Джон Голсуорси. Усадьба
страница №5
...щихся туманом и ярко-золотых насолнце.
Большинство из окна своей комнаты всю жизнь видит только ряд домов, или
задний дворик, или, как мистер и миссис Пендайс, зеленые поля, опрятные рощи
или шотландский сад в усадьбе. И на этом фоне бракоразводный процесс, в
котором был замешан их сын, представлялся им бурей, несущей уничтожение. Для
обитателя Уорстед Скайнеса (а у них воображение не отличалось живостью) это
событие означало гибель прекрасного сооружения из идей, предрассудков и
надежд. На этот раз нельзя было отделаться фразами: "Ну и что? Пусть люди
думают, что хотят!"
Для Уорстед Скайнеса (а всякая английская усадьба, как две капли воды,
похожа на Уорстед Скайнес) существовало только одно общество, одна церковь,
одна свора гончих. Честь Уорстед Скайиеса должна оставаться незапятнанной. И
эти два человека, прожившие вместе тридцать четыре года, теперь смотрели
друг на друга с новым выражением: первый раз за все время их грудь
волновалась одним чувством. Только мистер Пендайс (у мужчин чувство чести
развито больше) думал: "Никогда не поверю! Опозорить нас всех!" А миссис
Пендайс думала: "Мой бедный мальчик!"
Миссис Пендайс первая нарушила молчание.
- Ах, Хорэс! - воскликнула она.
Звук ее голоса вернул силы мистеру Пендайсу.
- Что ты, Марджори! Неужели ты веришь тому, что он здесь написал? Он
заслуживает хлыста! Он знает, что я о нем думаю. Это его очередная наглая
выходка! Тогда он чуть не убил меня, теперь...
Миссис Пендайс прервала мужа:
- Но, Хорэс, я боюсь, что это правда. Эллен Молден...
- Эллен Молден! - вскричал мистер Пендайс. - Какое отношение имеет
она... - И он замолчал, вперив взор в план Уорстед Скайнеса, еще висевший
развернутым, как символ всего, что готово было рухнуть. - Если Джордж и в
самом деле... - крикнул он, - то, значит, он еще больший дура", чем я его
считал! Дурак? Нет, хуже! Негодяй!
И он опять замолчал.
Миссис Пендайс вспыхнула и прикусила губу.
- Джордж не может быть негодяем, - сказала она.
Мистер Пендайс ответил, делая ударение на каждом слове:
- Опозорить свое имя!
Миссис Пендайс еще сильнее прикусила губу.
- Что бы ни сделал Джордж, - сказала она, - я уверена, что он вел себя,
как подобает джентльмену.
Злая улыбка искривила губы сквайра.
- Как это похоже на женщину!
Но улыбка тут же пропала. И оба лица опять выражали беспомощность и
растерянность. Как люди, прожившие вместе век и не любящие друг друга
истинной любовью, хотя они давно перестали это замечать, они испытали даже
нечто вроде удивления, когда их интересы совпали. Пускаться в пререкания не
было смысла. Это не спасет их сына.
- Я буду писать Джорджу, - проговорил наконец мистер Пендайс. - Я
ничему не поверю, пока не получу от него ответа. Я полагаю, что он расскажет
нам всю правду.
Голос его дрожал.
Миссис Пендайс поспешно сказала:
- Только ради бога, Хорэс, будь деликатен. Мальчик и без того страдает!
Ее кроткая душа, рожденная для мирного счастья, сейчас тоже страдала. В
глазах стояли слезы. Но мистер Пендайс по дальнозоркости не замечал их. За
время супружеской жизни этот дефект зрения все прогрессировал.
- Я напишу ему, что сочту нужным, - сказал он. - Понадобится срок,
чтобы все обдумать, и пусть этот мерзавец не тешит себя мыслью, что я буду
спешить.
Миссис Пендайс вытерла губы кружевным платочком.
- Ты дашь мне прочитать свое письмо? - спросила она.
Сквайр взглянул на жену: она вся дрожала, ее лицо было белее полотна.
Это еще больше раздосадовало его, но он ответил почти мягко:
- Это не женское дело, дорогая.
Миссис Пендайс шагнула к мужу, ее кроткое лицо выражало не свойственную
ей решимость.
- Он мой сын, Хорэс, так же, как и твой.
Мистер Пендайс, поморщившись, отвернулся.
- Тебе незачем так расстраиваться, Марджори, я изберу самый правильный
путь. Вы, женщины, легко теряете головы. Этот мерзавец лжет! Если же он
не...
При этих словах спаньель Джон вышел из своего угла и замер на середине
комнаты. Он стоял выгнувшись и печально поглядывал на хозяина.
- Это... это, - сказал мистер Пендайс, - это черт знает что!
И, как будто высказывая сочувствие от имени всех, чья судьба была
связана с Уорстед Скайнесом, Джон завилял тем, что оставили ему от хвоста.
Миссис Пендайс подошла еще ближе.
- А если Джордж не согласится обещать то, что от него требуют в письме,
как тогда, Хорэс?
Мистер Пендайс воззрился на жену.
- Не согласится обещать? Что обещать?
Миссис Пендайс протянула письмо.
- Обещать не видеться с ней.
Мистер Пендайс отвел ее руку с письмом в сторону.
- Я, во всяком случае, не стану плясать под дудку этого Белью! - Затем,
передумав, он добавил: - Но и нельзя давать ему повода. Джордж должен
обещать мне это.
Миссис Пендайс сжала губы.
- Ты думаешь, он согласится?
- Кто, я думаю, согласится? На что согласится? Почему ты не можешь
выражаться яснее, Марджори? Если Джордж и в самом деле впутал нас в эту
историю, он должен и вызволить нас.
Миссис Пендайс покраснела.
- Он не покинет ее в беде.
Сквайр рассердился:
- Покинет! Беда! Кто об этом говорит? Это все из-за нее одной. Как ее
можно жалеть, если она такое позволила себе! Не хочешь ли ты сказать, что он
не согласится порвать с ней? Не такой уж он осел!
Миссис Пендайс сделала легкий жест, означавший для нее мольбу.
- О, Хорэс! Ты не понимаешь. Он любит ее!
Нижняя губа мистера Пендайса задрожала, что являлось признаком сильного
душевного волнения.
Вся консервативная косность его характера, вся огромная, упорная вера в
установленный порядок вещей, вся упрямая ненависть к новому и страх перед
ним, беспредельная способность не понимать, которая с незапамятных времен
сделала Хорэса Пендайса вершителем судеб своей страны, - все это разом
поднялось на дыбы в измученной душе мистера Пендайса.
- При чем тут это? - гневно кричал он. - Вы женщины! В вас нет ни капли
здравого смысла! Романтичность, глупость, безнравственность я бог знает что
еще! Ради всего святого перестань ты вбивать ему в голову свои дурацкие
идеи!
Во время этой вспышки лицо миссис Пендайс оставалось неподвижным,
только по дрожи ресниц можно было догадаться, как напряжен в ней каждый
нерв. Вдруг миссис Пендайс зажала уши руками.
- О Хорэс! - воскликнула она - Осторожно!.. Бедный Джон!
Сквайр сгоряча всей тяжестью тела наступил на лапу спаньеля. Пес
отчаянно завизжал. Мистер Пендайс присел на колени, взял отдавленную лапу.
- Черт бы побрал этого пса! Бедненький ты мой Джон! - пробормотал он.
И две узкие, длинные головы на секунду приблизились одна к другой.
ГЛАВА V
СВЯЩЕННИК И СКВАЙР
Усилия цивилизованного человека, с незапамятных времен направляемые на
достижение устойчивого равновесия, завершились созданием усадьбы Уорстед
Скайнес.
Если отвлечься от соображений чисто коммерческих, поскольку поместье не
давало больше дохода, и не думать о его дальнейшем расширении, ибо это было
невозможно, то Уорстед Скайнес с его верностью традициям и национальному
духу был настоящим сокровищем. В его недрах пестовались те наследственные
институты, которыми Англия гордилась больше всего; и мистер Пендайс лелеял
мечту, что наступит день, когда он благодаря заслугам перед своей партией
назовет себя лордом Уорстедом, а в образе своего сына даже и после смерти
будет присутствовать на заседаниях палаты лордов. Но в сердце сквайра
обитало и еще одно чувство: воздух, леса, поля - все это вошло в кровь
мистера Пендайса любовью к деревенской природе, своему дому и к дому своих
отцов.
И вот теперь, после письма Джэспера Белью, все в этом доме
расстроилось. Никому не было сказано ни слова, но каждый понимал, что что-то
произошло; и все, включая собак, старались на собственный лад выразить
сочувствие хозяину и хозяйке.
Девочки день-деньской катали мяч на новом поле для гольфа: что еще
оставалось делать? Заскучал даже Сесил Тарп, получивший согласие Би, правда,
не окончательное, что было естественно при данных обстоятельствах. В
конюшне, где он лечил правую переднюю ногу кобылы по новому способу, он
сказал Би, что ему показалось, будто ее батюшка "нервничает" и что лучше его
пока не беспокоить. Би, гладя шею лошади, взглянула на юношу застенчиво и
несколько уныло.
- Все из-за Джорджа! - сказала она. - Я знаю, это все из-за Джорджа.
Ах, Сесил, лучше бы я родилась мужчиной!
Молодой Тарп выпалил простодушно:
- Да, по-моему, просто ужасно быть женщиной!
Би слегка покраснела. Ее немного обидело, что Сесил согласился с ней.
Но Сесил в эту минуту ощупывал голень кобылы и ничего не заметил.
- Папа очень не в духе, - сказала она. - Я бы хотела, чтобы Джордж
поскорее женился.
Сесил Тарп поднял свою большую круглую голову; его открытое, честное
лицо налилось кровью от неудобной позы.
- Гладкая, как стакан, - сказал он, - нога в порядке, Би. По-моему,
Джорджу слишком весело живется,
Би отвернулась и прошептала:
- Я ни за что не согласилась бы жить в Лондоне. - И тоже нагнулась,
чтобы потрогать ногу кобылы.
Часы тянулись теперь для миссис Пендайс с непостижимой медлительностью.
Больше тридцати лет она чего-то ждала, хотя и знала, что ждать нечего; в
сущности, у нее было все, что можно пожелать, и не было ничего; так что
самое ожидание не имело ни горечи, ни остроты. Но ждать так, в темной
неизвестности, ждать не вообще, а чего-то вполне определенного было
невыносимо. Не проходило минуты, чтобы ее воображению не рисовался образ
Джорджа, одинокого, терзаемого противоречивыми чувствами. Ибо миссис
Пендайс, загипнотизированной Уорстед Скайнесом и находившейся в неведении о
событиях в Лондоне, борьба а душе ее сына представлялась титанической:
инстинктом матери она чувствовала глубину страсти, поразившей ее сына. Со
странным, противоречивым настроением ожидала она известия от Джорджа: то она
думала: "Это - безумие, он должен дать обещание, ужасно, если он не
согласится!", то говорила себе: "Нет, он не может этого сделать, он так ее
любит! Да, это невозможно, и ведь она тоже... Ах! Как все ужасно!"
Может быть, как заметил мистер Пендайс, у нее была романтическая душа,
а может, ее просто мучила сейчас мысль о том, как плохо приходится ее
мальчику. Слишком велик зуб, думала она. И как в далекие годы, когда,
привозя сына в Корнмаркет, чтобы ему вырвали больной зуб, она садилась с ним
рядом, держа его руку в своей, пока кругленький дантист тянул, и
чувствовала, будто зуб рвут у нее, так и сейчас ей хотелось разделить с ним
его боль, такую страшную, такую мучительную.
К миссис Белью она испытывала только легкую ревность; это казалось
странным даже ей самой, но, может быть, и впрямь у нее был романтический
характер.
Вот когда она оценила преимущество размеренной жизни! Ее дни были так
тесно заполнены, что в дневные часы тревога оказывалась глубоко под спудом.
Зато ночи были страшные: она не только страдала сама, но и должна была, как
и полагается жене, разделять терзания мистера Пендайса. Час перед сном был
единственным временем, когда сквайр мог дать отдых своим исстрадавшимся
нервам, он даже стал по этой причине раньше ложиться спать. Снова и снова
переживая на словах весь ужас случившегося, высказывая десятки предположений
и догадок, он в конце концов обретал какое-то подобие душевного спокойствия.
Почему Джордж не пишет? Что собирается предпринять этот негодяй Белью? И все
в том же духе, пока бесконечные повторения одного и того же не нагоняли на
него самого сон. Его жена не смыкала глаз всю ночь. Только когда первое
сонное щебетание птиц сменялось веселым утренним гомоном, бедная женщина
осторожно, чтобы не разбудить мужа, поворачивалась на другой бок и засыпала.
Ибо Джордж все не отвечал.
Во время своих утренних прогулок в деревню миссис Пендайс обнаружила,
что теперь, когда ее постигло горе, ей первый раз за все время удалось
преодолеть ту недоверчивую отчужденность, которая стояла между ней и ее
соседями победнее. Она изумлялась собственной смелости, когда, побуждаемая
тайным желанием отвлечься, расспрашивала их обо всем, входила во все их
заботы, ее удивляло и то, как охотно они отвечали ей, им даже как будто
нравилось посвящать ее в свои дела, точно они знали, что помогают ей.
А однажды к ней даже обратились с просьбой в доме, где она еще раньше
приметила бледную черноглазую девушку, сторонящуюся всех и вызывавшую у нее
смешанное чувство любопытства и участия. Девушка отвела миссис Пендайс на
задний двор и там, подальше от миссис Бартер, поверила ей под страшным
секретом свою тайну:
- Сударыня! Помогите мне уехать отсюда! Я попала в беду, и скоро все
откроется. Что мне делать?
Миссис Пендайс содрогнулась; и всю дорогу домой повторяя про себя:
"Бедняжка, бедняжка!", - она ломала голову над тем, кому бы довериться, у
кого искать помощи; и страх, который испытывала бледная черноглазая девушка,
поселился и в ее душе, ибо обратиться было не к кому - даже и к миссис
Бартер, чье сердце, хотя и отзывчивое, было собственностью ее мужа,
преподобного Хассела Бартера. Вдруг ее словно осенило: она вспомнила о
Грегори.
"Но как я напишу ему об этом, - колебалась она, когда мой сын..."
И все-таки она написала, ибо инстинкт Тоттериджей говорил ей, что никто
и никогда не сможет отказать ей в просьбе; к тому же она хотела коснуться в
письме, как бы между прочим, и того, что не давало ей покоя. На листке
бумаги с гербом и девизом Пендайсов "Strenuus aureaque penna" {Сильные
золотые крылья (лат.).} она написала:
"Дорогой Григ!
Не могли бы Вы помочь одной бедной девушке, которая "попала в беду", -
Вы понимаете, что я хочу сказать. В наших краях это - такое страшное
преступление, а она так жалка и несчастна, бедняжка. Ей всего двадцать лет.
Хорошо бы где-нибудь укрыть ее на это время и подыскать место, куда бы она
могла уехать потом. Она говорит, что все от нее отвернутся, когда узнают...
Я уже давно заметила, какая она бледная, несчастная, с такими огромными
черными испуганными глазами. Я не хочу обращаться к мистеру Бартеру, он
прекрасный человек во многих отношениях, но слишком уж строгий, а Хорэс,
разумеется, тоже ничего не станет делать. Я очень хочу ей помочь: я смогу ей
дать денег, но куда ей сейчас деться, не представляю себе - в этом вся
трагедия. Ее гложет мысль, что куда бы она ни уехала, все равно все
откроется. Ужасно, не правда ли? Очень, очень прошу, помогите ей.
Я немного беспокоюсь о Джордже. Надеюсь, что он здоров. Если будете
проезжать мимо его клуба, загляните туда и спросите о нем. Он иной раз
ленится писать. Будем! рады видеть Вас в Уорстед Скайнесе, милый Григ. В
деревне сейчас прелестно, особенно хороши дубы, и яблони еще цветут, но у
Вас, верно, все дела. Как Элин Белью? Она в городе?
Любящая Вас кузина
Марджори Пендайс".
В тот же день, в четыре часа пополудни, грум, едва переводя дыхание,
сообщил дворецкому, что на ферме Пикока пожар. Дворецкий тотчас проследовал
в библиотеку. Мистер Пендайс, усталый и мрачный, все утро проведший на
лошади, стоял в костюме для верховой езды перед планом Уорстед Скайнеса.
- Что вам, Бестер?
- На ферме Пикока пожар, сэр.
Мистер Пендайс широко раскрыл глаза.
- Что? - вскричал он. - Пожар среди бела дня? Чепуха!
- С переднего крыльца видно пламя, сэр.
Усталость и раздражение мгновенно слетели с лица мистера Пендайса.
- Немедленно ударить в колокол! Всех с ведрами и лестницами на пожар!
Пошлите Хидсона верхом в Корнмаркет. Надо дать знать Бартеру и поднять всю
деревню! Да что вы стоите здесь, прости меня господи! Идите звонить!
Схватив шляпу и хлыст, сквайр бросился вон, спаньель Джон - за ним.
Перескочив через перелаз, он тяжело побежал по тропке через ячменное
поле, а впереди него, не разобрав, в чем дело, весело мчался слегка
удивленный спаньель. Сквайр скоро стал задыхаться: последний раз он бежал
четверть мили двадцать лет назад. Однако не сбавил ходу. На некотором
расстоянии впереди маячила спина грума, позади бежали работник с лакеем.
Забил колокол на конюшне Уорстед Скайнеса. Мистер Пендайс перескочил через
второй перелаз и на дороге носом к носу столкнулся с мистером Бартером, лицо
которого от быстрого бега сделалось пунцовым, как помидор. Оба затрусили
рядом.
- Бегите, не ждите меня, - наконец, едва переводя дух, проговорил
мистер Пендайс, - и скажите там, что я сейчас буду!
Священник был этим не очень доволен - он тоже изрядно устал, - однако,
отдуваясь, побежал дальше. Сквайр, держа руку на боку, с трудом подвигался
вперед; он совсем выбился из сил. Вдруг на повороте в проеме между деревьями
он увидел бледные в ярком солнечном свете языки пламени.
- Господи помилуй! - воскликнул он и в ужасе снова пустился бежать.
Зловещие красные языки плясали над амбаром, стогами, крышами конюшен, над
коровником. Возле суетились фигурки - человек пять-шесть, - передавая друг
другу ведра. Тщетность их усилий не дошла до сознания мистера Пендайса.
Дрожа всем телом, с сосущей болью в легких, он сбросил сюртук, вырвал из рук
здоровенного батрака ведро, которое тот выпустил из рук с почтительным
страхом, и присоединился к цепочке заливавших пожар. Мимо него пробежал
Пикок, хозяин фермы; его лицо и рыжая борода были одного цвета с пламенем,
которое он силился загасить, слезы то и дело скатывались по его багровым
щекам. Его жена, маленькая смуглая женщина с перекосившимися губами, яростно
качала воду. Мистер Пендайс крикнул ей прерывающимся голосом:
- Какой ужас, миссис Пикок, какой ужас!
Выделяясь из всех своим черным сюртуком и белыми манжетами, священник
рубил топором стену коровника: дверь уже была объята огнем. Перекрывая общий
шум, слышался его голос: он объяснял, где лучше рубить, но никто не обращал
на него внимания.
- Что в коровнике? - задыхаясь, прокричал мистер Пендайс.
Миссис Пикок голосом, охрипшим от напряжения и горя, ответила:
- Старая лошадь и две коровы!
- Господи, спаси и помилуй! - проговорил сквайр, бросаясь вперед с
ведром.
Подбежали несколько крестьян, он что-то крикнул им, - что, ни он сам,
ни они не могли разобрать. Ржание и фырканье лошади, мычание коров, ровное
гудение пламени - все это поглощало остальные звуки. Из голосов был различим
только голос священника в перерывах между ударами топора по дереву.
Мистер Пендайс поскользнулся и упал, ведро покатилось в сторону. Он
лежал и не мог подняться. В ушах его звучали глухие удары топора и команды
священника. Кто-то помог ему встать, и, едва держась на ногах от охватившей
его дрожи, он вырвал из рук высокого молодого парня, только что подоспевшего
на помощь, топор и, встав рядом со священником, принялся нетвердой рукой
рубить стену. Внутри коровника бушевало пламя, из дыры, которая с каждой
минутой становилась шире, валил дым. Сквайр и священник не сдавались.
Яростным ударом мистер Бартер развалил стену. Сзади раздались возгласы
одобрения, но из коровника никто не появился: лошадь и коровы задохнулись в
огне.
Сквайр, которому была видна внутренность сарая, выронил топор и закрыл
лицо руками. Священник издал возглас вроде глухого проклятия и тоже бросил
топор.
Через два часа в изодранной, вымазанной сажей одежде сквайр стоял возле
обгорелых остатков амбара. Огонь унялся, но головни еще тлели. Спаньель
Джон, взволнованный, запыхавшийся, лизал башмаки хозяина, как будто
вымаливая прощение за свою трусость: он все время держался подальше от огня,
а глаза его словно говорили:
"Нельзя ли обходиться без такого большого огня, хозяин?"
Черная рука схватила руку сквайра, хриплый голос проговорил:
- Я никогда этого не забуду, мистер Пендайс.
- Ну, полно, Пикок, - ответил сквайр, - пустое! Надеюсь, вы
застрахованы?
- Застрахован-то застрахован; да только как вспомню про бедную
скотину...
- Ужасно! - с содроганием ответил сквайр. Домой он возвращался в карете
вместе с мистером
Бартером. У ног хозяев, свернувшись, лежали собаки, тихонько рыча друг
на друга. Отбытие сквайра со священником сопровождалось приветственными
возгласами.
Оба молчали в крайнем изнеможении. Вдруг мистер Пендайс сказал:
- Не идут у меня из головы эти несчастные животные, Бартер!
Священник поднес руку к глазам.
- Господи, не приведи мне еще раз увидеть подобное! Бедные твари,
бедные твари!
Священник незаметно нащупал морду своего пса, тот ткнулся ему в ладонь
мягким, теплым резиновым носом и потом долго лизал ее.
В своем углу мистер Пендайс незаметно проделал то же самое.
Карета завернула сперва к дому священника, где на пороге его ожидали
жена и дети. Соскочивши на землю, мистер Бартер просунул голову в карету:
- До свидания, Пендайс! Боюсь, что вы завтра спины не разогнете. Меня
жена разотрет хорошенько бальзамом Эллимана.
Мистер Пендайс кивнул, приподняв шляпу, и карета покатила. Откинувшись
на спинку сиденья, он закрыл глаза в приятном изнеможении. Да, завтра ему не
разогнуть спины, но он выполнил свой долг. Он показал им всем, что такое
кровь, прибавил еще один кирпичик к той системе, олицетворением? которой был
он сам, Хорэс Пендайс. И к Пикоку он питал теперь новое, доброе чувство. Нет
ничего лучше небольшой опасности для сближения людей. Именно в такие минуты
низшие классы начинают сознавать, что им нужен вожатый!
Над его коленями появилась голова Джона: зрачки смотрят вверх, и под
ними розовое.
"Хозяин, - как будто говорил он. - Я чувствую, что становлюсь стар. Я
знаю, что мне недоступно многое, но ты, понимающий все, устрой так, чтобы мы
не расставались и после смерти".
У въезда в аллею карета остановилась, и мысли Пендайса потекли в ином
направлении. Двадцать лет назад он бы обогнал Бартера. Бартеру сейчас сорок
пять. Прибавить ему его пендайсовские четырнадцать, и еще неизвестно, кто бы
прибежал первый. Он почувствовал странное раздражение против Бартера.
Отлично вел себя на пожаре. Ну да и он сам был молодцом. Но эллимановский
бальзам, пожалуй, - слишком сильное средство. Гомосея лучше. Марджори
придется хорошенько растереть его. И вдруг, по ассоциации назвав имя жены,
он тут же вспомнил сына, и от душевного покоя не осталось и следа. Спаньель
Джон, давно почуяв близость дома, тихонько скулил, беспечно ударяя остатком!
своего хвоста по сапогам хозяина.
Нахмурив брови и с трясущейся нижней губой, сквайр с трудом выбрался из
кареты и, тяжело ступая, стал медленно подниматься по лестнице в комнату
жены.
ГЛАВА VI
ХАЙД-ПАРК
Каждый год в мае выпадает день, когда в Хайд-парке все необычно.
Прохладный ветерок шевелит листву, горячее солнце блещет на воде
Серпантайна, на каждом кустике, на каждой травинке. Птицы заливаются на
разные голоса, оркестр играет самые веселые мелодии, белые облака плывут
высоко в синем небе. Чем, почему этот день отличается от вереницы подобных
ему, уже бывших и поджидающих еще свой черед, сказать невозможно; но как
будто весь парк решил: "Я живу сегодня. Прошлое прошлым, а до будущего мне
дела нет!"
И всякий, кто забредет в Хайд-парк в такой денек, не избежит действия
его весенних чар. Шаг становится быстрее и легче, юбки колышутся веселее,
трости взлетают выше, появляется даже блеск в глазах, в тех самых глазах, в
которых всегда скука от вида улиц; и каждый, у кого есть любимая, мечтает о
ней; а там" и сям в нарядной толпе видишь его вместе с ней. И весь парк и
каждый встречный приветливо улыбаются и кивают им.
В такой-то день у леди Молден в ее квартире на Принс-Гейт собрались
обсуждать положение женщин-работниц. Разгорелся спор после того как один из
выступавших неопровержимо доказал, что женщины из рабочего класса не имеют
ровным счетом никакого положения.
Грегори Виджил и миссис Шортмэн вышли от леди Молден вдвоем и, перейдя
через Серпантайн, пошли прямо по траве.
- Миссис Шортмэн, - сказал Грегори, - не кажется ли вам, что мы все
немного сошли с ума?
Шляпу он нес в руке, и его прекрасные седые волосы, растрепавшиеся в
пылу спора у леди Молден, так и остались в беспорядке.
- Да, мистер Виджил. Только я что-то не...
- Мы все немного сошли с ума! Что, собственно, значат речи леди Молден?
Мне она в высшей степени неприятна.
- О мистер Виджил! У леди Молден самые лучшие намерения!
- Лучшие намерения? Она мне отвратительна. И чего ради мы убили столько
времени в этой душной гостиной! Взгляните на небо!
Миссис Шортмэн взглянула на небо.
- Но, мистер Виджил, - заговорила она, волнуясь, - мне кажется иногда,
что вы видите вещи не такими, какие они есть, а какими они должны быть!
Путь, по которому вы идете...
- Млечный Путь, - сказал вдруг Грегори.
Миссис Шортоэн поджала губы: она никак не могла привыкнуть к его манере
шутить.
Остаток пути разговор у них не вязался. В редакции мисс Мэллоу, сидя за
машинкой, читала роман.
- Для вас несколько писем, мистер Виджил.
- Миссис Шортмэн считает, что я не могу трезво судить о вещах, -
ответил Грегори, - а вы как думаете, мисс Мэллоу?
Румянец со щек мисс Мэллоу пополз на ее шею и покатые плечи.
- О, нет! Вы судите трезво, мистер Виджил, только... может, мне
кажется... Я не знаю, вы хотите иногда добиться невозможного.
- Билкок Билдингс!
Минуту все молчали. Затем миссис Шортмэн, сидя за своим бюро, начала
диктовать, и машинка затрещала.
Грегори, прочитав письмо, сидел неподвижно, опустив голову на руки.
Миссис Шортмэн перестала диктовать, машинка утихла. Но Грегори не двигался.
Обе женщины повернулись, посмотрели на него. Затем взглянули друг на друга и
отвели глаза в стороны. Через несколько секунд обе опять устремили взгляды
на Грегори. Грегори сидел все в той же позе, не двигаясь. В глазах женщин
появилось беспокойство.
- Мистер Виджил, - наконец проговорила миссис Шортмэн, - мистер Виджил,
как, по-вашему...
Грегори поднял голову, его лицо было красно до корней волос.
- Прочтите это, миссис Шортмэн.
Отдав ей письмо на голубоватом листке с орлом и девизом "Strenuus
aureaque penna", он встал и принялся расхаживать по комнате. И пока он
легкими, крупными шагами ходил взад и вперед, миссис Шортмэн, не отрываясь,
читала, а девушка за машинкой сидела неподвижно. Лицо ее было красно от
ревнивой зависти.
Миссис Шортмэн положила листок на верхнюю полку бюро и сказала, не
поднимая глаз:
- Конечно, очень жаль бедную девушку, но, в сущности, мистер Виджил,
так должно быть, чтобы сдерживать... сдерживать...
Грегори остановился; поймав его сверкающий взгляд, миссис Шортмэн
сбилась с мысли, - этому взгляду, подумалось ей, не дано видеть вещи в их
реальном свете. Повысив голос, она продолжала:
- Если бы не страх перед позором, числа не было бы подобным случаям. Я
знаю деревню, мистер Виджил, лучше, чем вы.
Грегори зажал уши.
- Мы должны немедленно найти для нее приют.
Окно было раскрыто настежь, так что он не мог распахнуть его еще шире,
и он стоял и смотрел в небо, будто отыскивая этот приют.
А небо, на которое он глядел, было голубое, и белые птицы-облака летели
в его глубине.
Он вернулся к столу и принялся за следующее письмо...
"Линкольнс-Инн-Филдс
24 мая, 1892.
Дорогой Виджил!
Я вчера видел Вашу подопечную и узнал от нее одно обстоятельство,
которое Вам еще не известно и которое, я боюсь, причинит Вам боль. Я спросил
ее прямо, можно ли посвятить во все Вас, и она ответила: "Ему лучше узнать,
только мне жаль его". Короче говоря, дело вот в чем: то ли Белью почуял, что
за ним следят, то ли кто-то подсказал ему эту мысль, только он предвосхитил
нас и начал дело против Вашей подопечной, назвав в качестве соответчика
Джорджа Пендайса. Джордж был у меня и показал повестку из суда. Он сказал,
что в случае необходимости готов показать под присягой, что между ними
ничего не было. Словом, он занял обычную позицию "благородного человека".
Я тотчас поехал к миссис Белью. И она сказала мне, что обвинение
справедливо. Я спросил, хочет ли она защищать себя в суде и предъявить
встречный иск против мужа. Ответ был таков: "Мне решительно все равно".
Больше я ничего от нее не добился, и, как ни странно, я верю, что так оно и
есть. Мне показалось, что она настроена весьма беспечно и не питает к мужу
недоброжелательства.
Мне нужно повидать Вас, но после того, как Вы обдумаете все хорошенько.
Я обязан высказать Вам свои соображения. Дело, если будет разбираться,
доставит большие неприятности Джорджу, но еще больше его близким - даже
может оказаться губительным для них. В подобных случаях почти всегда больше
всех страдают невинные. Если подать встречный иск, то, принимая во внимание
положение Пендайсов в обществе, можно с уверенностью сказать, мы будем
свидетелями еще одного cause celebre {Знаменитый процесс (франц.).},
рассмотрение дела займет дня три, а быть может, и неделю, и об этом будут
кричать все газеты; а вы знаете, что это значит. С другой стороны, отказ от
встречного иска, при том, что нам известно о капитане Белью, помимо чисто
этических соображений, неприятен мне как старому бойцу. Мой совет поэтому:
сделайте все возможное, чтобы не допустить дело до рассмотрения в суде.
Я старше Вас на тринадцать лет. Я питаю к Вам искреннее уважение и
очень хочу уберечь Вас от ненужных страданий. Во время моих встреч с Вашей
подопечной я имел возможность наблюдать ее; и, рискуя обидеть Вас, я
все-таки выскажу свое о ней мнение. Миссис Белью замечательная женщина в
своем роде. Но два-три замечания о ней, сделанные Вами в моем присутствии,
убедили меня, что миссис Белью совсем не то, что Вы себе представляете. Она,
на мой взгляд, принадлежит к тем энергическим натурам, для которых наша
мораль, наше одобрение или неодобрение ровно ничего не значат. Когда
подобная женщина, происходящая к тому же из старинного рода, попадает в
свет, она всегда обращает на себя внимание. Если Вы поймете это, то
убережете себя от ненужной боли. Другими словами, я прошу Вас, не принимайте
ее и ее обстоятельства слишком серьезно. Таких женщин и мужчин, как она и ее
муж, сколько угодно. Там, где другой утонет, миссис Белью выплывет просто
потому, что иначе она не может. И еще прошу Вас, постарайтесь видеть вещи в
их истинном свете.
Простите, Виджил, то, что я пишу Вам все это, и поверьте: моя
единственная цель уберечь Вас от страданий.
Приезжайте ко мне, как только все обдумаете.
Искренне Ваш
Эдмунд Парамор".
Грегори пошатнулся, словно внезапно ослеп. Обе женщины вскочили со
своих мест.
- Что с вами, мистер Виджил? Чем-нибудь помочь?
- Спасибо, ничего не надо. Я получил неприятное известие. Пойду
подышать свежим воздухом. Сегодня я больше не вернусь.
Он взял шляпу и вышел.
Он зашагал к Хайд-парку, бессознательно устремляясь туда, где больше
простору, где самый чистый воздух; он шел, заложив руки за спину, опустив
голову. А поскольку природа, как известно, - дама иронического склада, то и
случилось так, что Грегори отправился за утешением в парк именно в этот
день, когда все там ликовало. Уйдя подальше, он лег на траву. Долгое время
он лежал, не двигаясь, закрыв глаза руками и, несмотря на совет Парамора не
страдать, предавался самому отчаянному страданию.
Он страдал от горького чувства одиночества; в сущности, он был очень
одинок, а теперь потерял то единственное, что, как думал, у него было.
Невозможно определить, отчего он страдал больше: оттого ли, что, любя ее, он
втайне лелеял мечту, что и она его хоть немного любит, или оттого, что ее
портрет, который он создал для себя, оказался безжалостно искромсанным. И он
лежал так, сперва ничком, потом на спине, не отнимая рук от глаз. Вокруг
него лежали на траве люди, и одинокие, и, быть может, голодные, одни спали,
другие наслаждались праздностью, третьи просто нежились под горячим солнцем;
рядом с некоторыми были их подружки, их вид был нестерпим Грегори, ибо его
собственные чувства, его душа были растоптаны. Рядом, на деревьях, ни на
секунду не умолкая, ворковали голуби, беспрерывно звенела любовная песенка
дроздов, солнце лило свой ласковый, горячий свет, не замедляли бега гонимые
весенним томлением облака. Это был день, не имеющий прошлого, не заботящийся
о будущем, день, когда человеку не благо быть одному. Мужчины не смотрели на
Грегори - им не было до него дела, но женщины порой поглядывали с
любопытством на его длинную фигуру, облаченную в костюм из твида, на руку,
прячущую лицо, и, должно быть, гадали, что скрыто у него в глазах. А если бы
они увидели, то улыбнулись бы (как умеют улыбаться женщины), что он так
ошибся в одной из представительниц их пола.
Грегори лежал без движения, и лицо его было устремлено в небо; он был
рыцарски предан ей и не винил ее, а его душа, как струна, натянутая до
предела, мало-помалу возвращалась к своему обычному состоянию: поскольку ему
невыносимо было видеть вещи в их собственном свете, он снова стал видеть их
такими, какими хотел их видеть. "Ее против воли вовлекли в это. Во всем
виноват Джордж Пендайс. Для меня она все та же".
Он опять лег ничком. Какая-то заблудившаяся собачонка обнюхала его
башмак и села рядом, дожидаясь, когда этот человек отведет ее к хозяину;
потому что нос подсказал ей, что это именно тот человек, к которому можно
обратиться за помощью.
ГЛАВА VII
ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО В УОРСТЕД СКАЙНЕСЕ
Когда наконец пришел ответ от Джорджа, в шотландском саду Уорстед
Скайнеса уже буйно цвели ирисы. Они были всевозможных оттенков, от
густо-лилового до бледно-голубого, и их аромат, нежный и сильный, разносился
ветром.
Дожидаясь письма, мистер Пендайс взял за привычку прохаживаться между
клумбами, заложив руку за спину, которая все еще с трудом разгибалась. За
ним следом трусил спаньель Джон, черный, как жук, недовольно крутя своим
резиновым носом.
Оба проводили таким образом время с двенадцати до часу каждый день. И
оба не могли бы сказать, что заставляет их бродить здесь, ибо мистер Пендайс
ненавидел безделье, а спаньель Джон терпеть не мог запаха ирисов; видимо,
оба повиновались той части своего "я", которая не подвластна рассудку.
Следуя внушению той же частицы своего "я", миссис Пендайс, томившаяся без
своих цветов, не выходила в сад в этот час.
И вот наконец ответ от Джорджа пришел.
"Клуб стоиков.
Дорогой папа!
Да, Белью начал дело. Я принимаю свои меры. Что же касается обещания,
которого вы ждете от меня, я его дать не могу. А Белью скажите от меня,
чтобы он убирался ко всем чертям.
Ваш любящий сын Джордж".
Мистер Пендайс получил письмо за завтраком, и пока он его читал, стояла
глубокая тишина: все узнали почерк на конверте.
Мистер Пендайс прочитал его раз, прочитал другой, сперва в очках, потом
сняв очки; окончив читать второй раз, он свернул его и положил в жилетный
карман. При этом он не произнес ни слова. И только раздраженно посмотрел
провалившимися за эти несколько дней глазами на бледное лицо жены. Би и Нора
нагнули головы пониже; и даже собаки, словно все понимая, прекратили возню.
Мистер Пендайс отодвинул тарелку, встал и вышел из комнаты.
Нора подняла голову:
- Что случилось, дама?
Миссис Пендайс секунду не знала, что сказать. Потом спокойно
проговорила:
- Ничего, дорогая. Жарко сегодня с утра, не правда ли? Надо взять
нюхательной соли.
И она пошла к двери, дряхлый Рой следовал за ней по пятам. Спаньель
Джон, перед самым носом которого хозяин захлопнул дверь, воспользовался
случаем и выбежал первый. Нора и Би отодвинули тарелки.
- Я не могу есть, - сказала Би. - Ужасно, когда не знаешь, что
происходит.
Нора ответила:
- Просто невыносимо! Ну почему мы не родились мужчинами? Что
фокстерьеры, что мы с тобой: хоть умри, никто ничего нам не расскажет!
Миссис Пендайс пошла не к себе в комнату, а в библиотеку. Ее муж сидел
за столом, глядя на письмо Джорджа. В руке у него было перо, но он не писал.
- Хорэс, - тихо окликнула его жена, - Джон пришел к тебе!
Мистер Пендайс ничего не ответил, но опустил вниз левую руку. Спаньель
Джон ткнулся в нее носом и принялся лизать ее.
- Позволь мне прочесть письмо.
Мистер Пендайс протянул письмо, не сказав ни слова. Миссис Пендайс
благодарно положила руку ему на плечо. Его необычное молчание тронуло ее. Он
ничего не заметил, уставившись на перо, будто удивляясь, почему оно само не
пишет ответа. Затем отшвырнул его в сторону, а взгляд его говорил: "Ты
родила на свет этого молодца, полюбуйся, что получилось!"
Он все эти дни думал и точно определил слабые стороны в характере
своего сына. За эту неделю он утвердился в мысли, что, если бы не жена,
Джордж был бы весь в него. С его уст были готовы сорваться слова упрека, но
замерли. Неуверенность, что жена согласится с ним, сознание того, что она
жалеет сына, тайная гордость, которую он испытал, читая слова: "А Белью
скажите от меня, чтобы он убирался ко всем чертям", - все это вместе с
мыслью, никогда не покидавшей его: "Честь семьи, усадьба", заставило его
промолчать. Он повернулся к столу и взялся за перо.
Миссис Пендайс успела три раза перечитать письмо и невольно спрятала
его у себя на груди. Оно было адресовано не ей, но Хорэс, несомненно, знал
его наизусть, а в гневе мог и порвать. Письмо, которое они так ждали, не
сказало ей ничего нового. Рука ее соскользнула с плеча мужа, и она больше не
подняла ее. Она стояла, сплетая и расплетая пальцы, а солнечный свет, падая
сквозь узкое окно, ласкал всю ее фигуру, искрился в волосах. Солнечный луч
зажигал крохотные озерца то в ее глазах, отчего в них яснее виднелись
тревога и печаль, то на изящном медальоне из стали, который носили еще ее
мать и бабка - но теперь в нем хранился локон Джорджа, а не их сыновей; на
бриллиантовых перстнях и браслете из аметистов и жемчуга (миссис Пендайс
носила украшения, потому что любила красивые вещи). Ее платье, руки, волосы,
согретые солнцем, источали тонкий аромат лаванды. Кто-то скребся за дверью
библиотеки - "милые собачки" догадались, что хозяйка не у себя. Лавандовый
запах коснулся и обоняния мистера Пендайса, еще усилив его раздраженность.
Раздражало его и молчание жены. Однако ему не приходило в голову, что его
собственное молчание угнетающе действует на миссис Пендайс. Он отложил перо.
- Я не могу писать, когда ты стоишь у маня над душой, Марджори!
Миссис Пендайс отошла, так что солнечный свет больше не падал на нее.
- Джордж пишет, что он принимает меры. Что это означает, Хорэс, как ты
думаешь?
Услыхав от жены вопрос, который занимал и его, он наконец не выдержал:
- Я не желаю больше оставаться в неведении! Я сам поеду в Лондон и
поговорю с ним!
Он уехал с поездом в 10.20, обещав вернуться с шестичасовым.
В восьмом часу того же вечера двуколка, запряженная пегой кобылой с
белой звездой на лбу, подъехала к станции Уорстед Скайнес, и мальчишка-грум
осадил лошадь у кассы. Коляска мистера Пендайса, подъехавшая чуть позже,
заняла место позади двуколки. За минуту до поезда подкатил шарабан лорда
Куорримена, запряженный парой вороных, объехал коляску мистера Пендайса и
двуколку и встал впереди. Поодаль от этого ряда нарядных экипажей ждали
поезд станционный извозчик и две фермерские повозки. В этой расстановке был
свой смысл и целесообразность, как будто само провидение определяло места.
Провидение только в одном ошиблось - поместив напротив кассы двуколку
капитана Белью, а не шарабан лорда Куорримена, так чтобы соседом мистера
Пендайса оказался именно он.
Первым из вагона вышел мистер Пендайс и, раздраженно глянув на
двуколку, проследовал к своему экипажу. Лорд Куорримен появился вторым. Его
массивная голова с загорелым, покрытым редкими волосами затылком, незаметно
переходящим в шею, была увенчана серым цилиндром. Полы его серого сюртука
были квадратные, и такими же квадратными были носки его сапог.
- Здравствуйте, Пендайс! - крикнул он дружески. - Я не видел вас на
перроне. Как поживает миссис Пендайс?
Мистер Пендайс обернулся, чтобы ответить, и встретил взгляд маленьких
горящих глаз капитана Белью, подошедшего третьим. Они не поздоровались, и
Белью, вскочив в свою двуколку, резко дернул вожжи, объехал повозки фермеров
и понесся с бешеной быстротой. Его грум бросился со всех ног вдогонку,
уцепился и вспрыгнул на запятки. Шарабан лорда Куорримена подвинулся на
освободившееся место, и недосмотр провидения был исправлен.
- Этот Белью совсем сумасшедший. Вы видаетесь с ним?
- Нет, и не имею особого желания, - ответил мистер Пендайс. - По мне
пусть он лучше уберется куда-нибудь из наших мест.
Лорд Куорримен улыбнулся.
- Там, где есть охота, подобные субъекты не редкость. На всякую свору
непременно находится один такой. Где сейчас его жена? Красивая женщина.
Много огня, а?
Мистеру Пендайсу показалось, что лорд Куорримен смотрит на него
понимающим взглядом, и, пробормотав: "Может быть!", - он полез в коляску.
Лорд Куорримен ласково глядел на своих лошадей. Он не принадлежал к тем
людям, что ломают головы над вечными вопросами бытия: как? отчего? зачем?
Всеблагой господь создал его лордом Куоррименом, создал его старшего сына
лордом Куонтоком; всеблагой господь создал гаддесдонских гончих - помилуйте,
чего же еще?
Воротившись домой, мистер Пендайс прошел в свою туалетную. В углу возле
ванны лежал спаньель Джон в окружении целого полчища домашних туфель
хозяина, - так ему легче было переносить разлуку. Его темно-коричневые глаза
глядели на дверь, поблескивая серпом белка. Он подбежал к сквайру, виляя
хвостом, с туфлей в зубах, и взгляд его ясно говорил: "О хозяин! Где ты
пропадал? Почему тебя так долго не было? Я жду тебя весь день с половины
одиннадцатого!"
От сердца мистера Пендайса на секунду отлегло.
- Джон! - ласково позвал он собаку и принялся переодеваться к обеду.
Миссис Пендайс вошла, когда ее муж завязывал свой белый галстук. Она
срезала в сврем саду первый розовый бутон; она сделала это потому, что ей
было жалко мужа и хотелось сделать ему приятное, но главное потому, что это
позволило ей тотчас же пойти к нему в туалетную.
- Вот тебе бутоньерка, Хорэс. Ты видел его?
- Нет.
Этого ответа она боялась больше всего. Она не верила, что их встреча
чему-нибудь поможет - весь день ее пробирала дрожь, когда она воображала
себе эту встречу; но теперь, когда она узнала, что Хорэс не видел сына, она
поняла по тому, как сжалось сердце, что любой исход был бы лучше, чем
неизвестность. Она долго ждала, чтобы он заговорил, и, наконец, не выдержав,
воскликнула:
- Расскажи мне, Хорэс, что было в Лондоне? Мистер Пендайс желчно
взглянул на жену.
- Рассказывать нечего. Я поехал к нему в клуб. Он больше не живет на
старой квартире. Прождал его весь день. Наконец оставил записку, чтобы он
завтра приехал сюда. Послал за Парамором, пригласил и его в Уорстед Скайнес.
Я положу этому конец!
Миссис Пендайс посмотрела в окно: все та же заросшая кустами ограда, те
же рощи, шпиль над церковью, кровли фермерских домиков - все, что столько
лет составляло ее мир.
- Джордж не приедет, - сказала она.
- Джордж сделает то, что я ему велю.
Миссис Пендайс покачала головой: материнским чутьем она знала, что
права.
Мистер Пендайс бросил застегивать жилет.
- Пусть Джордж не забывается. Он в полной зависимости от меня.
И он перестал хмуриться, как будто в этих словах открылась ему вся суть
создавшегося положения, весь смысл системы, управляющей жизнью его сына. На
миссис Пендайс эти слова оказали странное действие. Они поразили ее ужасом.
Точно она увидела хлыст, занесенный над голой спиной ее сына, точно перед
ним в холодную ночь захлопнули дверь. Но, кроме ужаса, было еще более
мучительное и горькое чувство, как будто пригрозили хлыстом ей самой,
осмелились выказать непочтение тому в ее душе, что было для нее дороже
жизни, что было в ее крови, что накапливалось столетиями и вошло в самую ее
плоть, что никто еще никогда не оскорблял. В ту же секунду в ее голове
молнией пронеслась до смешного практическая мысль: "У меня есть собственные
триста фунтов в год". Потом это сложное чувство пропало, как пропадают во
сне внезапно возникшие кошмарные видения, оставляя после себя глухую боль в
душе, причина которой исчезла из памяти.
- Гонг, Хорэс! - сказала миссис Пендайс. - У нас сегодня обедает Сесил
Тарп. Я пригласила Бартеров, но бедняжка Роза чувствует себя неважно. Теперь
уже совсем скоро. Ожидают 15 июня.
Мистер Пендайс взял у жены свой фрак и сунул руки в рукава на атласной
подкладке.
- Если бы я мог заставить своих фермеров обзаводиться такими большими
семьями, - сказал он, - у меня бы не было нехватки рабочих рук. Но эти люди
очень упрямы, все делают по-своему. Подай мне одеколон, Марджори!
Миссис Пендайс побрызгала из флакончика в плетеном футляре на платок
мужа.
- У тебя усталые глаза, дорогой, - сказала она, - голова болит?
ГЛАВА VIII
ВОЕННЫЙ СОВЕТ В УОРСТЕД СКАЙНЕСЕ
На следующий вечер, когда ожидался приезд сына и мистера Парамора,
сквайр, облокотившись на обеденный стол и подавшись вперед, говорил:
- Что вы на это скажете, Бартер? Я сейчас обращаюсь к вам" как к
человеку, знающему жизнь.
Священник, нагнувшись к рюмке с портвейном и пригубив, ответил:
- Эту женщину ничто не может оправдать. Я всегда считал, что у нее
дурные наклонности.
Мистер Пендайс продолжал:
- Наша семья не знала скандалов. При мысли об этом меня бросает в
дрожь, Бартер.
Священник что-то промычал в, ответ. Он столько лет был знаком со
сквайром, что чувствовал к нему какую-то привязанность.
Мистер Пендайс говорил:
- Наш род - от отца к сыну, от отца к сыну - насчитывает сотни лет. Для
меня это такой удар, Бартер!
Священник опять издал звук, похожий на мычание.
- Что будут думать соседи? - продолжал сквайр, - и особенно фермеры.
Это беспокоит меня больше всего. Многие еще помнят моего дорогого отца, хотя
нельзя сказать, чтобы они его очень любили. Нет, это невыносимо.
Наконец священник заговорил:
- Полно, Пендайс, может быть, до этого не дойдет. - Он казался
несколько смущенным, а в глубине его светлых глаз притаилось даже нечто
вроде раскаяния. - Как отнеслась к этому миссис Пендайс?
Сквайр первый раз за весь вечер поднял глаза на Бартера.
- От женщин разве добьешься толку? Чем ждать от женщины дельного
совета, так уж лучше разом! выпить всю эту бутыль, чтобы разыгралась
подагра.
Священник допил свою рюмку.
- Я вызвал сюда Джорджа и своего поверенного, - продолжал сквайр. - Они
вот-вот будут.
Мистер Бартер отодвинул стул, заложив ногу на ногу, обхватил руками
правое колено, а затем, подавшись вперед, устремил взгляд из-под нависших
бровей на мистера Пендайса. В этой позе ему лучше всего думалось.
А мистер Пендайс все говорил:
- Сколько труда я вложил в эту усадьбу с тех пор, как она перешла ко
мне! Я, как мог, старался следовать традициям отцов; возможно, я не всегда
был таким рачительным хозяином, каким бы хотел, но я всегда помнил слова
отца: "Я уже стар, Хорри, теперь усадьба на твоих руках".
Он закашлялся.
Минуту оба молчали, только тикали часы. Спаньель Джон неслышно выполз
из-под буфета и привалился к хозяйским ногам, глубоко вздохнув от
удовольствия. Мистер Пендайс глянул вниз.
- Отяжелел мой Джон, отяжелел.
Тон его голоса давал понять, что он хотел бы, чтобы его приступ
откровенности был предан забвению. И священник всей душой одобрил это
желание.
- Превосходный портвейн, - сказал он.
Мистер Пендайс опять наполнил рюмку священника.
- Запамятовал, знакомы ли вы с Парамором. Он старше вас. В Хэрроу
учился со мной.
Священник долго не отрывался от рюмки.
- Я боюсь быть лишним, - наконец проговорил он, - пожалуй, мне лучше
пойти домой.
Сквайр протянул руку, протестуя:
- Нет, нет, Бартер, останьтесь. Вы для нас свой человек. Я решил
действовать. Я не могу больше выносить эту неопределенность. Сегодня будет и
кузен Марджори - Виджил, ее опекун. Я послал ему телеграмму. Вы знаете
Виджила? Он был в Хэрроу одновременно с вами.
Священник покраснел, нижняя губа выпятилась. Он почуял врага, и ничто
теперь не заставило бы его покинуть Уорстед Скайнес. И убеждение в том, что
он поступил правильно, слегка поколебленное исповедью Хорэса, укрепилось
мгновенно, как только уха его коснулось это имя.
- Да, я знаю его.
- Мы сегодня все и обсудим, - сказал мистер Пендайс, - здесь, за этим
портвейном. А вот уже и подъехал кто-то. Джон, встань!
Спаньель Джон тяжело поднялся, взглянул презрительно на мистера Бартера
и снова лег на ногу хозяина.
- Вставай, Джон! - приказал опять мистер Пендайс.
Спаньель Джон вздохнул.
"Если я встану, ты уйдешь, и снова для меня начнется неопределенность",
- казалось, говорил он.
Мистер Пендайс освободил ногу, встал и пошел к двери. Не дойдя,
оборотился и вернулся к столу.
- Бартер, - проговорил он, - я не о себе думаю, не о себе... Наш род из
поколения в поколение живет на этой земле. Это мой долг. - В его лице была
чуть заметная перекошенность, как будто она, отражала некоторую
непоследовательность его философии; глаза его смотрели печально, и покоя в
них не было.
Священник, не спуская глаз с двери - оттуда каж...
