Джон Голсуорси. Усадьба
страница №9
...но. Его ноги в начищенных до блеска черныхбашмаках, в темно-красных крагах, обтягивающих нервные икры, подпрыгивали в
такт аллюру. Фалды сюртука свободно ниспадали по бедрам, на голове серая
шляпа, спина и плечи согнуты, чтобы не так чувствовались толчки. Над белым,
аккуратно повязанным шарфом его худощавое лицо в усах и седых бакенбардах
было уныло и задумчиво, в глазах притаилась тревога. Лошадь, чистокровная
гнедая кобыла, шла ленивой иноходью, вытянув морду и взмахивая коротким
хвостом. Так, в этот солнечный июньский день, по затененному листвой
проселку они втроем подвигались в сторону Уорстед Скоттона...
Во вторник, в тот день, когда миссис Пендайс noкинула усадьбу, сквайр
вернулся домой позже, чем обычно, ибо полагал, что некоторая холодность с
его стороны будет только полезна.
Первый час по прочтении письма жены прошел, как одна минута, в гневе и
растерянности и кончился взрывом ярости и телеграммой генералу Пендайсу.
Телеграмму на почту он понес сам и, возвращаясь из деревни, шел, низко
опустив голову: он испытывал стыд - мучительное и странное чувство,
незнакомое ему до сих пор что-то вроде страха перед людьми. Мистер Пендайс
предпочел бы путь, скрытый от посторонних глаз, но такого не было, к усадьбе
вели только проезжая дорога и тропинка через выгон, мимо кладбища. У
перелаза стоял старик арендатор, и сквайр пошел на него, опустив голову, как
бык идет на изгородь. Он хотел было пройти мимо, не сказав ни слова, но
между ним и этим старым, отжившим свое фермером существовала связь,
выкованная столетиями. Нет, даже под угрозой смерти мистер Пендайс не мог бы
пройти мимо, не сказав слова приветствия, не кивнув дружески тому, чьи отцы
трудились для его отцов, ели хлеб его отцов и умирали вместе с его отцами.
- Здравствуйте, сквайр. Погода-то, а! Только косить!
Голос был скрипучий и дрожащий. "Это мой сквайр, - слышалось в нем, - а
там пусть он будет какой угодно!"
Рука мистера Пендайса потянулась к шляпе.
- Добрый вечер, Хермон. Да, прекрасная погода для сенокоса! Миссис
Пендайс уехала в Лондон. Вот мы и холостяки с тобой!
И он пошел дальше.
Только отойдя на значительное расстояние, мистер Пендайс понял, почему
он сказал это. Просто потому, что он сам должен был всем рассказать об ее
отъезде, - тогда никто не будет удивляться.
Он заторопился домой, чтобы успеть переодеться к обеду и показать
домашним, что ничего особенного не произошло. Семь блюд подавались за
обедом, пусть хоть небо обрушилось бы, но поел он немного, а кларету выпил
больше, чем всегда. Потом прошел к себе в кабинет и при смешанном свете
сумерек и лампы еще раз перечитал письмо жены. Всякая новая мысль нескоро
проникала в узкую и длинную голову мистера Пендайса - он в этом походил на
своего спаньеля Джона.
Она была помешана на Джордже и сама не понимала, что делает, так что
должна скоро образумиться. Он ни в коем случае не станет делать первого
шага. Ведь это значит признать, что он, Хорэс Пендайс, зашел слишком далеко,
что он, Хорэс Пендайс, не прав. Это было не в его привычках, а меняться он
не собирался. Раз им нравится упорствовать, пусть пеняют на себя и живут,
как хотят.
Сидя в тиши кабинета при свете лампы под зеленым абажуром,
становившимся ярче по мере того, как сумерки сгущались, он тоскливо думал о
прошлом. И, словно назло, видел только приятные картины и прекрасные образы.
Он пытался думать о ней с ненавистью, рисовать ее самыми черными красками,
но с упрямством, которое родилось вместе с ним и вместе с ним сойдет в
могилу, он видел ее воплощением нежности и кротости. Он чувствовал тонкий
аромат ее духов, слышал шелест ее шелковых юбок, звук ее голоса, кротко
спрашивающего: "Да, милый?" - как будто ей не было скучно слушать его. Он
вспоминал, как тридцать четыре года назад привез ее первый раз в Уорстед
Скайнес; его старая няня еще сказала тогда: "Голубка, кроткая и нежная, как
роза, но настоящая леди до кончиков пальцев!"
Он видел ее в тот день, когда родился Джордж; ее лицо было прозрачным и
белым, как воск, глаза расширились, и слабая улыбка замерла на губах. Снова
я снова представлялся его взору ее образ, и она ни разу не показалась ему
увядшей, состарившейся женщиной, у которой все в прошлом. Теперь, когда он
потерял ее, он в первый раз ясно осознал, что она и в самом деле не
состарилась, что она по-прежнему "голубка, робкая и нежная, как роза, но
настоящая леди до кончиков пальцев". И эта мысль была ему невыносимой, он
чувствовал себя несчастным и одиноким в своем кабинете, где окна были
распахнуты настежь, а вокруг лампы плясали серые мотыльки, и спаньель Джон
спал у него на ноге.
Взяв свечу, он пошел в спальню. Дверь к прислуге была заперта. И на
этой половине дома единственным пятном света была свеча в его руке,
единственным звуком - его шаги. Он медленно поднялся наверх, как поднимался
тысячу раз и как не поднимался ни разу, а за ним тенью брел спаньель Джон.
Но Она, читающая в сердцах и всех людей и всех собак, Праматерь всего
живого, к которой все живое возвращается, как в родной дом, наблюдала за.
ним", и как только они улеглись: один - в свою опустевшую постель, другой -
на голубую подстилку у двери, - она смежила их веки сном.
Наступил новый день - среда, а вместе с ним и дневные заботы. Тех, кто
имеет обыкновение заглядывать в окна Клуба стоиков, преследует мысль о
праздности, в которой проводит свои дни класс землевладельцев. Они теряют
сон и из зависти не дают покоя языку, потому что ведь и сами они страстно
мечтают о праздной жизни. Но хотя у нас, в стране туманов, любят иллюзии,
ибо они позволяют думать дурно о ближнем и тем тешить себя, все же слово
"праздный" здесь абсолютно неуместно.
Многочисленными и тяжкими заботами был обременен сквайр Уорстед
Скайнеса. Надо было пойти в конюшню и решить, прижигать ли ногу Бельдейма
или продать этого нового гнедого жеребца, оказавшегося тихоходом, после чего
оставался неприятный вопрос: у кого покупать овес - у Бруггана или у Бэла? И
его тоже надо было обсудить с Бенсоном, который походил в своей фланелевой
блузе, подпоясанной кожаным ремнем, на толстого мальчишку в седых бачках.
Потом с глубочайшим вниманием заняться у себя в кабинете счетами и другими
деловыми бумагами, чтобы, боже упаси, не переплатить кому-нибудь или
недоплатить. После этого порядочная прогулка до жилища лесничего Джервиса;
надо было осведомиться о самочувствии новой венгерской птички, а также
обсудить важный вопрос: как помешать фазанам, которых сквайр выкармливал у
себя, улетать в рощи его приятеля лорда Куорримена, что не раз случалось во
время последней охоты. Этот вопрос отнял немало времени; Джервис был так
раздосадован и взволнован, что шесть раз повторил одно и то же: "Уж вы как
хотите, мистер Пендайс, а по-моему, столько дичи терять нельзя!" На что
мистер Пендайс отвечал: "Конечно, нет, Джервис. Но что же вы посоветуете?" И
еще одна труднейшая задача: как сделать, чтобы множество фазанов и множество
лисиц жило в мирном соседстве? Задача, обсуждавшаяся весьма оживленно, ибо,
как говаривал сквайр, "Джервис любит лис", а он, сквайр, любил, чтобы в его
рощах водилась дичь.
Затем мистер Пендайс шел завтракать, но почти ничего не ел, чтобы не
потерять закалки, и снова отправлялся на лошади или пешком на ферму, в поле,
если там требовалось его присутствие. И весь длинный день он только и видел,
что ребра волов, ботву от брюквы, стены, изгороди, заборы.
Затем назад домой, где его ждали чай и свежий номер "Таймса", пока еще
только наспех просмотренный. Теперь наконец можно было прочитать сообщения о
действиях парламента, которые пусть и отдаленно, но угрожали существующему
порядку вещей, если, конечно, не имелся в виду налог на пшеницу, столь
необходимый для процветания Уорстед Скайнеса. Иногда к нему, как к мировому
судье, приводили бродяг, ион говорил только: "Покажите руки, любезный!" И
если ладони не носили следов честного труда, бродягу прямиком отправляли в
тюрьму. Если же таковые обнаруживались, то мистер Пендайс бывал озадачен и,
прохаживаясь взад и вперед, искренне старался понять, в чем же заключается
его долг по отношению к таким людям. А бывали дни, когда приходилось
заседать в суде и разбирать всякие беззакония, воздавая каждому по заслуг
гам, в зависимости от совершенного преступления: самым тяжким считалось
браконьерство, самым безобидным - нанесение побоев жене, ибо хотя мистер
Пендайс и был вполне гуманным человеком, но в силу существующей традиции не
считал эту забаву настоящим преступлением, во всяком случае в деревне.
Разумеется, молодой и получивший специальное образование ум все эти
дела решил бы в мгновение ока, но это шло бы вразрез с обычаями, нанесло бы
удар непоколебимой уверенности сквайра, что он исполняет свой долг, и дало
бы пищу злым языкам, осуждающим праздность. И хотя все его дневные труды
служили прямо или косвенно его же благу, он ведь всего лишь думал о пользе
отечества и отстаивал право каждого англичанина быть провинциалом.
Но в эту среду мистер Пендайс не испытывал радости от сознания
исполняемого долга. Быть одному, быть потерянным в этом хозяйстве, совсем
одному, когда нет рядом никого, кто бы спросил, чем он сегодня занят, кому
бы можно было рассказать о ноге Бельдейма, о том, что Пикок требует новых
ворот, было свыше его сил. Он вызвал бы домой дочерей, но не знал, что им
сказать. Джералд был в Гибралтаре, Джордж... Джордж больше не был ему сыном!
А гордость не позволяла написать той, что покинула его на милость
одиночества и стыда. Ибо где-то в глубине души мистера Пендайса таился
придавленный упрямым гневом стыд: ему было стыдно, что он должен прятаться
от соседей, чтобы не услыхать вопроса, на который он, движимый гордостью и
боязнью за свое доброе имя, мог ответить только ложью; ему было стыдно
больше не чувствовать себя хозяином в доме, тем более стыдно, что об этом
могли узнать другие. Разумеется, он не сознавал этого стыда, поскольку не
умел отдавать себе отчета в своих душевных движениях. Он всегда чувствовал и
мыслил конкретно. Так, например, оторвав взгляд от тарелки за завтраком и
увидев, что кофе разливает Бестер, а не Марджори, он подумал: "Дворецкий,
наверное, обо всем догадывается!" И рассердился оттого, что приходилось так
думать. Завидев на аллее фигуру Бартера, он подумал: "Черт возьми, о чем я
буду с ним разговаривать!" - и поспешил украдкой ускользнуть из дому,
вознегодовав, что ему приходится так поступать. Встретив в шотландском саду
Джекмена, опрыскивающего деревья, сказал ему: "Миссис Пендайс уехала в
Лондон" - и быстро ушел, сердясь, что какая-то непонятная сила заставила его
произносить эти слова.
Так прошел этот долгий, унылый день. Был только один светлый миг,
принесший ему облегчение, когда он вычеркивал из черновика своего завещания
имя сына. Вот что он вставил на место вычеркнутого:
"Ввиду того, что мой старший сын Джордж Пендайс поведением, недостойным
джентльмена и Пендайса, заслужил мое неодобрение, и ввиду того, что я, к
сожалению, не могу лишить его права унаследовать наше поместье, я в силу
всего вышеизложенного лишаю Джорджа Пендайса его доли во всем остальном
принадлежащем мне имуществе, как движимом, так и недвижимом, считая, что это
мой долг перед семьей и государством. Я заявляю об этом спокойно, не под
влиянием гнева".
Ибо весь тот гнев, который он должен был питать к жене и которого не
питал, потому что тосковал без нее, усугубил его гнев против сына.
С вечерней почтой пришло письмо от генерала Пендайса. Дрожащими руками,
такими же, как рука, написавшая это письмо, он распечатал его и прочитал:
"Клуб армии и флота.
Дорогой Хорэс!
Что это тебе пришло в голову посылать мне такую телеграмму?! Я бросил
завтрак и помчался к Марджори. И что же? Она, оказывается, прекрасно себя
чувствует! Если бы она была больна, тогда другое дело. А то ведь ничего
похожего. Занята нарядами и тому подобным. И еще решила, пожалуй, что я
совсем с ума спятил, явившись к ней ни свет ни заря. Не привыкай,
пожалуйста, посылать телеграммы. Телеграмма, так я по крайней мере до сих
пор считал, посылается лишь в случае крайней необходимости. В гостинице я
встретил Джорджа, который мчался куда-то сломя голову. Больше писать не
могу, меня ждет обед.
Твой любящий брат
Чарлз Пендайс".
Она прекрасно себя чувствует! Она виделась с Джорджем! Сердце сквайра
ожесточилось, и он пошел спать.
Среда кончилась.
А в четверг днем гнедая кобыла несла по проселку мистера Пендайса, и за
ними, на приличном расстоянии, поспевал спаньель Джон. Миновали Сосны, где
жил Белью, и дорога, повернув вправо, побежала вверх в сторону Уорстед
Скоттона. И вместе с мистером Пендайсом на холм взбирался виновник всего
случившегося, неотступно следовавший в эти дни за сквайром: узкоплечий,
высокий призрак с горящими маленькими глазками, рыжие усы коротко
пострижены, худые, кривые ноги. Черное пятно на той безукоризненной системе,
которую мистер Пендайс боготворил, позорный, столб, к которому пригвоздили
его наследственный принцип, бич божий, хуже Аттилы, дьявольская карикатура
на то, каким должен быть сельский помещик с его пристрастием к охоте, к
свежему воздуху, с его крепкой волей и смелостью, с его умением поставить на
своем, умением пить, как подобает мужчине, с его вышедшим уже из моды
рыцарским благородством. Да, отвратительное пугало, а не человек,
привидение, мчащееся за сворой гончих; негодяй - в доброе старое время
нашелся бы кто-нибудь, кто подстрелил бы его; пьяница, бледный дьявол,
который презирал его, мистера Пендайса, и которого мистер Пендайс ненавидел,
но почему-то презирать не мог. "Всегда найдется один такой на свору!" Черная
овца в сословии Пендайсов. Post equitem sedet Gaspar Belleu {"На лошади
сзади сидел Джэспер Белью." (лат.) - Перефразировка вошедшей в поговорку
строчки из оды Горация: "Позади всадника сидела черная забота".}. Сквайр
добрался до верхушки холма, и перед ним как на ладони открылся Уорстед
Скоттон. Это был песчаный пустырь, поросший ракитником, дроком и вереском.
Кое-где торчали шотландские ели. Земля не имела никакой ценности, но он
страстно хотел быть ее владельцем, как только ребенок может хотеть отданную
другому половину его яблока. Его удручал вид этой земли - она была его и не
его, как жена, которая есть и которой нет - точно Судьба решила позабавиться
его несчастьем. Он страдал оттого, что образ поместья, который он носил в
своем воображении, был с изъяном, ибо для него, как и для всех людей, то,
что он любил и чем владел, имело определенную форму. Как только Уорстед
Скайнес приходил ему на ум - а это случалось постоянно, - перед ним возникал
конкретный образ, описать который, однако, невозможно. Но каким бы этот
образ ни являлся ему, в нем всегда было нечто, омрачавшее душу мистера
Пендайса, и это нечто был Уорстед Скоттон. По правде говоря, мистер Пендайс
не имел ни малейшего представления, какую пользу можно извлечь из этого
пустыря. Но он твердо верил, что его фермеры заняли в этой истории позицию
собаки на сене, а этого он стерпеть не мог. За два последних года никто ни
разу не выпускал на эту бесплодную землю? скотину. Только три древних осла
дотягивали на ее скудных кормах свои дни. Вязанки хвороста, охапка сухого
папоротника да немного торфу - вот и все богатства, какими пользовались
эгоистичные крестьяне. Но дело даже не в них - с ними еще можно было
договориться. Все дело в этом Пикоке, которого ничем! не уломать, только
потому, что именно его поле граничило с Уорстед Скоттоном и именно его отец
и дед оказались людьми вздорными. Мистер Пендайс направил лошадь вдоль
изгороди, которую поставил его отец, и доехал до того места, где изгородь
была разломана отцом Пикока. И здесь по воле случая - как нередко бывало в
истории - он нос к носу столкнулся с самим Пикоком, как будто Пикок нарочно
ожидал здесь сквайра. Кобыла мистера Пендайса остановилась сама, спаньель
Джон лег на траву на почтительном расстоянии и принялся думать (так шумно,
что хозяин отлично его слышал, несмотря на разделявшие их ярды), время от
времени тяжело вздыхая.
Пикок стоял, засунув руки в карманы штанов. На голове у него была
старая соломенная шляпа, маленькие глазки смотрели в землю; его лошадь,
привязанная к тому, что оставил от изгороди его отец, тоже смотрела в землю
- она пощипывала траву. Образ мистера Пендайса, отстаивавшего от огня его
конюшню, не давал Пикоку покоя. Он чувствовал, что с каждым днем этот образ
тускнеет и, может быть, однажды растает совсем. Он чувствовал, что старая,
освещенная неприязнь, завещанная ему его отцами, уже глухо шевелится в нем.
И вот он пришел сюда проверить, что останется у него от чувства
благодарности при виде этой разломанной изгороди. Когда перед ним вдруг
возник сквайр, глаза его забегали, как у свиньи, получившей неожиданно удар
сзади. Точно само Провидение, знающее все обо всем и обо всех, привело сюда
в эту минуту мистера Пендайса.
- Здравствуйте, сквайр. Сушь какая, а! Дождя надо. Если дождей не
будет, я останусь без сена.
Мистер Пендайс отвечал:
- Здравствуйте, Пикок. А по-моему, на ваши луга любо глядеть!
И оба отвели глаза в сторону: как-то неловко было смотреть друг на
друга.
После некоторого молчания Пикок сказал:
- Как с моими воротами, сквайр? - Но в его голосе не было твердости,
ибо благодарность в нем еще не угасла.
Сквайр желчно взглянул направо и налево, на пустое место, где прежде
стояла изгородь, и вдруг его осенило: "Предположим, я поставлю ему новые
ворота, согласится ли он... согласится ли он, чтобы я огородил Уорстед
Скоттон?"
Он посмотрел на квадратную, обросшую бородой физиономию Пикока и
отдался на волю того инстинкта, который был так зло охарактеризован мистером
Парамором.
- А чем вам не нравятся ваши ворота, Пикок?
Пикок взглянул сквайру прямо в глаза и ответил уже твердым голосом, в
котором слышалось грубоватое добродушие.
- Да как же, одна половина совсем сгнила. - И он с облегчением
вздохнул, почувствовав, что от благодарности в его душе не осталось и следа.
- А мне помнится, что ваши ворота покрепче моих. Эй, Джон! - И,
пришпорив кобылу, мистер Пендайс поехал было прочь, но тут же вернулся.
- Как здоровье миссис Пикок? А миссис Пендайс уехала в Лондон.
Коснувшись рукой шляпы и не дождавшись ответа Пикока, мистер Пендайс
ускакал. Он проехал мимо фермы Пикока и через приусадебный луг выбрался к
крикетному полю, устроенному на его земле. Матч-реванш с командой Колдингэма
был в разгаре, и сквайр попридержал лошадь, чтобы посмотреть на игру. Через
поле в его сторону не спеша подвигалась высокая фигура. Это был Джефри
Уинлоу. Мистер Пендайс сделал над собой усилие и остался на месте.
- Мы вас побьем, сквайр! Как поживает миссис Пендайс? Передайте ей
привет от моей жены.
Озаренное солнцем лицо сквайра покраснело, но не только от жарких
лучей.
- Спасибо, - ответил он, - миссис Пендайс хорошо себя чувствует. Она
сейчас в Лондоне.
- А вы туда собираетесь в этом году?
Взгляд сквайра скрестился с ленивым взглядом Джефри Уинлоу.
- Нет, пока не собираюсь, - проговорил он медленно.
Высокородный Уинлоу вернулся на свое место.
- Мы в одну секунду вышибли беднягу Бартера, - сказал он через плечо.
Сквайр увидел, что откуда-то сбоку к нему приближается и сам мистер
Бартер.
- Нет, вы поглядите вон на того левшу, - сказал священник сердито. - Он
играл не по правилам. Этот Лок - такой же судья, как...
Он замолчал: его вниманием снова завладела игра.
Сквайр, возвышавшийся на своей кобыле как изваяние, ничего не ответил.
Вдруг в горле у него что-то булькнуло.
- Как ваша жена? - спросил он. - Миссис Пендайс собиралась навестить
ее. Но, знаете ли, она сейчас в Лондоне.
Священник следил за игрой и, не поворачивая головы, ответил:
- Моя жена? Прекрасно! Ах, еще один! Нет, Уинлоу, это уже никуда не
годится!
Послышался приятный голос высокородного Уинлоу:
- Будьте добры, не отвлекайте игроков.
Сквайр дернул поводья и поскакал дальше, а спаньель Джон, ждавший на
почтительном расстоянии, затрусил следом, высунув язык.
Сквайр выехал сквозь ворота на аллею, ведущую к усадьбе, вдоль которой
по обеим сторонам тянулись заросли, и спаньель Джон, чуя справа и слева
дичь, без устали вертел носом и хвостом. Здесь царила прохлада. Июньская
листва образовала над головой шатер, который прорезала голубая полоса неба.
Среди дубов, буков и вязов там и сям виднелись сиявшие белизной березы,
точно взятые в плен более мощными деревьями, толпившимися в восхищении
вокруг своих пленниц и боявшимися теперь, как бы эти феи леса не вырвались
на свободу. Они знали, эти мощные деревья, что если березы исчезнут, то лес
потеряет свою красу, свое достоинство и перестанет быть лесом.
Мистер Пендайс спешился, привязал лошадь к дереву и сел под одну из
берез на поваленный ствол вяза. Спаньель Джон тоже сел и уставился преданным
взглядом на своего хозяина. Так они сидели оба и думали, но думали они о
разном.
Под этой самой березой Хорэс Пендайс целовал Марджори, когда привез ее
в первый раз в Уорстед Скайнес. И хотя он не видел никакого сходства между
ней и этой березой (это пристало бы только какому-нибудь
бездельнику-мечтателю), он вспоминал сейчас тот давно отошедший в прошлое
полдень. Но спаньель Джон не думал об этом полдне, память отказала ему: ведь
он родился спустя двадцать восемь лет после того дня.
Мистер Пендайс долго сидел так в обществе своего спаньеля и своей
лошади, и время от времени, как верная звездочка, поглядывал на него
блестящий собачий глаз. Солнце, тоже блестевшее ярко, вызолотило стволы
березы. В кустах закопошились птицы и зверушки, встречая вечер. Кролики,
метнув удивленный взгляд на спаньеля Джона, стремительно исчезали в траве.
Они знали, что у человека, если с ним лошадь, не бывает ружья, но поверить в
добрые намерения этого черного, мохнатого существа, чей нос вздрагивал,
.едва они приближались, они никак не могли. Заплясали в воздухе комары, и с
их появлением все звуки, запахи, краски стали звуками, запахами, красками
вечера. И на сердце сквайра тоже опустился вечер.
Медленно, с трудом он поднялся с бревна, сел на лошадь и поехал домой.
И дома будет одиноко, но там все-таки легче, чем в лесу, где пляшут в
воздухе комары, где шуршит, движется, гомонит всякая тварь, и длинные тени,
и солнечный луч скользят по стволам деревьев, и все равнодушно к своему
владыке - человеку.
Был уже восьмой час, когда он вошел к себе в кабинет. У окна стояла
какая-то дама, и мистер Пендайс сказал:
- Прошу прощения.
Дама обернулась; это была его жена. Сквайр издал странный всхлипывающий
звук и остался стоять молча, закрыв лицо руками.
ГЛАВА VIII
ОСТРЫЙ ПРИСТУП... "ПЕНДАЙСИЦИТА"
Миссис Пендайс была совсем без сил, когда возвращалась из Челси. Она
пережила часы сильнейшего душевного волнения и с утра ничего не ела.
Настроение человека переменчиво, как цвет закатного неба, как игра
тонов в перламутре; сотканное из тысячи нитей, подобно рисунку ковра,
непостоянное, как апрельский день, оно, однако, имеет собственный неуловимый
ритм, с которого никогда не сбивается.
Всего одна чашка чаю по пути домой, и миссис Пендайс обрела душевную
бодрость. Все происшедшее показалось ей бурей в стакане воды. Как будто
кто-то, знающий, каким глупым может быть человек, сыграл фантазию на тему
глупости. Но эта приподнятость прошла, как только миссис Пендайс подумала о
том, что делать дальше.
Она дошла до гостиницы, так и не приняв никакого решения. Зашла в
читальню написать к Грегори, и пока обдумывала, что писать, ею овладело
сильнейшее искушение сказать ему много язвительных слов за то, что он, не
видя людей такими, какие они есть, обрушил на них все эти несчастья. Но она
не умела говорить язвительных слов, а те, что приходили ей в голову, были
недостаточно деликатны, и в конце концов она отбросила эту мысль. Отправив
письмо, она почувствовала некоторое облегчение. И вдруг подумала, что если
начнет укладываться сейчас же, то поспеет на шестичасовой поезд в Уорстед
Скайнес.
Как при уходе из дому, так и сейчас, возвращаясь домой, она
инстинктивно вела себя так, чтобы избежать ненужных страданий и шума.
Старенькая пролетка, пропахшая конюшней, любовно везла ее в усадьбу.
Старый извозчик с бритым, веселым лицом, в котором было что-то птичье, гнал
свою лошаденку вовсю, он ничего не знал, но понимал, что два с половиной дня
отсутствия - срок для нее немалый. У ворот усадьбы сидел дряхлый скай-терьер
Рой; при виде его миссис Пендайс затрепетала, как будто только сейчас
поняла, что возвращается домой.
Ее дом! Узкая, длинная, прямая аллея, туманы и покой, косые дожди и
горячее яркое полуденное солнце, запах дыма, скошенной травы, аромат ее
цветов; голос сквайра, сухой треск газонокосилки, лай собак, отдаленный звук
молотьбы; вокресные шумы: колокольный звон и крики грачей, голос мистера
Бартера, читающего молитву; и даже особый вкус кушаний! Звуки, запахи,
прикосновение ветра к щекам - все это, казалось ей, существовало с
незапамятных времен и будет существовать до скончания века.
Она то бледнела, то краснела и не испытывала сейчас ничего: ни радости,
ни грусти - волной накатилась на нее вся ее прежняя жизнь. Никуда не заходя,
она пошла прямо в кабинет мистера Пендайса и стала ждать его возвращения.
Когда же услыхала она тот всхлипывающий звук, сердце у нее забилось чаще, а
старый Рой и спаньель Джон тем временем тихонько ворчали друг на друга.
- Джон, - позвала она, - ты рад меня видеть, милый?
Спаньель Джон, не двинувшись с места, заколотил хвостом по ногам
хозяина.
Сквайр наконец поднял голову.
- Ну как ты, Марджори? - только и сказал он.
И ее вдруг поразило, что он выглядел постаревшим и усталым.
Зазвучал гонг к обеду, и, словно привлеченная его монотонными ударами,
через узкое окно влетела ласточка и закружила по комнате. Миссис Пендайс
следила за ней.
Сквайр вдруг шагнул к жене и взял ее за руку.
- Не уезжай больше от меня, Марджори! - сказал он и, наклонившись,
поцеловал ее руку,
Это было так не похоже на Хорэса Пендайса, что она вспыхнула, как
девочка. В ее глазах, устремленных поверх его седых, коротко постриженных
волос, светилась благодарность за то, что он не стал упрекать ее, и за его
ласку.
- Я привезла новости Хорэс. Миссис Белью порвала с Джорджем!
Сквайр отпустил ее руку.
- Давно пора, - сказал он. - Джордж, верно, не хотел согласиться с
отставкой. Он ведь упрям, как осел.
- Состояние его было ужасно.
Мистер Пендайс спросил, поморщась:
- Что? Что такое?
- Он был в отчаянии.
- В отчаянии? - переспросил сквайр испуганно и сердито.
Миссис Пендайс продолжала:
- На него было страшно смотреть. Я была у него сегодня...
Сквайр прервал ее:
- Он здоров?
- Это не болезнь, Хорэс. Разве ты не понимаешь? Я боялась, что он
решится на какой-нибудь отчаянный шаг. Он был так... несчастен.
Сквайр принялся ходить из угла в угол.
- А сейчас... нет опасности?
Внезапно миссис Пендайс в изнеможении опустилась на ближайший стул.
- Нет, - произнесла она с трудом, - мне кажется, нет.
- Кажется? Ты не уверена в этом? Он... Тебе плохо, Марджори?
Миссис Пендайс, закрыв глаза, проговорила:
- Уже лучше, дорогой!
Мистер Пендайс подошел к ней, а поскольку ей сейчас больше всего
требовался воздух и покой, то он принялся всячески теребить ее. А миссис
Пендайс, которой надо было только одно, чтобы ее не трогали, не сердилась на
мужа: ведь иначе он не мог. Несмотря на все его усилия, приступ слабости
миновал, миссис Пендайс взяла мужа за руку и благодарно пожала ее.
- Что нам делать теперь, Хорэс?
- Что делать? - воскликнул сквайр. - Милостивый боже! А я почем знаю,
что делать? Ты... в таком состоянии... и все из-за этого проклятого Белью и
его жены! Знаю только, что сейчас тебе надо поесть.
Сказав это, он обнял жену за талию, и, поддерживая, повел ее к ней в
комнату.
За обедом они говорили мало и только о незначительных вещах: о здоровье
миссис Бартер, о Пикоке, о розах, о ноге Бельдейма. И только один раз
чуть-чуть не коснулись того, о чем каждый подсознательно не хотел говорить,
когда сквайр вдруг спросил:
- Ты видела эту женщину?
И миссис Пендайс ответила:
- Да.
Вскоре миссис Пендайс пошла в спальню; и не успела она лечь, как вошел
сквайр и сказал, словно оправдываясь:
- Я сегодня очень рано...
Она не могла уснуть, а сквайр то и дело спрашивал ее: "Ты спишь,
Марджори?" - надеясь все-таки, что усталость возьмет свое. Самому ему не
спалось. Она знала, что он хочет быть ласков с ней, и еще она знала, что он
ворочается с боку на бок и не может уснуть, потому что думает о том, что
делать дальше. И потому, что его воображение преследует узкоплечий высокий
призрак с маленькими горящими глазами, рыжий, с белым, в веснушках лицом.
Ведь если не считать того, что Джордж стал несчастлив, все, в сущности,
осталось, как было, и грозовые тучи все еще стоят над Уорстед Скайнесом.
Словно выучивая скучный урок, она твердила себе: "Теперь Хорэс может
ответить капитану Белью и написать ему, что Джордж не станет, вернее, не
может больше видеть его жену. Он должен ответить. Только будет ли он
отвечать?"
Она старалась заглянуть во все тайники души своего мужа, обдумывая, как
вернее повлиять на него. И чувствовала, что вряд ли сумеет повлиять: за
всеми внешними проявлениями его характера, которые казались ей "странными",
но которые она понимала, было скрыто что-то для нее непостижимое,
непроглядное, какая-то душевная сухость, твердость, какое-то дикое... Она не
могла определить что. Вышивая, она иной раз натыкалась иголкой на утолщение,
в холсте. Так и сейчас душа ее наткнулась на какую-то преграду в душе ее
мужа, "Может быть, - думала она, - Хорэс вот так же хочет и не может понять
меня". Но миссис Пендайс напрасно так думала, ибо сквайр никогда не
занимался вышиванием, а душа его никогда не предпринимала никаких поисков.
На следующий день все утро миссис Пендайс не осмеливалась заговорить с
мужем о том, что ее волновало. "Если я промолчу, он, быть может, сам
напишет", - думала она.
И все утро, стараясь не привлекать его внимания, она следила за каждым
его движением. Она видела, как он сидел за своим бюро, устремив взгляд на
помятый листок бумаги, - она знала, что это было письмо Белью; она неслышно
входила и выходила, занятая какими-то своими делами в доме или в саду. Но
сквайр, углубленный в свои мысли, сидел неподвижно, как спаньель Джон,
который лежал на полу, уткнувшись носом в лапы.
После второго завтрака миссис Пендайс не могла долее терпеть эту
неизвестность.
- Хорэс, что ты думаешь предпринять теперь? Сквайр пристально посмотрел
на нее.
- Если ты полагаешь, - сказал он наконец, - что я стану иметь дело с
этим Белью, то ты ошибаешься.
Миссис Пендайс в это время ставила цветы в вазу, и руки ее задрожали
так, что на скатерть плеснула вода. Она вынула носовой платок и смахнула
капли.
- Ты так и не ответил на его письмо, милый, - сказала она.
Сквайр выпрямился; его сухая фигура, тонкая шея, разгневанный взгляд,
сузившиеся до размеров булавочной головки зрачки - все говорило о том, что
его достоинство возмущено.
- И ни за что не напишу! - сказал он голосом громким и резким, как
будто выступая на защиту чего-то такого, что было важнее его самого. - Я все
утро думал об этом, и, будь я проклят, если я сделаю это. Этот человек -
негодяй. И я не стану плясать под его дудку!
Миссис Пендайс сжала руки.
- О Хорэс, - сказала она, - ради всех нас! Дай ему это обещание.
- Чтобы он восторжествовал надо мной? Ни за что на свете!
- Но, Хорэс, ты же сам просил Джорджа сделать это. Ты писал ему, чтобы
он дал обещание.
- Ты, Марджори, в этом ничего не понимаешь, - ответил сквайр, - ты не
знаешь меня. Ты думаешь, я смогу написать этому мерзавцу, что его жена
бросила моего сына? Позволить ему сперва вымотать мне всю душу, а потом
посмеяться надо мной? Я не буду писать ему, даже если мне придется уехать
отсюда навсегда, даже если...
И он умолк, как будто его глазам представилась самая большая из всех
бед.
Миссис Пендайс, положив руки на лацканы его сюртука, стояла, опустив
голову. Щеки ее порозовели, в глазах блестели слезы. Волнение молодило ее;
от нее исходило тепло, аромат; она была прекрасна, как на том портрете, под
которым они сейчас стояли.
- Даже если я тебя попрошу об этом, Хорэс?
Лицо сквайра потемнело; руки его вцепились одна в другую; в нем,
казалось, шла борьба.
- Нет, Марджори, - сказал он наконец охрипшим голосом, - я не могу
этого сделать. - И вышел из столовой.
Миссис Пендайс смотрела ему вслед. Ее пальцы, только что державшие
лацканы его сюртука, сплетались и расплетались.
ГЛАВА IX
БЕЛЬЮ СКЛОНЯЕТ ГОЛОВУ ПЕРЕД ИСТИННОЙ ЛЕДИ
В Соснах было тихо. В этом объятом безмолвием доме, где только пять
комнат были жилыми, в буфетной на жестком стуле сидел старик слуга и читал
"Сельскую жизнь". Ничто не мешало ему: хозяин спал, экономка еще не начинала
готовить обед. Он читал медленно, с толком, водрузив на нос очки, и каждое
слово на всю жизнь запечатлевалось у него в мозгу. Он читал о совах, об их
строении и образе жизни. "У серой, или обыкновенной, неясыти, - говорилось в
статье, - в верхней части грудной кости имеется отросток, ключицы не
соединяются с килем и представляют собой вилочку, или дужку, грудная кость
оканчивается двумя парными отростками с соответствующими выемками между
ними". Старик оторвал глаза от журнала и посмотрел, прищурившись, на бледный
солнечный свет, падающий сквозь переплет узкого окна; сидевшая на оконном
выступе птичка, встретив его взгляд, тотчас вспорхнула и улетела.
Старик продолжал читать: "Оперение этого вида подробно не исследовано.
Однако у подобных особей отсутствует рудимент малой берцовой кости, ключицы
же их не срастаются в вилочку и не соединяются с килем; но в нижней части
грудной кости имеются отростки и выемки такие же, как у неясыти". Он снова
оторвался от книги. В его взгляде были спокойствие и удовлетворенность.
Наверху, в маленькой курительной, сидел в кожаном кресле хозяин усадьбы
и спал, вытянув длинные ноги в запыленных сапогах. Его губы были сомкнуты,
но через небольшое отверстие с одного боку вырывался легкий храп. На полу
рядом с ним стоял пустой стакан, а между его ногами дремал испанский
бульдог. На полке над его головой стояло несколько потрепанных, в желтых
обложках книжек - все охотничьи романы, написанные их автором в минуту
забывчивости. Над камином висела картина, изображающая мистера Джоррокса
{Герой охотничьих романов Роберта Сюртиза (1805-1864).} верхом на своем
коне, переправляющимся через поток.
Лицо спящего Джэспера Белью было лицом человека, который проделал
огромный путь, чтобы только уйти от себя, и которому завтра предстоит
проделать то же. Его песочного цвета брови вздрагивали от сновидений, его
покрытое веснушками лицо с высокими скулами было мертвенно бледно, между
бровями пролегли две глубокие бороздки. То и дело на этом лице появлялось
выражение, как у всадника, готового взять барьер.
В конюшне позади дома кобыла, на которой он ездил сегодня, подобрав
губами остатки зерна, задрала морду и просунула се сквозь решетку стойла,
чтобы взглянуть на жеребца, на котором в этот душный день хозяин не ездил.
Увидев, что жеребец не спит, она тихонько заржала, сообщая ему, что в
воздухе чувствуется гроза. И снова конюшня погрузилась в мертвую тишину,
кусты вокруг стояли недвижно, а в притихшем доме хозяин спал.
Старик слуга, сидя на своем жестком стуле в тиши буфетной, прочел: "Эти
птицы страшно прожорливы". И оторвался от книги, беспокойно щуря глаза и
двигая губами, - на этот раз он что-то понял.
Миссис Пендайс шла лугами. На ней было ее лучшее платье из
дымчато-серого крепа, и она с беспокойством поглядывала на небо. Заходящая с
запада туча поглощала солнечный свет. На ее лиловом фоне деревья казались
черными. Все замерло, даже тополя не шевелились, а лиловая туча, казавшаяся
неподвижной, росла со зловещей быстротой. Миссис Пендайс, подхватив обеими
руками юбки, ускорила шаг; проходя пастбища, она заметила, что коровы
сбились в кучу и жмутся к изгороди.
"Какая страшная туча! - подумала она. - Успею ли я прийти в Сосны до
дождя?" И хотя она боялась за свое платье, но сердце ее так билось от
волнения и страха, что она остановилась. "А вдруг он пьян?" Она вспомнила
его маленькие, горящие глаза, которые так испугали ее в тот вечер, когда он
обедал у них в Уорстед Скайнесе, а после, по дороге домой, вывалился из
своей двуколки. Было в нем что-то от романтического злодея.
"А вдруг он будет груб со мной?" - подумала она.
Но отступать было поздно. А как ей хотелось - как хотелось! - чтобы все
уже было позади. На перчатку шлепнулась первая капля дождя. Миссис Пендайс
перешла дорогу и толкнула калитку. Бросив испуганный взгляд на небо, она
почти побежала по аллее. Лиловая, подобно гробовому покрову, туча лежала на
макушках деревьев, а они раскачивались и стонали, борясь с ветром и
оплакивая свою судьбу. Уже падали редкие капли теплого дождя. Вспышка молнии
прорезала небосвод.
Миссис Пендайс бросилась на крыльцо, зажав уши руками.
"Когда это кончится? - подумала она. - Мне так страшно..."
Дряхлый слуга, чье лицо было все в морщинах, приоткрыл дверь, чтобы
поглядеть на тучу, но, увидев миссис Пендайс, стал смотреть на нее.
- Капитан Белью дома?
- Да, сударыня, капитан у себя в кабинете. Гостиная у нас теперь
заперта. Страшная гроза надвигается, сударыня, страшная! Посидите здесь
минутку, пока я доложу о вас капитану.
Прихожая была низкая и темная, и таким же низким и темным был весь дом,
немного пахнувший гнилью. Миссис Пендайс осталась стоять под сооружением из
трех лисьих голов, на которых были укреплены два хлыста. И вид этих голов
заставил ее подумать: "Бедный капитан Белью! Как ему, должно быть, тут
одиноко!"
Миссис Пендайс вздрогнула: что-то потерлось об ее ногу. Это был
всего-навсего огромный бульдог. Она наклонилась погладить его и уже не могла
остановиться: стоило ей отнять руку, как бульдог начинал жаться к ней, а
миссис Пендайс боялась за свое платье.
- Бедная собачка, бедная собачка, - шептала миссис Пендайс. - Она
хочет, чтобы кто-нибудь поиграл с ней!
Голос за ее спиной произнес:
- Пошел вон, Сэм! Простите, что заставил вас ждать. Пройдите,
пожалуйста, сюда.
Миссис Пендайс, то заливаясь румянцем, то бледнея, вошла в низкую,
маленькую, обшитую панелями комнату, в которой стоял запах сигар и виски.
Сквозь частый переплет окна она видела косые струи дождя, видела мокрые,
поникшие кусты.
- Присаживайтесь, пожалуйста.
Миссис Пендайс села. Сжала руки, подняла голову и взглянула на хозяина.
Она увидела худую узкоплечую фигуру: кривые чуть расставленные ноги,
взъерошенные песочного цвета волосы, бледное лицо в веснушках, маленькие
темные мигающие глаза.
- Простите за этот беспорядок. Я не так часто имею удовольствие видеть
у себя в гостях дам. Я спал, в это время года я только и делаю, что сплю.
Его жесткие рыжие усы шевельнулись, как будто бы он улыбнулся.
Миссис Пендайс что-то тихо проговорила в ответ.
Все происходящее было подобно кошмарному сну. Ударил гром, и она зажала
уши.
Белью подошел к окну, взглянул на небо и вернулся к камину. Его
маленькие горящие глаза буравили ее. "Если я сейчас не заговорю, - подумала
она, - то не заговорю совсем".
- Я пришла к вам, - начала она, и с этими словами весь ее страх прошел,
ее голос, до этой минуты звучавший неуверенно, приобрел свой обычный тембр,
ее глаза с расширившимися зрачками, потемневшие и кроткие, были устремлены
на этого человека, в чьих руках была ее судьба, от которого зависело
благополучие всех ее близких. - Я пришла, чтобы сказать вам одну важную
вещь, капитан Белью!
Фигура у камина поклонилась, и страх, словно какая-то зловещая птица,
снова вцепился в нее. Было ужасно, было дико, что ей, что вообще кому-то
приходится говорить об этом; было ужасно, дико, что люди, мужчины и женщины,
так могут не понимать друг друга, иметь друг к другу так мало жалости и
сочувствия; было дико, что она, Марджори Пендайс, должна сейчас начать
разговор о том, что ему и ей причинит столько боли. Все это было так грубо,
гадко, вульгарно! Она вынула платок и провела им по губам.
- Простите, что мне приходится говорить об этом. Ваша жена, капитан
Белью, порвала с моим сыном!
Белью не пошевелился.
- Она не любит его, она сама сказала мне это! Они больше никогда не
увидятся!
Как мерзко, как отвратительно, как ужасно!
А Белью все стоял молча и буравил ее своими горящими глазками. И как
долго это продолжалось, миссис Пендайс не могла бы сказать.
Вдруг он резко повернулся к ней спиной и оперся о каминную решетку.
Миссис Пендайс провела рукой по лбу, чтобы избавиться от чувства, что
все происходящее нереально.
- Вот и все, - сказала она.
Ее собственный голос показался ей чужим.
"Если и в самом деле все, - подумала она, - то я должна сейчас встать и
уйти!" И в голове промелькнуло: "Мое бедное платье погибло!"
Белью обернулся.
- Не хотите ли чаю?
Миссис Пендайс улыбнулась бледной, слабой улыбкой.
- Нет, благодарю, мне не хочется чаю,
- Я писал вашему мужу.
- Да.
- Он мне не ответил.
- Да, не ответил.
Миссис Пендайс видела его взгляд, устремленный на нее, и в ее душе
поднялась отчаянная борьба. Должна ли она просить его сдержать свое обещание
теперь, когда Джордж?.. Разве не затем она и пришла сюда? Должна ли она,
ради них всех?
Белью подошел к столу, налил себе виски и выпил.
- Вы не просите меня прекратить дело, - сказал он.
Губы мисис Пендайс приоткрылись, но не произнесли ни звука. Ее глаза на
побледневшем лице, темные, как сливы, не отрывались от его лица, но она не
сказала ни слова.
Белью быстрым движением провел ладонью по лбу.
- Хорошо, ради вас, - сказал он, - я прекращаю дело. Вот вам моя рука.
Я знаю только одну истинную леди. Это вы.
Он схватил ее руку, затянутую в перчатку, пожал и вышел вон из комнаты.
Миссис Пендайс осталась одна.
Она вышла в прихожую, слезы струились по ее щекам. Она тихонько
притворила за собой двери.
"Мое бедное платье! - подумала она. - Разве постоять здесь немного?
Дождь уже кончается!"
Лиловая туча ушла, скрылась за дом, но с яркого, посветлевшего неба еще
сыпались мелкие блестящие капли; за деревьями аллеи открылся голубой кусок
чистого неба. Дрозды уже охотились за червями. Белка, прыгавшая по стволу,
остановилась и посмотрела на миссис Пендайс. И миссис Пендайс рассеянно
посмотрела на белку, вытирая платком слезы.
"Бедный капитан Белью! - подумала она. - Как ему одиноко! А вот и
солнце!"
И ей показалось, что за все это жаркое, прекрасное лето солнце первый
раз проглянуло на небе. Подхватив обеими руками юбки, она спустилась с
крыльца и скоро уже опять шла лугом.
Каждый зеленый листок, каждая зеленая травинка сверкали на солнце,
воздух был так промыт дождем, что все летние запахи исчезли перед этим
кристальным запахом чистоты и свежести. Ботинки миссис Пендайс скоро
промокли насквозь.
"Как я счастлива! - подумала она. - Как мне хорошо, как я счастлива!"
И чувство, менее определенное, чем ощущение счастья, вытеснило из ее
груди все остальные чувства, когда она шла этими насыщенными влагой лугами.
Туча, которая так долго омрачала небо над Уорстед Скайнесом, пролилась
дождем и ушла. Каждый звук казался музыкой, все, что могло двигаться,
казалось, танцевало. Она спешила к своим розам, чтобы увидеть, как обошелся
с ними ливень. Она перебралась через перелаз и на секунду остановилась,
чтобы ловчее подхватить юбки. Она была уже на ближнем поле, и по правую руку
от нее лежала усадьба. Вытянутый в длину, невысокий белый дом был окутан
нежной вечерней дымкой, два окна, из которых бил отраженный закатный свет,
как два глаза, обозревали свои владения, за домом слева виднелось окруженное
вязами плотное широкое серое здание деревенской церкви. А вокруг всего и над
всем царил покой - сонный, подернутый дымкой покой английского вечера.
Миссис Пендайс пошла в свой сад. Направо, невдалеке, она увидела
сквайра и мистера Бартера. Они стояли рядом и разглядывали дерево, спаньель
Джон, символ раболепного мира низших существ, сидел рядом и тоже смотрел на
это дерево. Лица сквайра и мистера Бартера были подняты под одним углом, и
при всей разнице этих лиц и этих фигур, знаменующей собой извечный
антагонизм двух различных человеческих типов, они поразили ее своим
внутренним сходством. Как будто некая душа в поисках приюта натолкнулась на
эти два тела и, не зная, кому отдать предпочтение, раздвоилась и стала
обитать и в том и в другом.
Миссис Пендайс не стала их окликать и, быстро пройдя между тисами,
скрылась за калиткой. В ее саду с каждого листка скатывались наземь
прозрачные капли, а в углублении лепестков дрожали водяные жемчужины.
Впереди на дорожке она заметила стебель сорняка, подойдя поближе, увидела,
что их несколько.
"Как ужасно! - подумала она. - Совсем запустили... Придется сделать
замечание Джекмену!"
Розовый куст, который она сама посадила, чуть шевельнулся от ветерка, и
с него посыпался дождь.
Миссис Пендайс наклонилась к белой розе, и, улыбаясь, поцеловала ее.
1907 г.
