, милый, оно превосходно.
Джордж отказался и потребовал виски с содой, взглянув в упор на
дворецкого, ибо напиток был чересчур желт.
Под действием еды к мистеру Пендайсу вернулось его обычное благодушие,
хотя будущее еще представлялось ему в печальном свете.
- Вы, молодые люди, - говорил он, снисходительно поглядывая на Джорджа,
- все такие индивидуалисты. Развлечение вы превращаете в дело. Во что
превратят вас к пятидесяти годам ваши скачки, бильярд, пикет! Воображение
ваше спит. Чем прожигать жизнь, подумали бы лучше, каково вам придется в
старости. Да-с! - Мистер Пендайс поглядел на дочерей, и обе воскликнули:
- О, папа! Что ты говоришь!
Нора, отличавшаяся большей силой характера, чем сестра, прибавила:
- Мама, правда, папа ужас что говорит?!
А миссис Пендайс, не отрываясь, смотрела на сына. Сколько вечеров она
тосковала, глядя на его пустое место за столом!
- Сегодня вечером поиграем в пикет, Джордж?
Джордж взглянул на мать и кивнул, невесело улыбнувшись.
Вокруг стола по толстому, мягкому ковру неслышно двигались дворецкий с
лакеем. Огонь восковых свечей мягко поблескивал на серебре, фруктах и
цветах, на белых девичьих шеях, на румяном лице Джорджа, на белом глянце его
манишки, горел в бриллиантах, унизывающих тонкие, нежные пальцы его матери,
освещал прямую и все еще бодрую фигуру сквайра, в комнате томительно-сладко
пахло азалиями и нарциссами. Би с мечтательным взором вспоминала молодого
Тарпа (он сказал сегодня, что любит ее) и гадала, даст ли отец согласие. Ее
мать думала о Джордже, украдкой поглядывая на его расстроенное лицо. Было
тихо, только позвякивали вилки и слышались голоса сквайра и Норы, беседующих
о пустяках.
Снаружи за высокими распахнутыми окнами спала мирная земля; луна,
оранжевая и круглая, как монета, тяжело висела над самыми верхушками кедров;
озаренные ее светом шепчущие полосы безлюдных полей лежали в полузабытьи, а
за этим светлым кругом царила бездонная и таинственная тьма - великая тьма,
укрывающая от их глаз весь неугомонный мир.
ГЛАВА III
ЗЛОВЕЩИЙ ВЕЧЕР
В день больших скачек в Кемптон-парке, где Эмблер, считавшийся
фаворитом, проиграл у самого финиша, Джордж Пендайс стоял перед входом в
свою квартиру, которую он снял неподалеку от миссис Белью: в ту минуту,
когда он вкладывал ключ в замочную скважину, кто-то, подойдя сзади быстрым
шагом, спросил:
- Мистер Джордж Пендайс?
Джордж обернулся.
- Что вам угодно?
Человек протянул Джорджу длинный конверт.
- От фирмы Фрост и Таккет.
Джордж распечатал конверт, вынул листок бумаги и прочитал:
"Судейская коллегия, завещания и разводы.
Ходатайство Джэспера Белью..."
Джордж поднял глаза - в них стояло такое непритворное безразличие,
беззлобие, побитость и упрямство, что рассыльный отвел глаза, как будто он
ударил лежачего.
- Благодарю вас. До свидания!
Он захлопнул дверь и прочел бумагу от первого слова до последнего.
Несколько подробностей, и в конце требование о возмещении ущерба; Джордж
улыбнулся.
Если бы он получил эту бумагу три месяца назад, он отнесся бы к ней
по-иному. Три месяца назад он почувствовал бы ярость, что пойман. Первая его
мысль была бы: "Я впутался в эту историю, впутался сам. Никогда не думал,
что может случиться такое. Черт возьми! Надо кого-то повидать, прекратить
все это! Должен быть выход!" У Джорджа было скудное воображение. Мысли его
завертелись бы по этому кругу, и он сразу принялся бы действовать. Но то
было три месяца назад, а теперь...
Он закурил папиросу и сел на диван. В его сердце была странная надежда,
нечто вроде неожиданной радости на похоронах. Он может сейчас же пойти к
нему него есть предлог... Не надо будет сидеть дома и ждать... ждать...
ждать, вдруг ей вздумается прийти.
Он встал, выпил рюмку виски, снова сел на диван.
"Если она не придет до восьми, - подумал он, - я зайду к ней".
Напротив дивана было большое зеркало, и Джордж отвернулся к стене,
чтобы не видеть своего лица. На нем была мрачная решительность, как будто он
хотел сказать: "Я покажу им всем, что рано еще считать меня побитым!"
Услыхав звяканье ключа, Джордж соскочил с дивана, и лицо его закрыла
привычная маска. Она вошла, как обычно, скинула мантилью и осталась стоять
перед ним с обнаженными плечами. Глядя на нее, Джордж попытался понять,
знает она или нет.
- Я решила, что лучше всего приехать, - сказала она. - Вижу, и ты
получил этот очаровательный сюрприз.
Джордж кивнул. Минуту оба молчали.
- Это довольно забавно, но мне жаль тебя, Джордж.
Джордж тоже улыбнулся, но улыбка вышла кривая.
- Я сделаю все, что могу.
Миссис Белью подошла совсем близко к нему.
- Я читала о кемтонских скачках. Какое невезение! Ты, верно, много
проиграл. Бедный мой! Беда никогда не приходит одна.
Джордж опустил глаза.
- Это не страшно. Была бы ты со мной.
Ее руки обвили его шею, но они были холодны, как мрамор; он заглянул ей
в глаза и прочел в них насмешку и жалость.
Их кэб, выехав на широкую улицу, влился в поток, мчавшийся к центру,
мимо Хайд-парка, где зазеленевшие ветви взметывались на ветру, как юбки
балерин, мимо Клуба стоиков, мимо других клубов, гремя, звеня, чуть не
сталкиваясь, обгоняя омнибусы, такие уютные, неповоротливые, с двумя рядами
пассажиров, чинно сидящих друг против друга в тусклом свете фонаря.
В ресторане Блэфарда высокий смуглый молодой официант почтительно
подхватил ее мантилью, маленький лакей улыбнулся своими страдальческими
глазами. Тот же красноватый отблеск упал на ее руки и плечи, желтые и
зеленые цветы так же вызывающе топорщились в голубых вазах. Те же названия в
меню. Тот же взгляд праздного любопытства, мелькнувший в щели между красными
шторами. То и дело за ужином Джордж украдкой поглядывал на лицо своей
спутницы и диву давался, так было оно беспечно. К тому же последнее время
миссис Белью все чаще бывала мрачна и раздражительна, а сегодня в ней
чувствовалась какая-то отчаянная веселость.
Посетители за соседними столиками - сезон начался, и зал был полон -
поглядывали в их сторону: так заразительно она смеялась, - но Джердж начинал
испытывать нечто похожее на ненависть. Какой бес сидит в этой женщине,
отчего она может смеяться, когда ему так тяжело! Но он не сказал ни слова,
не смел даже взглянуть на нее, чтобы не выдать своих чувств.
"Мы должны объясниться, - думал он, - надо смотреть правде в глаза.
Надо что-то делать, а она сидит тут и хохочет, и все оглядываются на нас".
Делать? Что делать, когда почва уходит из-под ног?
Соседние столики пустели один за другим.
- Джордж, поедем куда-нибудь, где можно будет танцевать.
Джордж удивленно поднял брови.
- Куда, дорогая? Нам некуда ехать!
- Ну хоть в эту вашу "Богему".
- Тебе неприлично показываться в подобном месте.
- Почему? Кому какое дело, куда мы ездим, что делаем!
- Мне до этого дело!
- Ах, мой друг, ты жив только наполовину.
Джордж раздраженно ответил:
- Ты, кажется, принимаешь меня за подлеца!
А в душе ни капли злобы, только страх потерять ее.
- Хорошо, едем тогда в Ист-Энд. Ну, давай сделаем что-нибудь такое, что
не принято.
Они взяли извозчика и отправились в Ист-Энд. И он и она еще ни разу не
были в этой неведомой земле.
- Запахни мантилью, дорогая, здесь это покажется странным.
Миссис Белью рассмеялась.
- В шестьдесят лет ты будешь вылитый отец.
И еще больше распахнула мантилью. Вокруг шарманки на углу улицы плясали
девочки в ярких платьях. Миссис Белью приказала извозчику остановиться.
- Хочу посмотреть на этих детей.
- Не ставь нас в глупое положение.
Миссис Белью приоткрыла дверцу кэба.
- Пожалуй, я пойду плясать с ними!
- Ты сошла с ума! - воскликнул Джордж. - Сиди спокойно!
Он протянул руку и загородил ей путь. Прохожие с интересом смотрели на
происходящее. Уже начинала собираться толпа.
- Пошел! - крикнул Джордж.
Кое-кто из зевак засмеялся, извозчик стегнул лошадь, кэб покатил.
Пробило двенадцать, когда кэб остановился у старой церкви на набережной
Челси; за последний час не было сказано ни слова.
Весь этот час Джордж думал:
"И ради этой женщины я пожертвовал всем. Это женщина, к которой я буду
привязан на всю жизнь. Мне с ней не порвать!.. Если бы только я мог
расстаться с ней! Но я жить без нее не могу. Мука, когда она со мной, еще
большая мука, когда ее нет. Одному богу ведомо, чем все это кончится".
Он нашел в темноте ее руку: безучастная и холодная, как из мрамора.
Глянул ей в лицо и ничего не прочел в ее зеленоватых глазах, блестевших в
темноте, как глаза кошки.
Кэб отъехал, они стояли, освещенные уличным фонарем, глядя друг на
друга. Джордж думал: "Я сейчас расстанусь с ней, а что же дальше?"
Она вынула ключ, вложила его в скважину и обернулась. На этой пустой,
тихой улице, где ветер посвистывал и подвывал, огибая углы домов, и
раскачивались огни фонарей, ее лицо, ее фигура были неподвижны,
непроницаемы, как у сфинкса. Только в глазах, устремленных на него, играла
жизнь.
- Спокойной ночи! - наконец прошептал он.
Она поманила его.
- Сегодня я твоя, Джордж! - сказала она
ГЛАВА IV
ГОЛОВА МИСТЕРА ПЕНДАЙСА
Голова мистера Пендайса, если смотреть на нее сзади, когда мистер
Пендайс сидит за своим бюро в библиотеке - там обычно он проводит утра с
половины десятого до одиннадцати, а то и до двенадцати, - проливала немалый
свет на его характер и на характер класса, к которому он принадлежал.
Это был английский тип головы. Почти национальный. С выпуклым затылком,
круто спускающимся к шее, суженная в висках и скулах, с выдающимся
подбородком - линия, проведенная от наиболее выступающей точки затылка к
подбородку, оказалась бы чересчур длинной. Внимательный наблюдатель заключил
бы, что излишняя вытянутость этого черепа указывает на характер решительный,
склонный к действиям; а его суженность - на своенравие, доходящее порой до
тупого упрямства; тонкая жилистая шея, поросшая редкими волосами, и умные
уши усиливали это впечатление. Когда вы видели это лицо с сухим румянцем,
которому ветры и непогода добавили желтизны, а солнце смуглости, коротко
подстриженные волосы, серые недовольные глаза, сомнения не оставалось: перед
вами англичанин, землевладелец и, вопреки мнению мистера Пендайса о самом
себе, индивидуалист. Его голова более всего напоминала адмиралтейскую башню
в Дувре - это страннее, длинное сооружение с закруглением на конце, которое
смущает своим видом впервые вступившего на английские берега чужестранца,
изумляет его и поражает страхом.
Он сидел за своим бюро недвижно, слегка нагнувшись над бумагами, с
видом человека, не отличающегося быстротой соображения; время от времени он
откладывал перо, чтобы справиться в календаре, лежащем по левую руку, или
заглянуть в один из документов, заполняющих многочисленные отделения бюро.
Поодаль лежала раскрытая старая подшивка "Пэнча"; мистер Пендайс, будучи
землевладельцем, знал этот журнал, как свои пять пальцев.
В минуты отдыха лучшим развлечением для него были эти иллюстрированные
страницы, и, дойдя до изображения Джона Буля, он всякий раз говорил себе:
"Надо же было изобразить англичанина таким толстяком!"
Как будто художник нанес ему смертельную обиду, изобразив
представителем английской нации не его тип, а тот, который теперь быстро
выходил из моды. Мистер Бартер, слыша подобные рассуждения из уст мистера
Пендайса, всякий раз решительно протестовал, ибо сам был крепкого сложения,
полноват и продолжал полнеть.
Каждый из них, считая себя типичным англичанином, вместе с тем полагал,
что стоит гораздо выше старинного типа англичанина георгианской и ранней
викторианской эпохи, любителя ростбифа и портвейна, пива и верховой езды.
Они были светскими людьми, шли в ногу с веком, аристократическая школа и
Оксфорд научили их хорошим манерам, знанию людей и умению вести дела,
привили им образ мысли, не нуждавшийся ни в каком усовершенствовании. Оба
они, особенно мистер Пендайс, шесть, семь, а то и все восемь раз в году
посещали столицу, чтобы не закоснеть у себя в глуши. Они редко брали с собой
жен, ибо почти всегда им предстояло много дел: встречи со старыми друзьями,
банкеты с партийными единомышленниками - консерваторами и духовными лицами,
- театр комедии, а для мистера Бартера - Лицеум. Оба состояли членами клуба;
мистер Бартер - покойного, старомодного, где можно сыграть роббер-другой в
вист по маленькой, мистер Пендайс - "Храма незыблемого порядка вещей", как и
подобает человеку, подвергшему анализу все социальные явления и понявшему,
что нет ничего более прочного в этом мире, чем традиция.
Всякий раз, уезжая в Лондон, тот и другой недовольно ворчали, что было
уместно, поскольку жены оставались дома, и возвращались ворча: расшаливалась
печень; но сельская жизнь оказывала свое целительное действие, и к следующей
поездке от недуга не оставалось и следа. Таким образом они счищали с себя
окалину провинциализма.
Спаньель Джон, чья голова была узка и вытянута, как у хозяина, лежал в
тиши кабинета, уткнувшись мордой в лапы, и изнывал от скуки; так что когда
мистер Пендайс кашлянул, он радостно завилял хвостом и, не поворачивая
головы, скосил глаз, блеснув белым полумесяцем.
В глубине узкого, длинного кабинета тикали часы; солнечный свет падал
сквозь узкие, длинные окна на узкие, длинные корешки книг, рядами
теснившихся под стеклом на полках вдоль одной из стен; и вся эта комната,
чуть пахнувшая кожей, удивительно подходила для тех узких и длинных идеалов,
которые доводились здесь мистером Пендайсом до их логического конца, узкого
и длинного.
Впрочем, мистер Пендайс презрительно отмахнулся бы от мысли, что
идеалам, коренившимся в наследственном принципе, может наступить конец.
"Пусть я исполню свой долг, пусть сохраню свое имение, как сохранил мой
отец, и передам его сыну своему по возможности увеличенным", - вот что
иногда он высказывал, о чем постоянно думал и нередко молился. "Большего я
не желаю".
Времена были тяжелые, опасные. Очень возможно, что радикалы придут к
власти, и тогда страна полетит ко всем чертям. Было естественно, что он
молился за незыблемость тех форм жизни, в которые верил, зная только их,
которые были завещаны ему предками, и лучшим воплощением которых были слова
"Хорэс Пендайс". Он был противником! новых идей. И если какая-то новая идея
пыталась вторгнуться в пределы пендайсовского мозга, все население этой
страны поднималось на врага и либо отражало его, либо брало в плен. С
течением времени несчастное существо, чьи вопли и стенания проникали сквозь
тюремные стены, освобождалось из-под стражи исключительно из человеколюбия и
стремления к покою и даже получало некоторые права гражданства, хотя и
оставалось в глазах коренных обитателей "несчастным чужеземцем".
Затем в один прекрасный день чужеземцу по недосмотру позволяли вступить
в брак; или же вдруг у него обнаруживался целый выводок незаконнорожденных
детей. Но уважение к свершившемуся факту, к тому, что уже стало прошлым, не
позволяло им расторгнуть этот брак или вернуть детей в состояние небытия, и
мало-помалу они примирялись с непрошеным потомством. Таковы были процессы,
протекавшие в мозгу мистера Пендайса. В сущности, он походил на спаньеля
Джона, у которого были консервативные наклонности. Увидев что-нибудь
непонятное, мистер Пендайс тоже бросался вперед, загораживая дорогу этому
непонятному, скалил зубы и тявкал; порой ему становилось страшно за мир, что
настанет день, когда Хорэса Пендайса не будет больше, чтобы скалить зубы и
тявкать. Но грустил он редко. У него было мало воображения.
Все утро мистер Пендайс занимался старым, запутанным вопросом о праве
владения Уорстед Скоттоном; эти земли огородил еще его отец, и он с детства
привык считать их неотъемлемой частью Уорстед Скайнеса, Дело было почти
бесспорное, ибо фермеры, озабоченные в момент огораживания ценами на хлеб,
отнеслись к совершившемуся равнодушно и только в последний год, после
которого права сквайра получили бы законную силу, отец нынешнего Пикока
вдруг разломал забор и выпустил на огороженное пастбище свое стадо; и тем
самым все началось сначала. Это случилось в 1865 году, и с тех пор не
прекращались недоразумения, грозившие перейти в судебную тяжбу. Мистер
Пендайс ни на минуту не забывал, что этот несчастный спор возник по вине
Пикоков; ибо свойство его ума было таково, что он не задумывался над
побуждениями других людей; он видел только факты и факты; иное дело,
конечно, если действовал он сам, тогда он даже с некоторой гордостью
говорил: "Я поступил так из принципа". Он никогда не размышлял и не вел
бесед на отвлеченные темы; отчасти потому, что его отец не делал этого,
отчасти потому, что это не поощрялось в школе, но главным образом, конечно,
оттого, что все, не имеющее практической ценности, было ему чуждо.
И он, разумеется, не переставал удивляться неблагодарности своих
арендаторов. Он выполнял свой долг по отношению к ним: мистер Бартер, их
духовный наставник, мог бы засвидетельствовать это; об этом же красноречиво
говорили и хозяйственные книги: средний ежегодный доход был равен тысяче
шестистам фунтам, а чистые убытки (минус расходы на содержание усадьбы
Уорстед Скайнес) равнялись тремстам фунтам.
Что касается дел менее земных: непосещения церкви, случаев
браконьерства, моральной распущенности, - то и тут совесть мистера Пендайса
была чиста: он не забывал своего долга и всячески помогал священнику. Не
далее как в прошлом месяце произошел случай, подтверждающий это: его младший
лесник, прекрасный работник, завел шашни с женой почтальона, и мистер
Пендайс уволил его и приказал освободить домик, который тот у него
арендовал.
Он встал и подошел к висевшему на стене свернутому в трубочку плану
поместья; дернув зеленый шелковый шнур, он принялся сосредоточенно изучать
его, водя по нему пальцем. Спаньель тоже поднялся и неслышно переместился к
ногам хозяина. Мистер Пендайс шагнул к столу и наступил на него. Пес
взвизгнул.
- Черт бы побрал этого пса! - воскликнул мистер Пендайс и тут же
прибавил: - Бедненький ты мой Джон!
Он сел было за стол, но оказалось, что он нашел не то место, и надо
было снова идти к плану. Спаньель Джон, думая, что чем-то провинился перед
хозяином, описав полукруг и виляя хвостом, опять подвинулся к его ногам.
Едва он улегся, отворилась дверь и вошел слуга, неся на серебряном подносе
письмо.
Мистер Пендайс взял письмо, прочел, вернулся к бюро и сказал:
- Ответа не будет.
Он сидел в тиши кабинета, уставив взгляд на листок бумаги, и на лице
его чередовались гнев, тревога, сомнение, растерянность. Он не умел
рассуждать, не высказывая мыслей вслух, и стал тихонько говорить сам с
собой. Спаньель Джон, все еще уверенный, что чем-то прогневал хозяина, лег
совсем близко у хозяйских ног.
Мистер Пендайс никогда глубоко не задумывался о нравственном принципе
своего времени, и тем легче он принимал его.
Ему на протяжении жизни ни разу не представилась возможность совершить
что-нибудь безнравственное, и это еще укрепляло его позиции. В сущности, он
был добродетелен не вследствие своих убеждений и принципов, а по привычке и
традиции.
И вот теперь, вновь и вновь перечитывая полученное письмо, он
чувствовал, как к горлу подступила тошнота. В письме говорилось:
"Сосны, 20 мая.
Милостивый государь,
Не знаю, известно ли Вам, что я начал дело о разводе с женой, назвав в
качестве соответчика Вашего сына. Ни ради него, ни ради Вас, а только ради
миссис Пендайс, единственной женщины в округе, которую я уважаю, я готов
прекратить дело, если Ваш сын даст слово не видеться больше с моей женой.
Пожалуйста, ответьте скорее.
Остаюсь Ваш покорный слуга
Джэспер Белью".
Приятие традиций (а это было в духе мистера Пендайса) порой
оборачивается против честного человека и его душевного спокойствия самым
неприятным образом. В среде Пендайсов исстари повелось смотреть на шалости
молодых людей снисходительно. "Молодость должна перебеситься, - любил
говорить он. - На то и молодые годы!" Такова была его точка зрения. И
неудобство происходило теперь оттого, что надо было с этой точки зрения
взглянуть на случившееся, - неудобство, которое не раз испытывали люди в
прошлом и будут испытывать в будущем. Но поскольку мистер Пендайс не был
философом, то и не видел несообразности между своими принципами и своим
теперешним расстройством. Он чувствовал, что мир его пошатнулся, а он не
принадлежал к людям, покорно переносящим несчастье, он считал, что и другие
должны страдать. Чудовищно, что этот Белью, этот пьяница, отъявленный
негодяй, чуть не задавивший насмерть его, мистера Пендайса, получил право
нарушить спокойствие Уорстед Скайнеса! Какая беспримерная наглость - бросать
подобное обвинение его сыну! Какое бесстыдство! И мистер Пендайс метнулся к
колокольчику, наступив на ухо псу.
- Черт бы побрал этого пса! Бедненький ты мой Джон!
Но спаньель теперь уже твердо знал, что провинился перед хозяином, - он
убрался в дальний угол, чтобы ничего не видеть, и лег, прижав морду к полу.
- Скажите миссис Пендайс, что я ее жду.
Сквайр стоял возле камина: его лицо еще больше вытянулось, шея пошла
красными пятнами, глаза, как у рассерженного лебедя, метали молнии.
Миссис Пендайс нередко призывалась в кабинет мужа, где он говорил ей.
"Я хочу с тобой посоветоваться. Такой-то сделал то-то. А я решил вот что".
Не прошло и нескольких минут, как она была в кабинете. Повинуясь словам
мужа: "Марджори, прочти это", - прочла письмо и устремила на мужа глаза,
полные страдания; в его глазах стоял гнев. Это была катастрофа.
Не каждому дана широта взгляда; не всем открываются далекие прозрачные
потоки, сиреневая дымка вереска, озаренные лунным светом озера, где темными
островами стоит на закате камыш и слышится далекий крик вальдшнепа, не все
могут любоваться с крутых скал темными, как вино, волнами моря в сумерках,
или с горных троп нагромождением вершин, дымя...
