Алексей Феофилактович Писемский. Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына. Брак по страсти
страница №2
...ко и одевала дочерейхотя не богато, но, право, весьма прилично. Двух старших она любила так
себе, посредственно, но младшая была ее идол; для нее она готова была
принести в жертву двух старших дочерей, мужа, все свое состояние и самое
себя. Над всеми и над всем она была госпожой в доме и только в отношении
Мари делалась рабою, и рабою беспрекословною. Постоянные хлопоты по
хозяйству, о детях, вечная борьба с нуждою, каждодневные головомойки никуда
не годному супругу - все это развило в Катерине Архиповне желчное
расположение и значительно испортило ее характер; она брюзжала обыкновенно
целые дни то на людей, то на дочерей, а главное - на мужа. Две старшие
дочери, Пашет и Анет, очень любили новые платья, молодых мужчин и питали
самое страстное желание выйти поскорее замуж; кроме того, они были очень
завистливого характера. Анет, как и папенька, любила сказать красное словцо,
Пашет же была очень молчалива и наследовала от папеньки только сильный
аппетит. Обе эти девицы были влюблены по нескольку раз, хотя и не совсем с
успехом; маменьки они боялись, слушались ее и уважали; вследствие того и в
отношении папеньки разделяли вполне ее мнение, то есть считали его
совершенно за нуль и только иногда относились к нему с жалобами на младшую,
Машет, которую обе они терпеть не могли, потому что она была идолом
маменьки, потому что ей шили лучшие платья и у ней было уже до пятка
женихов, тогда как им не досталось еще ни одного. Что касается до Мари, то
она, по словам Катерины Архиповны, еще не сформировалась, была совершенный
ребенок и несколько месяцев только перестала играть в куклы и начала читать
романы.
Антон Федотыч, которого мы оставили на крыльце, все еще сидел там и не
входил в комнату. Средство это он, особенно в холодное время года,
употреблял издавна и всегда почти для себя с успехом. Во-первых, уходя на
крыльцо, он удалялся от супруги; во-вторых, освежался на воздухе от
головомойки и, наконец, в-третьих, возбуждал к себе в Катерине Архиповне
участие. Спустя четверть часа она обыкновенно говорила: "Что, сумасшедший-то
там стоит? Простудится еще: эй, девочка, мальчик! Подите скажите барину, что
он там стоит?" Барину сказывали, и он возвращался торжествующий и спокойный,
потому что Катерина Архиповна после этого обыкновенно его уже не журила и
даже иногда говорила, чтобы он выпил водки. В настоящее время Катерина
Архиповна, видно, очень рассердилась; прошло уже более четверти часа, как
Ступицын сидел на рундучке крыльца, а она не высылала; Антону Федотычу
становилось очень холодно; единственный предмет его развлечения - луна -
скрылась за облаками. Вдруг в темноте послышались шаги.
- Ах! - вскрикнул вслед за тем женский голос.
- Ух, черт возьми! - произнес с своей стороны Ступицын, схватившись за
живот, в который ударилась чья-то нога.
- Кто это? - повторил тот же голос.
- А ты кто? - спросил Ступицын.
- Я пришла к знакомым моим, - сказал женский голос. - Вы здешний?
- Здешний. Кого вам надо?
- Катерину Архиповну.
- Жену мою?
- Вы супруг Катерины Архиповны?
- Точно так.
- Ах, боже мой, извините, я очень хорошая знакомая Катерины Архиповны.
Честь имею рекомендоваться: Татьяна Ивановна Замшева.
- Позвольте и мне, с своей стороны, представиться: Антон Федотыч
Ступицын. Что мы здесь стоим? Милости прошу!
Хозяин и гостья вошли в залу, в которой никого уже не было. Татьяна
Ивановна и Антон Федотыч смотрели несколько времени друг на друга с
некоторым удивлением. Обоих их поразили некоторые странности в наружности
друг друга. Антону Федотычу кинулись в глаза необыкновенные рябины Татьяны
Ивановны, а Татьяна Ивановна удивлялась клыкообразным зубам и серым,
навыкате глазам Ступицына. Оба простояли несколько минут в молчании.
- Могу ли я видеть почтеннейшую Катерину Архиповну? - проговорила
Татьяна Ивановна.
- Не знаю-с; она там у себя. Я сейчас спрошу, - отвечал Ступицын и
вышел. К супруге, впрочем, он не пошел, но, постояв несколько времени в
темном коридоре, вернулся.
- Она чем-то занята, милости прошу садиться, - проговорил он и, указав
гостье место, сам сел на диван.
- По семейству, вероятно, соскучились и изволили приехать повидаться? -
начала Татьяна Ивановна.
- Да, повидаться захотелось, - отвечал Антон Федотыч, - раньше нельзя
было; у меня нынче летом были большие постройки: тысяч на шесть построил.
- На шесть тысяч?
- Почти на шесть. Два скотных двора на каменных столбах - тысячи в две
каждый, да кухню новую построил в пятьсот рублей. Нельзя, знаете, усадьба
требует поддержек.
- Без всякого сомнения; однако у вас и усадьба должна быть отличная.
- Изрядная. Хлебопашество, главное дело, в хорошем виде: рожь родится
сам-десят, это, не хвастаясь, можно сказать, что я устроил. Прежде, бывало,
как сам-пят придет, так бога благодарили.
- Скажите, что значит хозяйство.
- Хозяйство вещь важная, глубокомысленная в то же время, - сказал
Ступицын.
- Нынче без ума нигде нельзя, - заметила Татьяна Ивановна.
Разговор на несколько минут остановился.
- Да это бы ничего, - начал опять Ступицын, - за хозяйством бы я не
остановился, да баллотировка была, так, знаете, нельзя.
- Вы изволили баллотироваться?
- Нет, то есть меня очень просили в предводители, да не мог -
отказался.
- Отчего же это не захотели послужить?
- Нельзя-с, семейные обстоятельства; впрочем, на одном обеде мне очень
выговаривали... совестно, а делать нечего.
- Конечно, Антон Федотыч, в семействе иногда и не хочешь, а делаешь.
- Не иногда, а всегда. Вы имеете детей?
- Я девица.
- А батюшка жив?
- Помер. Я живу одна - сиротой... Каковы дороги?
- Кажется, хороши: шоссе отличное, а проселков я почти и не заметил. У
меня очень покойный экипаж.
- Бричка, верно?
- Нет, коляска; совершенная люлька; прочности необыкновенной, и,
вообразите, я ее купил у соседа за полторы тысячи и вот уже третий год езжу,
ни один винт не повредился.
- Приятно в таких экипажах ездить, - заметила Татьяна Ивановна. - Вот
мне здесь случалось с знакомыми ездить, так просто прелесть. Нынче, я думаю,
этаких экипажей прочных не делают.
- Есть и нынче, только дороги. Нынче, впрочем, все вздорожало. Вот хоть
бы взять с поваров: я платил в английском клубе за выучку повара по триста
рублей в год; за три года ведь это девятьсот рублей.
- Легко сказать: девятьсот рублей! Впрочем, я думаю, и повар вышел
отличный?
- Бесподобный. Он у нас теперь в деревне; так вот беда: захочешь иногда
этакий для знакомых сделать обедец, закажешь ему, придет: "Вся ваша воля,
говорит, я не могу: запасов нет". Мы думаем его сюда привезти. Вот здесь он
покажет себя; милости прошу тогда к нам отобедать.
- Покорнейше вас благодарю, я уж и так много обласкана вниманием
Катерины Архиповны. А я заговорилась и не спросила: здоровы ли Прасковья
Антоновна, Анна Антоновна и Марья Антоновна?
- Слава богу. Я, признаться сказать, очень рад, что они сюда переехали,
а то в деревне от женихов отбою нет.
- Ну, этим для родителей тяготиться нечего.
- Даша! - послышался голос Катерины Архиповны. - Где барин?
- В зале, с Татьяной Ивановной разговаривают, - отвечала горничная.
- Теперь, я думаю, можно к Катерине Архиповне? - спросила гостья.
- Можно, я думаю, - отвечал Антон Федотыч, остановленный голосом
супруги.
Татьяна Ивановна ушла. Антон Федотыч сидел несколько минут в каком-то
приятном довольстве от того, что успел себя показать новому лицу и еще даме.
Посидев несколько времени, он вдруг встал, осмотрел всю комнату и вынул
из-под жилета висевший на шее ключ, которым со всевозможною осторожностью
отпер свой дорожный ларец, и, вынув оттуда графин с водкою, выпил торопливо
из него почти половину и с теми же предосторожностями запер ларец и спрятал
ключ, а потом, закурив трубку, как ни в чем не бывало, уселся на прежнем
месте.
Подобного рода контрабанду Антон Федотыч употреблял в своей безотрадной
жизни при всяком удобном случае, то есть когда у него случалось хоть
сколько-нибудь денег. Для этой, собственно, цели имел он особую шкатулку,
которую тщательно запирал и никому не показывал, что в ней хранится.
Татьяна Ивановна, войдя к хозяйке, которая со всеми своими дочерьми
сидела в спальной, тотчас же рассыпалась в разговорах: поздравила всех с
приездом Антона Федотыча, засвидетельствовала почтение от Хозарова и затем
начала рассказывать, как ее однажды, когда она шла от одной знакомой
вечером, остановили двое мужчин и так напугали, что она после недели две
была больна горячкою, а потом принялась в этом же роде за разные анекдоты;
описала несчастье одной ее знакомой, на которую тоже вечером кинулись из
одного купеческого дома две собаки и укусили ей ногу; рассказала об одном
знакомом ей мужчине - молодце и смельчаке, которого ночью мошенники схватили
на площади и раздели донага.
- Ах, какие вы ужасы рассказываете, - сказала Катерина Архиповна.
- Как же вы от нас пойдете? - заметила Мари.
- А как бог приведет; признаться сказать, очень потрушиваю, да уж
повидаться очень хотелось, - отвечала Замшева.
- Вы извозчика возьмите, - сказала хозяйка.
- Ай, нет, Катерина Архиповна, ни за что в свете, - возразила гостья и
здесь рассказала происшествие, случившееся с одною какой-то важною дамою,
которая ехала домой на извозчике и которую не только обобрали, но даже
завезли в такой дом, о котором она прежде и понятия не имела. После этого
рассказа ужас овладел всеми дамами.
- Хорошо, что мы никогда на извозчиках не ездим, - сказала мать. -
Когда мы выезжаем, - прибавила она, обращаясь к Татьяне Ивановне, - то
знакомые обыкновенно на своих лошадях нас возят.
- Мамаша! Татьяну Ивановну, пожалуй, оберут, - сказала Мари,
принимавшая больше всех участия в гостье, - она бы у нас ночевала.
- В самом деле, ночуйте у нас, - проговорила хозяйка, - да только где?
- У меня в комнате, - отвечала Машет.
- Ах, боже мой, что вы беспокоитесь; мне, право, очень совестно, что
доставляю столько хлопот, - отвечала жеманно Татьяна Ивановна. - Какой у вас
ангельской доброты Марья Антоновна! - прибавила она вполголоса Катерине
Архиповне.
- Очень добра, - отвечала мать, с удовольствием глядя на дочь. - Вы
ночуете в ее комнате; у ней наверху особый кабинетик.
- Ночую, Катерина Архиповна, - отвечала Татьяна Ивановна, - я очень
боюсь идти.
Перед ужином Антон Федотыч вошел, наконец, в комнату жены и уселся на
отдаленное кресло. Впрочем, он ничего не говорил и только, облизываясь
языком, весело на всех посматривал. Заветный ящик еще раз им был отперт.
- Что это глаза у вас какие странные? - заметила Катерина Архиповна.
- Ветром надуло, - отвечал Антон Федотыч.
За ужином Катерина Архиповна ничего не ела, потому что все еще была
расстроена. Машет отучили ужинать в пансионе; Анет никогда не имела
аппетита, а Татьяна Ивановна отказывалась из деликатности. Одна только Пашет
с папенькой ратоборствовали: они съели весь почти суп, соус, жареное и
покончили даже хлеб и огурцы. После ужина барышни и Татьяна Ивановна,
простившись с хозяевами, отправились наверх. Антону Федотычу, впредь до
дальнейших распоряжений, повелено было спать в зале на диване, с строжайшим
запрещением сорить. Пашет и Анет, не простившись с сестрою, ушли к себе
наверх в общую их спальню. Татьяне Ивановне было постлано в кабинете Мари на
кушетке. Гостья за причиненные хлопоты еще раз извинилась перед Катериною
Архиповною, которая не утерпела и пришла поцеловать и перекрестить своего
идола.
- Ах, какие вы, Марья Антоновна, хорошенькие, - сказала Татьяна
Ивановна, когда девушка разделась.
Та, улыбнувшись, прыгнула в постель и начала укутываться в теплое
одеяло.
- Я к вам с поручением, - начала Татьяна Ивановна, подойдя к кровати. -
Я принесла вам от Сергея Петровича дневник, который вы просили, - прибавила
она, подавая конверт.
Мари сначала с каким-то испугом взглянула на посредницу, а потом, вся
вспыхнув, схватила пакет и спрятала его под подушки.
Татьяна Ивановна хотела было говорить, но Мари показала ей на соседнюю
комнату и приложила в знак молчания пальчик к губам. Татьяна Ивановна
поняла, что это значит: она кивнула головой, отошла от кровати и улеглась на
своем ложе. Прошло более часа в совершенном молчании. Татьяне Ивановне
показалось, что Мари заснула, ее самое начал сильно склонять сон. Вдруг
видит, что девушка, потихоньку встав с постели, начала прислушиваться;
Татьяна Ивановна захрапела. Мари, видно, этого и поджидавшая, потихоньку
встала с постели, вынула из-под подушек дневник и на цыпочках подошла к
лампаде. Дрожащими руками она распечатала пакет, поцеловала тетрадку и
быстро начала читать. С каждою строчкою волнение ее увеличивалось; щеки ее
то бледнели, то горели ярким румянцем. Она, кажется, готова была заплакать.
Дочитав до конца, она схватила себя за голову и потом снова начала
перечитывать. В средине тетрадки, а именно на том самом месте, как могла
заметить Татьяна Ивановна, где были написаны знакомые нам стихи, она еще раз
поцеловала листок. Прочитав другой раз, девушка опять на цыпочках подошла к
своей кровати и улеглась в постель; но не прошло четверти часа, она снова
встала и принялась будить Татьяну Ивановну, которая, будто спросонья,
открыла глаза.
- Возьмите, - сказала шепотом Мари, подавая ей тетрадку.
- А что же? - спросила Татьяна Ивановна.
- Здесь сестрицы найдут.
- Да вы сами-то напишите ему что-нибудь.
- Не могу.
- Так что же мне ему сказать?
- Скажите, что merci*.
______________
* благодарю (франц.).
Проговоря это, девушка сунула дневник под подушку Татьяне Ивановне и
тотчас же улеглась в постель.
"Какая миленькая и умненькая девушка", - проговорила сама с собою
Татьяна Ивановна и совершенно осталась довольна своим успехом: она все
видела и все очень хорошо поняла.
Возвратившись домой ранним утром, девица Замшева тотчас же разбудила
своего милашку Сергея Петровича и пересказала ему все до малейшей
подробности и даже с некоторыми прибавлениями.
III
Четвертого декабря, то есть в Варварин день, Хозаров вместе с Татьяною
Ивановною был в больших хлопотах: ему предстоял утренний визит с
поздравлением и танцевальный вечер в доме Мамиловых, знакомством которых он
так дорожил. Туалетом своим он занялся с самого утра, в чем приняла по своей
дружбе участие и Татьяна Ивановна. Первая забота Хозарова была направлена на
завивку волос, коими уже распоряжалась не Марфа, а подмастерье от
парикмахера, который действительно и завил мастерски. Девица Замшева,
исполненная дружеских чувствований к Хозарову, несмотря на свойственную ее
полустыдливость, входила во все подробности мужского туалета.
- Что хотите, Сергей Петрович, - говорила она, - а сорочка нехороша:
полотно толсто и сине; декос гораздо был бы виднее.
- Какие вы, Татьяна Ивановна, говорите несообразности! - возразил
Хозаров. - Кто же носит декос?
- Все носят: я жила в одном графском доме, там везде декос.
- Ошибаетесь, почтеннейшая, верно, батист: это другое дело.
- Слава богу, уж этого-то мне не знать, просто декос, - декос и на
графе, - декос и на графине.
- Заблуждаетесь, почтеннейшая, и сильно заблуждаетесь. Голландское
полотно лучше всего.
- Лучше бы вы, Сергей Петрович, не говорили мне про полотно, -
возразила Татьяна Ивановна, - полотно - полотно и есть: никакого виду не
имеет... В каком вы фраке поедете? - спросила она после нескольких минут
молчания, в продолжение коих постоялец ее нафабривал усы.
- Разумеется, в черном, - отвечал тот.
- Наденьте коричневый; вы в том наряднее, да у черного у вас что-то
сзади оттопыривает.
- Нет, почтеннейшая, вы в мужском наряде, извините меня, просто ничего
не понимаете, - сказал Хозаров. - Нынче люди порядочного тона цветное
решительно перестают носить.
- Что и говорить! Вы, мужчины, очень много понимаете, - отвечала
Татьяна Ивановна, - а ни один не умеет к лицу одеться. Хотите, дам булавку;
у меня есть брильянтовая.
- Нет, не нужно; а лучше дайте мне денег хоть рублей десять; не шлют,
да и только из деревни, - что прикажете делать! Нужно еще другие перчатки
купить.
- Право, нет ни копейки.
- Ни-ни-ни, почтеннейшая, не извольте этого и говорить.
- Да мне-то где взять, проказник этакий? - говорила Татьяна Ивановна,
опуская, впрочем, руку в карман.
- Очень просто: взять да вынуть из кармана, - отвечал постоялец.
- Ах, какой вы уморительный человек, - сказала она, пожав плечами, -
какие вам послать? - прибавила она.
- К Лиону, почтеннейшая, к Лиону: в два целковых, - отвечал тот.
- Хорошо. Скоро будете одеваться?
- Сейчас.
- Ну, так прощайте.
- Adieu, почтеннейшая!
- Зайдете показаться одетые?
- Непременно.
- А туда зайдете?
- Нет.
- Прекрасно... очень хорошо! Ах, вы, мужчины, мужчины, ветреники
этакие; не стоите, чтобы вас так любили. Сегодня же пойду и насплетничаю на
вас.
- Ну нет, почтеннейшая, вы этого не делайте.
- То-то и есть, испугались! А в самом деле, что сказать? Я сегодня
думаю сходить... Катерина Архиповна очень просила прийти помочь барышням
собираться на вечер. Она сегодня будет в розовом газовом и, должно быть,
будет просто чудо! К ней очень идет розовое.
- Вы скажите, почтеннейшая, что я целый день сегодня мечтаю о бале.
- Хорошо... Впрочем, вы, кажется, все лжете, Сергей Петрович.
- Вот чудесно!.. Не дай бог вам, Татьяна Ивановна, так лгать. Я просто
без ума от этой девочки.
- Ну, уж меньше, чем она, позвольте сказать; она не говорит, а в сердце
обожает. Прощайте.
- Adieu, почтеннейшая; да кстати, пошлите извозчика нанять.
- Какого?
- Пошлите к Ваньке Неронову; он у Тверских ворот стоит; рыжая этакая
борода; или постойте: я к нему записочку напишу.
"Иван Семеныч! Сделай, брат, дружбу, пришли мне на день сани с
полостью, и хорошо, если бы одолжил серого рысака, в противном же случае -
непременно вороную кобылу, чем несказанно меня обяжешь. - Хозаров.
P.S. О деньгах, дружище, не беспокойся, на следующей неделе разочтусь
совершенно".
Взяв эту записочку и еще раз попросив постояльца зайти и показаться
одетым, Татьяна Ивановна ушла. Хозаров между тем принялся одеваться. Туалет
продолжался около часа. Натянув перчатки и взяв шляпу, Хозаров начал
разыгрывать какую-то мимическую сцену. Сначала он отошел к дверям и начал от
них подходить к дивану, прижав обеими руками шляпу к груди и немного и
постепенно наклоняя голову; потом сел на ближайший стул, и сел не то чтобы
развалясь, и не в струнку, а свободно и прилично, как садятся порядочные
люди, и начал затем мимический разговор с кем-то сидящим на диване: кинул
несколько слов к боковому соседу, заговорил опять с сидящим на диване,
сохраняя в продолжение всего этого времени самую приятную улыбку. Посидев
немного, встал, поклонился сидящему на диване, кинул общий поклон прочим,
должно быть, гостям, и начал выходить... Прекрасно, бесподобно! Это была
репетиция грядущего визита, и она, как видит сам читатель, удалась моему
герою как нельзя лучше.
В доме Мамиловых, тоже с раннего утра, происходили хлопоты: натирали
воском полы, выбивали мебель, заливали маслом кенкетки{37}, вставляли в
люстру свечи, официант раскладывался в особо отведенной комнате с своею
посудою. В одной только спальне хозяйки происходила не совсем праздничная
сцена: Варвара Александровна Мамилова, по словам Хозарова, красавица и
философка, в утреннем капоте и чепчике, сидела и плакала; перед ней лежало
развернутое письмо и браслет. Варвара Александровна, дама лет около
тридцати, действительно была хорошенькая; по крайней мере имела очень нежные
черты лица, прекрасные и чисто небесного цвета голубые глаза; но главное -
она владела удивительно маленькой и как бы совершенно без костей ручкою и
таковыми же ножками. Лежавшее перед ней письмо было от мужа, от этого
страшного богача, занимающегося в южных губерниях торговыми операциями, и
оно-то заставило именинницу плакать. "Поздравляю вас, друг мой Варвара
Александровна, - писал супруг, - со днем вашего ангела и посылаю вам какой
только мог найти лучший браслет, а вместе с тем вынужденным нахожусь, хотя
это будет вам и неприятно, высказать мое неудовольствие. Начну с прошедшего.
Во-первых, заискивали во мне вы, а не я в вас; во-вторых, в самый день
сватовства я объяснил, что желаю видеть в жене только семьянинку, и вы
поклялись быть такой; я, сорокапятилетний простак, поверил, потому что и вам
уже было за двадцать пять; в женихах вы не зарылись; кроме того, я знал, что
вы не должны быть избалованы, так как жили у вашего отца в положении
какой-то гувернантки за его боковыми детьми, а сверх того вы и сами вначале
показывали ко мне большую привязанность; но какие же теперь всего этого
последствия? Чрез какой-нибудь год вы заболели нервною болезнью, хотя по
лицу этого совершенно было незаметно, и начали ко мне приступать, чтобы я
переехал с вами в Москву, - я и это сделал. Столичный воздух пришелся вам
как нельзя лучше по комплекции: с другой же недели мы стали ездить по
собраниям и по театрам. Такого рода жизнь, хотя была и убыточна, но при мне
позволительна, теперь же другое дело: вы живете одни и повторяете то же
самое и без меня; открыли даже в вашем доме, как я слышал, на целую зиму
вечера и в два месяца прожили пять тысяч рублей. Во избежание всего этого, с
будущей весны, то есть по окончании квартирного контракта, я намерен
переехать с вами на постоянное житье в К., где сосредоточу все мои дела.
Целуя вас, пребываю - такой-то..."
Вот какое было поздравительное письмо страшного богача, и, конечно,
всякий согласится, что это дерзкое и оскорбительное послание могло заставить
плакать даму и с более крепкими нервами, чем Варвара Александровна. Сначала
она бросила было на пол присланный ей в подарок браслет и велела отказать
официанту, которому заказан был вечер, но потом, проплакавшись,
распорядилась снова о вечере и подняла с полу браслет, а часу в первом,
одевшись, и одевшись очень мило и к лицу, надела даже и браслет и вышла в
гостиную, чтобы принимать приезжающих гостей с поздравлением. Впрочем,
впечатление письма было, видно, довольно сильно, потому что, как Варвара
Александровна ни старалась переломить себя, все-таки оставалась несколько
грустна и взволнованна. Все почти перебывали у ней из ее круга; был и
Бобырев, образованный купец, и статский советник Желюзов, и приезжали трое
офицеров вместе; наконец, прислала и Катерина Архиповна своего супруга
поздравить именинницу.
Антон Федотыч, вымытый, выбритый, напомаженный и весь, так сказать, по
воле супруги, обновленный, то есть в новой фрачной паре, в жилете с иголочки
и даже в новых сапогах, не замедлил показать себя новой знакомой, и на
особый вопрос, который Варвара Александровна сделала ему о Мари, потому что
та нравилась ей более из всего семейства, он не преминул пояснить, что
воспитание Мари стоило им десять тысяч.
После всех приехал мой герой Хозаров. Мило было посмотреть, как вошел
молодой человек в своем черном фраке, бархатном жилете и лакированных
сапогах! Какие у него были прекрасные перчатки; как свободно, как даже
грациозно он раскланялся, даже гораздо лучше, чем сделал это на репетиции.
Кроме того, он был так свеж, такие имел миленькие усы, так кстати заговорил
с хозяйкою о погоде, что, конечно, читатель мой, глядя на него, вы никак бы
не догадались, что он выехал из нумеров Татьяны Ивановны, по ее только
великодушию имел перчатки и писал дружескую записку к извозчику о снабжении
его экипажем: вы скорее бы подумали, что заговаривать по-французски и делать
утренние визиты его нарочно возили учиться в Париж. Родятся же люди с
подобными светскими способностями! Ну, какое, например, особое получил
воспитание мой герой? Сначала родители держали его в деревне, и то больше в
девичьей или в лакейской; потом, на десятом или одиннадцатом году, отдали в
корпус, где он почти самоучкой выучился немного говорить по-французски и в
совершенстве овладел танцевальным искусством, - но ведь только и всего!
Потом поступил он в полк, где, конечно, старался постоянно быть в хорошем
обществе, и, стремясь докончить свое воспитание, читал очень много романов,
и романов по преимуществу переводных, чтобы уже иметь окончательно ясное
понятие о светско-европейской жизни.
Варвара Александровна в этот раз обратила на молодого человека должное
внимание. Отличным танцором она знала его и прежде; но разговаривать с ним
ей как-то еще не удавалось. Поговоря же с ним в настоящий визит, она
увидела, что он необыкновенно милый и даже умный молодой человек, потому что
Хозаров так мило ей рассказал повесть Бальзака "Старик Горио", что
заинтересовал ее этим романом до невероятности.
- Где вы сегодня обедаете? - спросила она гостя.
- Дома, - отвечал тот.
- Voulez-vous manger notre soupe?
- Aves grand plaisir, - отвечал Хозаров.
- Mais, outre ceta, passerez-vous avec nous la soiree?
- Votre tres-humble serviteur!*
______________
* - Не угодно ли с нами пообедать?
- С удовольствием.
- А может, и вечер с нами проведете?
- Ваш покорный слуга! (франц.).
После приезжали еще кое-кто: являлся, между прочим, и толстяк Рожнов,
внушавший такие опасения Хозарову, но никого хозяйка не удостоила
приглашением на обед и звала только на простенький вечер.
Таким образом, Сергей Петрович и Варвара Александровна обедали почти
вдвоем, в присутствии только весьма молчаливой экономки из немок.
Время шло очень приятно: хозяйка окончательно развеселилась и была
очень любезна с гостем; беседа их, как водится между образованными людьми,
началась о театре, о гуляньях, о романах и, наконец, склонилась на любовь.
- Любви нет! - сказал Хозаров.
- Отчего же вы так думаете? - спросила хозяйка.
- Потому что женщины не умеют любить.
- Скажите лучше: мужчины не в состоянии чувствовать любви; они -
эгоисты, грубы, необразованны; они в женщине хотят видеть себе рабу, которая
только должна повиноваться им, угождать их прихотям и решительно не иметь
собственных желаний, или, лучше сказать, совершенно не жить.
- Однакож мы видим, что все мужчины угождают женщинам?
- Да, это бывало во времена рыцарства, когда мужчины были нравственны,
благородны, великодушны, храбры.
- Напротив... - возразил было Хозаров.
- А какими вы женитесь, господа? - перебила хозяйка. - Какими-то
нравственными стариками, неспособными не только чувствовать, но даже
понимать чувств! У вас в голове только дела и деньги! Вам дается молодое и
свежее существо, которое стремится вас любить, жить любовью, но вы, - ах,
боже мой! - и говорить смешно, что вы видите в жене: комфорт, удобство,
ключницу!.. Что же остается бедной женщине? С кем ей разделить свое сердце?
Где истратить эту юную жизнь, которая кипит в ней?.. И вот она, разумеется,
кидается в свет и начинает утешать себя мишурными пустяками: нарядами,
балами, театрами, но разве может занять это ее ум и сердце? Она весела
только по наружности, но внутри страдает. Но этого еще мало: вы, мужья,
хотите отнять у них и эти воображаемые развлечения; вам жаль денег, которыми
вы, по всем правам, должны бы были платить за отсутствие чувств; вы,
господа, называете нас мотовками, ветреницами и оканчиваете тем, что увозите
куда-нибудь в глушь, в деревню! И тогда прощай, бедное существо - оно заживо
погребено.
- Я на это имею другой взгляд, - возразил Хозаров. - Женщины сами
скрывают свои чувства; они сами холодны или притворяются такими. Я знаю одну
девушку; она любит одного человека; он это знает верно; но до сих пор эта
девушка себя маскирует: когда он написал к ней письмо, она прочитала,
целовала даже бесчувственную бумагу, но все-таки велела в ответ сказать одно
холодное merci.
- Я не понимаю этого, - сказала Мамилова, - и думаю, что она не любит.
- Вы думаете?
- Даже уверена, потому что, когда женщина любит, она вся -
откровенность; не чувствуя сама, она выскажется во всем: во взгляде, во всех
своих поступках, даже в словах!
- Однакож это случилось!
- Не с вами ли?
- А если бы со мной?
- Жалею о вас!
- Почему?
- Потому что вас не любят.
- Может быть! По крайней мере я люблю.
- А если вы любите, так и спешите любить, не теряйте ни минуты; ищите,
старайтесь нравиться, сватайтесь, а главное - не откладывайте в дальний ящик
и женитесь. Пройдет время, вы растеряете все ваши чувства, мысли, всего
самого себя; тогда будет худо вам, а еще хуже - вашей будущей жене.
- Я могу еще любить, - возразил Хозаров.
- Может быть, вы молоды... Сколько вам лет?
- Двадцать семь.
- Да!.. Но только уж пора жениться - и очень пора!.. Пройдет год,
другой, и вы будете похожи на других. Боже мой! - продолжала хозяйка
одушевленным голосом. - Даже на самых первых порах брака какими вы бываете,
мужчины! Вам скучны ласки этого юного существа, и вот - вы начинаете
обманывать: жалуетесь на желчь, на сплин; но приезжает приятель, с которым
какие-нибудь у вас есть дела, и сейчас все проходит; откуда является
энергия, деятельность, потому что тут говорит ваша собственная корысть. Вы
всеми вашими помышлениями посвящены только вашей меркантильной жизни, а жене
остается один только труп, остов человека, без чувств, без мысли. Нашу
любовь, нашу живость, нашу даже, если хотите, болтливость вы не хотите
понять; называете это глупостями, ребячеством и на первых порах тушите огонь
страсти, который горел бы для вас, и горел всю жизнь.
- Вы говорите все это весьма справедливо про браки, которые совершаются
по расчету; но другое дело - брак по страсти.
- Но где вы возьмете в сорок лет страсти, - возразила хозяйка, - когда
уже вы в тридцать лет чувствуете, как говорят иные, разочарование? И что
такое ваше разочарование? Это не усталость души поэта, испытавшей все в
жизни; напротив, материализм, загрубелость чувств, апатия сердца - и больше
ничего!
- В отношении разочарования я совершенно с вами согласен, - сказал
Хозаров. - Это такая нелепость, которой я решительно не допускаю. -
Последние слова герой мои произнес искренне; он действительно в самом себе
не чувствовал ничего подобного разочарованию; ему даже весьма не нравились
знаменитые романы: "Онегин" и "Печорин". Он всегда называл их баснями. Долго
еще разговор продолжался в том же тоне; наконец, хозяйка, кажется, утомилась
резонерствовать. Хозаров, как светский человек, тотчас же заметил это и
потому раскланялся и уехал. Домой прибыл он несколько взволнованный; на него
сильное впечатление произвела философка-именинница. Раздевшись и усевшись в
свое вольтеровское кресло, он погрузился в тихую задумчивость. Вошла Татьяна
Ивановна.
- А вы не будете обедать? - спросила она.
- Нет, - отвечал тот, - я обедал у именинницы. Вот Татьяна Ивановна, я
встретил женщину, так женщину!
- Кого это?
- Варвару Александровну Мамилову... Чудо! Вообразите себе: говорит, как
профессор; что за чувства, что за страсти! И вместе с тем эти синие чулки
бывают обыкновенно страшные уроды; а эта, представьте себе, красавица,
образованна и учена так, что меня просто в тупик поставила.
Татьяна Ивановна покачала головою.
- Лучше вашей Мари никого нет на свете, - сказала она.
- Мари нейдет тут в сравнение, - отвечал Хозаров. - Мари
ангелочек-девочка; на ней можно жениться, любить ее, знаете, как жену; но
это другое дело: эту надобно слушать и удивляться.
- Лучше бы вы этого не говорили. Досадно слушать! - возразила Татьяна
Ивановна. - Просто вы повеса, волокита. Вот бы вам завлечь бедную девушку,
потом бросить ее и влюбиться в другую даму.
- Нет, это не то, - проговорил Хозаров и снова задумался.
Посидев немного, Татьяна Ивановна простилась с постояльцем и
отправилась к Катерине Архиповне помогать барышням одеваться. Мы оставим
моего героя среди его мечтаний и перейдем вместе с почтеннейшею хозяйкою в
квартиру Ступицыных, у которых была тоже страшная суетня. Две старшие, Пашет
и Анет, начали хлопотать еще с самого обеда о своем туалете; они примеривали
башмаки, менялись корсетами и почти до ссоры спорили, которой из них надеть
на голову виноград с французской зеленью: им обеим его хотелось.
- Тебе совсем нейдет зелень, - говорила Анет с серыми глазами, - ты
брюнетка; ты гораздо лучше будешь в пунцовых шу{43}.
- Извините, я уже и то на трех вечерах была в лентах, а вы всегда в
цветах.
Спор двух девушек дошел до маменьки, которая их помирила тем, что
разломила виноградную ветку на две и, каждой отдав по половине, приказала им
надеть, вместе с зеленью, и пунцовые шу.
Обе сестры, споря между собой, вместе с тем чувствовали страшное
ожесточение против младшей сестры и имели на это полное право: Катерина
Архиповна еще за два дня приготовила своему идолу весь новый туалет: платье
ей было сшито новое, газовое, на атласном чехле; башмаки были куплены в
магазине, а не в рядах, а на голову была приготовлена прекрасная коронка от
m-me Анет; но это еще не все: сегодня на вечер эта девочка, как именовали ее
сестры, явится и в маменькиных брильянтах, которые нарочно были переделаны
для нее по новой моде. Весьма естественно, что Мари, имея в виду такого рода
исключительные заботы со стороны матери, сидела очень спокойно в зале и
читала какой-то роман. Антон Федотыч, так же, как старшие дочери, был
искренне озабочен своим туалетом: он сам лично - своею особою - наблюдал,
как гладилась его манишка, которая и должна была составлять перемену в его
костюме против того, в котором он являлся к имениннице утром.
Между тем как происходили все эти хлопоты, и между тем как волновались
ими Пашет, Анет и Антон Федотыч, Катерина Архиповна сидела и разговаривала с
Рожновым.
- Что мне делать, Иван Борисыч? - говорила хозяйка.
- Я сам не знаю, что делать и вам и мне, - отвечал тот, - но я вам
опять повторю: я богат, не совсем глуп, дочь ваша мне нравится, а потому,
может быть, и сумею сделать ее счастливою.
- Все это я знаю, но она еще замуж не хочет, - отвечала Катерина
Архиповна.
- Нет-с, это не то: она замуж хочет, только не за меня.
- Я вас очень хорошо понимаю, Иван Борисыч, и очень была бы рада, -
отвечала Катерина Архиповна.
- Я знаю, что вы-то бы рады, - отвечал Рожнов, - впрочем, подождем, не
сделает ли чего время?
- Подите поговорите с ней, полюбезничайте, - сказала старуха. - Вы к
ней очень невнимательны.
- Вот еще что выдумали! Стану я любезничать! Она и без того, кажется,
видеть меня равнодушно не может, - проговорил толстяк и задумался.
Явилась Татьяна Ивановна. Мари, увидев свою поверенную, взяла ее за
руку и посадила около себя.
- Что вы не собираетесь?
- У меня все готово, - отвечала девушка.
- Как вас ждет один человек, так просто ужас: сегодня целое утро только
и говорил, как увидеться с вами, - сказала Татьяна Ивановна.
Девушка покраснела, однако ничего не отвечала и принялась читать роман.
Татьяна Ивановна начинала несколько раз опять заговаривать о Хозарове, но
ответом ей было только смущение, и потому девица Замшева решилась
отправиться к двум старшим. Здесь она нашла обширное поле для своей
деятельности. Обе девицы были в совершенном отчаянии от дурно выглаженных
кисейных платьев, но Татьяна Ивановна взялась помочь горю: со свойственным
только ей искусством спрыснула весьма обильно платья, начала их гладить
через тонкую простынь, и таким образом платья вышли отличные. Часа за два
началось одевание трех сестер. Татьяна Ивановна беспрестанно перебегала из
комнаты двух старших в кабинет младшей, которую, впрочем, одевала сама мать.
Толстяк все это время сидел один в зале. Антон Федотыч тоже одевался.
Старуха, одев своего идола, снарядилась сама очень скоро, и к девяти часам
все были готовы. Рожнов предложил всему семейству ехать в его возке, а сам с
Антоном Федотычем отправился на извозчике. Татьяна Ивановна проводила всех
до крыльца и на этот раз, не боясь мошенников, отправилась домой.
Когда семейство Ступицыных в сопровождении Рожнова вошло в залу Варвары
Александровны, там было уже довольно гостей. Хозаров стоял, прислонясь к
косяку дверей в гостиную, и рисовался. Среди всей этой новоприбывшей семьи
по преимуществу кинулась всем в глаза Мари; она была очень мила в своем
розовом новом платье и в маменькиных переделанных брильянтах. Две старшие,
поздоровавшись с хозяйкою, тотчас же адресовались к моему герою и
адресовались так провинциально, с такими неприятными и странными ужимками,
что Хозаров совершенно сконфузился и, сделав сколько возможно насмешливую
улыбку, пробормотал несколько слов и ретировался в залу; но и здесь ему
угрожала опасность: Антон Федотыч схватил его за обе руки и начал изъявлять
- тоже весьма глупо и неприлично - восторг, что с ним увиделся. Хозаров
окончательно растерялся и не нашел ничего более сделать, как выйти вон из
залы. По возвращении его кадриль уже началась. Две старшие девицы Ступицыны
были ангажированы офицерами; следовательно, от них не могла ему угрожать
опасность. Его беспокоил один только Антон Федотыч, который стоял в
противоположном углу и с улыбкою посматривал на всю публику. Увидев
Хозарова, он, видимо, замышлял подойти к нему, но, к счастью сего
последнего, Ступицын был со всех сторон заставлен стульями, а потому не мог
тронуться с места и ограничился только тем, что не спускал с Хозарова глаз и
улыбался ему.
"Какое милое существо, а в каком дурацком семействе родилось!" -
подумал про себя Сергей Петрович, глядя на хорошенькую Мари, танцующую с
третьим офицером. Осмотрев внимательно ее роскошный стан, ее пухленькие
ручки и, наконец, заметив довольно таинственные и много говорящие взгляды,
он не выдержал, подошел к ней и позвал ее на кадриль.
Между тем хозяйка, осматривавшая в лорнет всех гостей, увидела во
второй кадрили Хозарова, танцующего с Мари, и с той поры исключительно
занялась наблюдением над ними. Она видела все; но ни Хозаров, ни Мари не
заметили ничего. В герое моем вдруг воскресла на время усыпленная
впечатлением Варвары Александровны страсть к Мари, тем более, что он, взяв
ручку грезовской головки, почувствовал, что эта ручка дрожала.
- Вы меня ненавидите, - сказал поручик, становясь с своей дамой на
избранное место.
Мари ничего не отвечала; она только взглянула на него, но взглянула
так, что Сергей Петрович понял многое и потому слегка пожал ее ручку. Ему
отвечали тоже легким пожатием.
- Вы не сердитесь на меня за мою тайну, которую писал я вам в дневнике?
- проговорил он.
- Нет, - отвечала девушка.
- А вы знаете, о ком я писал?
- Не знаю.
- О вас.
Мари вся вспыхнула.
- Могу я вас любить? - спросил он шепотом.
- Да, - отвечала тоже шепотом девушка.
- А вы?
Молчание...
- А вы? - повторил Хозаров.
- Да... - едва проговорила она и стремительно бросилась делать шен.
По окончании кадрили Хозаров, расстроенный, и расстроенный в такой
мере, что даже взъерошил свою прическу, стал опять у косяка. К нему подошла
хозяйка.
- Я все видела, - сказала она, - вас любят, вы напрасно сомневаетесь, и
любят вас так, как только умеет любить молоденькая девушка; но знаете, что
мне тут отрадно: вы сами любите, вы сами еще не утратили прекрасной
способности любить. Поздравляю и радуюсь за вас.
Хозаров на такого рода лестные отзывы ничего не мог даже ответить и
только молча и с внутренним самодовольством прижал к груди свою шляпу и
поклонился.
Ступицыны скоро уехали с вечера. Катерина Архиповна заметила, что идол
ее немного побледнел, и потому тотчас же пристала к Мари с расспросами: что
такое с ней? Мари объявила, что у нее голова болит и что ей бы очень
хотелось ехать домой. Старуха тотчас же повелела всей остальной семье
собраться. Как это ни было горько Пашете и Анете, так как обе они были
приглашены теми же офицерами на мазурку; как, наконец, ни неприятно было
такое распоряжение супруги Антону Федотычу, который присел уже к статскому
советнику Желюзову и начал было ему рассказывать, какие у него в деревне
сформированы прекрасные музыканты, однако все они покорились безотменному
повелению Катерины Архиповны и отправились домой.
IV
Спустя неделю после Варварина дня Ступицын вознамерился всем знакомым
Катерины Архиповны сделать визиты. Многое породило в голове Антона Федотыча
подобное желание: во-первых, ему хотелось еще раз показать почтеннейшей
публике свой новый фрак; во-вторых, поговорить с некоротко знающими его
лицами и высказать им некоторые свои душевные убеждения и, наконец,
в-третьих, набежать где-нибудь на завтрак или на закуску с двумя сортами
водки, с каким-нибудь канальским портвейном и накуриться табаку. Последняя
причина едва ли была не главная, потому что заветный погребец его - увы! -
давно уже был без содержания; наполнить же его не было никакой возможности:
расчетливая Катерина Архиповна, сшив супругу новое платье, так как в старом
невозможно уже было показать его добрым людям, поклялась пять лет не давать
ему ни копейки и даже не покупала для него табаку. Решившись, на основании
вышеупомянутых причин, делать визиты, Антон Федотыч имел в виду одно только
не совсем приятное обстоятельство: он должен был ходить пешком, потому что
Катерина Архиповна и на извозчика не давала денег. Это заставило Ступицына
решиться посетить не вдруг всех, а делать визита по два или по три в день,
рассказывая при этом случае, что ему доктор велел каждое утро ходить верст
по пяти пешком. В первый день зашел он к статскому советнику Желюзову, но
здесь его не приняли, и он направил стопы к Хозарову. Может быть, его и
здесь не приняли бы, но он вошел вдруг и застал хозяина за туалетом.
- Боже мой, извините вы меня! - вскрикнул Хозаров, запахивая халат и
стараясь прибрать туалетные принадлежности.
- Сделайте милость, не беспокойтесь, - возразил гость, - иначе я лишу
себя приятного удовольствия побеседовать с вами и уйду.
- Как это возможно! - возразил, с своей стороны, хозяин. - Но все-таки
мне очень совестно: я теперь живу на биваках; мое отделение переделывают; я
сюда перешел на время, в этот сарай.
- Я этого не скажу, - говорил Ступицын, усаживаясь на ближайший к
хозяину стул. - Комната мне нравится, очень веселенькая. Обоями нынче все
больше оклеивают!
- Да, но это что за помещение!.. Семейство ваше как, в своем здоровье?
- Благодарю вас, слава богу. Мари что-то все хмурится. Позвольте мне
попросить у вас трубки.
- Ах, сделайте милость! - вскрикнул хозяин и сам было бросился набивать
гостю трубку; но тот, конечно, не допустил его и сам себе выбрал самую
огромную трубку, старательно продул ее, наложил, закурил и сел, с целью
вполне насладиться любимым, но не всегда доступным ему удовольствием.
- Бесподобный табак! - сказал он, втягивая дым.
- Очень рад, что вам нравится.
- Как, однако, свежо на дворе! - сказал гость, усладившись курением. -
Я хожу ведь пешком: доктор велел; нельзя, знаете, без моциону, - такие уж
лета; чего доброго, пожалуй, и удар хватит.
- Так на дворе, вы изволите говорить, холодно?
- Весьма свежо. Я так, знаете, прозяб, что даже и теперь не могу
согреться.
- Не прикажете ли чаю, или кофе?
- Нет-с, благодарю покорно: то и другое мне строжайше запрещено
доктором. Рюмку водки, если есть, позвольте!
- Ах, пожалуйста! - сказал хозяин и вышел, чтоб попросить у Татьяны
Ивановны для гостя водки. Девица Замшева, услышав, что у Хозарова Антон
Федотыч и желает выпить водки, тотчас захлопотала.
- Дайте водочки, почтеннейшая, да нет ли графинчика получше, да и
закусить чего-нибудь - сыру или сельдей, и, знаете, подайте понаряднее: на
поднос велите постлать салфетку и хлеб нарезать и разложить покрасивее.
- Знаю, Сергей Петрович, знаю. Уж не беспокойтесь. Велю подать водки,
миног, сыру и колбасы; да не худо бы винца какого-нибудь?
- Очень хорошо и винца - рубля в полтора серебром бутылку, - отвечал
Хозаров. - Ах вы, милейшая моя хозяюшка! - говорил он, трепля ее по плечу.
- То-то и есть, - отвечала Татьяна Ивановна, - дай вам бог другую
нажить такую. Вот посмотрим, как-то вы отблагодарите меня, как женитесь.
- Тысячу рублей подарю вам, - отвечал Сергей Петрович.
- Хорошо, посмотрим, - отвечала хозяйка и побежала хлопотать о закуске.
Хозаров между тем возвратился к гостю, который закурил уже другую
трубку и, развалясь на диване, пускал мастерские кольца.
- Извините меня, - сказал хозяин, - я захлопотался. Вот наша холостая
жизнь: вообразите себе, двое у меня людей в горнице, и ни одного налицо нет,
так что принужден был просить подать завтрак хозяйскую девушку.
- Это часто случается и у нас; у меня вот здесь немного людей, а в
деревне их человек пятнадцать, а случается иногда, что даже по целому дню
трубки некому приготовить.
В это время Марфа, одетая по распоряжению Татьяны Ивановны в новое
ситцевое платье, принесла закуску, водку и вино.
- Прошу покорнейше, - сказал хозяин.
- А я вас прошу не беспокоиться: распоряжусь, - отвечал гость и залпом
выпил рюмку водки, закусив миногою.
- Прекрасная закуска эти миноги! И кисловато и приятно, - сказал он,
прожевав кусок. - Говорят, это маленькие змеи?
- Не знаю. Не прикажете ли винца?
- Нет, позвольте мне еще рюмку водки: все как-то не могу хорошенько
согреться! Это штриттеровская?
- Нет, домашняя.
- Скажите, какая прекрасная, - заметил гость, закусывая сыром. - Теперь
можно трубки покурить и винца потом выпить, - проговорил он и, закурив
трубку, хотел было налить себе в рюмку.
- Не прикажете ли лучше в стакан? Это вино совестно пить рюмками, -
сказал хозяин, желавший угостить гостя и заметив, что сей последний не не
любит выпить.
- Не много ли будет стаканчиками? - сказал гость, выпив рюмку. - Вы
сами не кушаете; надобно начинать ведь с хозяина.
- А вот я и сам выпью, - сказал тот, налив стакан и ставя его перед
Ступицыным, а себе рюмку.
Антон Федотыч пришел в совершенно блаженное состояние от такого
любезного приема.
- Как мне приятно, что я имел честь с вами познакомиться. С первого
раза, изволите ли помнить, как мы встретились, я почувствовал к вам какое-то
особенное влечение.
- Благодарю вас покорно; я, с своей стороны, также дорожу знакомством
вашим и всего вашего милого семейства.
- Да-с, я могу похвалиться моим семейством, - начал Ступицын, у
которого в голове начало уже шуметь, - одно только... ах, как мне тут
неприятно! Даже и говорить про это больно!
- Что такое-с?
- Так, знаете-с: свои семейные несообразности.
- Но... в чем же?
- Это, я вам доложу, большая история, - проговорил Ступицын, вздыхая и
махнув рукою. - Я, пожалуй, вам расскажу; но прежде, нежели начну, позвольте
мне вас попросить выпить со мной по стаканчику мадеры.
- С большим удовольствием, - отвечал хозяин и налил себе и гостю по
стакану вина, которыми они чокнулись и выпили.
- Я вас, Сергей Петрович, с первого раза полюбил, как сына, а потому
могу открыть вам душу. Катерина Архиповна моя... я про нее ничего не могу
сказать... Семьянинка прекрасная, только неровна к дочерям: двух старших не
любит, а младшую боготворит.
- Скажите, пожалуйста!
- Да-с, вот какой случай. А что прикажете делать? Я хоть и отец, а
помочь не могу. Короче вам сказать: была у нас двоюродная бабка, и,
заметьте, бабка с моей стороны; препочтеннейшая, я вам скажу, старушка; меня
просто обожала, всего своего имущества, еще при жизни, хотела сделать
наследником; но ведь я отец: куда же бы все пошло?.. Все бы, конечно, детям
- только бы поровну, никто бы из них обижен-то не был. Так как бы вы думали,
что сделала супруга? Перед самою почти смертью подбилась к старухе да
уговорила ее, обойдя меня, отдать одной младшей, Машет, а мы и сидим теперь
на бобах. Вот что значит неравная-то любовь! Но ведь я отец: мне горько и
обидно... и себя, конечно, жалко, да и старшие-то чем же согрешили?
- Скажите, пожалуйста, - произнес Хозаров, - и большое имение?
- Триста душ в кружке, как на ладони, да каменная усадьба.
- И всем уж теперь владеет Мария Антоновна?
- Давно, по всем актам, но это еще мало: имение теперь под опекою у
матери; ни копейки, сударь вы мой, из доходов не издерживает, - все в
ломбард да в ломбард на имя идола: тысяч тридцать уж засыпано.
- Тридцать тысяч! - воскликнул от восхищения Хозаров.
- Ровнехонько тридцать. Но ведь мне горько: я отец... Я равнодушно
видеть старших не могу, хуже, чем сироты. Ну, хоть бы с воспитания взять:
обеих их в деревне сама учила, ну что она знает? А за эту платила в пансион
по тысяче рублей... Ну и это еще не все...
- Что же еще такое? - спросил Хозаров, более и более начинавший
интересоваться рассказом Ступицына.
- И это еще не все: нашла ей жениха, почти насильно влюбила его в нее;
он полгода уже как интересовался старшей; переделала, сударь ты мой, это
дело в свою пользу - да и только! Теперь тот неотступно сватается к
Машеньке.
- Сватается к Марье Антоновне?
- Неотступно! Сюда за ними нарочно приехал: вы, верно, его знаете, -
Рожнов!
- Этот толстяк! - воскликнул Хозаров.
- Да что такое толстяк? Тысяча ведь душ-с... человек добрейший...
умница такая, что у нас в губернии никто с ним и не схватывается.
- Так, стало быть, Марья Антоновна помолвлена?
- Кажется, еще нет. Я, признаться, и не знаю, потому что я и входить не
хочу в их дела: грус...
