Алексей Феофилактович Писемский. Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына. Брак по страсти
страница №3
...тно, знаете, очень грустно, право, а нечего делать:мать!.. Кто ее может судить и разбирать. А и теперь Пашет и Анет все я
содержу - это я могу прямо сказать. Но у меня небольшое состояние: всего сто
душ; я сам еще люблю пожить, - ну вот, например, в карты играю, и играю по
большой; до лошадей охотник и знакомых тоже имею; а она из своих ста душ ни
синя пороха не дает старшим, а все на своего идола. Обидно, Сергей Петрович,
невыносимо обидно! Позвольте мне еще водки выпить.
Ступицын выпил еще водки и начал немного покачиваться.
- Что мне делать, как мне быть? - рассуждал он как бы сам с собою. - К
несчастью, они и собой-то хуже той, но ведь я отец: у меня сердце равно
лежит ко всем. Вы теперь еще не понимаете, Сергей Петрович, этих чувств, а
вот возьмем с примера: пять пальцев на руке; который ни тронь - все больно.
Жаль мне Пашет и Анет, - а они предобрые, да что делать - родная мать! Вы
извините меня: может быть, я вас обеспокоил.
- Ах, как вам не совестно! Напротив - мне очень приятно, - отвечал
хозяин.
Гость принялся было отыскивать картуз, но остановился.
- Не могу идти домой, не могу видеть неравенства, - и в ком же? В
родной матери, которая носила всех в утробе своей девять месяцев... - Здесь
Ступицын немного остановился. - Сергей Петрович, милый вы человек! -
продолжал он. - Я обожаю вас, то есть, кажется, готов за вас умереть.
Позвольте мне вас поцеловать!
- С большим удовольствием...
Новые приятели облобызались.
- Сергей Петрович! Позвольте мне у вас отдохнуть, не могу видеть
неравенства.
- Сделайте одолжение, - сказал Хозаров, в душе обрадованный такому
намерению Ступицына, потому что тот, придя в таком виде домой, может в
оправдание свое рассказать, что был у него, и таким образом поселить в
семействе своем не весьма выгодное о нем мнение. Он предложил гостю лечь на
постель; тот сейчас же воспользовался предложением и скоро захрапел.
В какой мере были справедливы вышесказанные слова Ступицына, мы увидим
впоследствии; но Хозаров им поверил.
- Триста душ, тридцать тысяч и каменная усадьба... недурно, очень
недурно, - повторил он сам с собой, и между тем как гость его начинал уж
храпеть на третью ноту, Хозаров отправился к Татьяне Ивановне.
- Ну что, ушел? - спросила хозяйка.
- Нет, пьян напился, и водку и вино - все выпил и лег спать, - отвечал
постоялец. - Бог даст, как женюсь, так и в лакейскую к себе не стану
пускать: пренесносная скотина! Впрочем, Татьяна Ивановна, нам в отношении
Мари угрожает опасность, и большая опасность.
- Что вы это? Какая опасность?
- Да такая опасность, что вряд ли она не помолвлена!
- Не может быть, ой, не может быть. Да за кого, Сергей Петрович? Не за
кого быть помолвленной.
- А за Рожнова?
- За этого толстого господина? Постойте, батюшка Сергей Петрович,
пожалуй, это и на дело похоже. Когда они собирались на вечер, Марья
Антоновна была такая грустная, а этот господин сидел с Катериной Архиповной
и все шепотом разговаривали...
- Это скверно, - произнес Хозаров. - Впрочем, у них в этот день ничего
не могло быть решительного, потому что я в этот же вечер объяснился ей в
любви и получил признание.
- Ну, вот видите, стало быть, пустяки: может быть, мне только так
показалось; она не ветреница какая-нибудь: этого про нее, кажется, никто не
окажет, но только все-таки, Сергей Петрович, скажу вам: напрасно теряете
время, пропустите вы эту красотку.
- Не слыхали ли вы, Татьяна Ивановна, что у нее есть усадьба?
- Как не быть усадьбы! Отличнейшее поместье. Нынче одни дворы
конюшенные выстроить стоило пять тысяч; хлеб родится сам-десят.
- И это верно вы знаете?
- Как самое себя.
- Вы действительно, почтеннейшая, говорите справедливо, - сказал
Хозаров после нескольких минут размышления. - Я глупо и безрассудно теряю
время.
- Глупо, Сергей Петрович, и совершенно безрассудно, - повторила Татьяна
Ивановна.
- Помолюсь-ка я богу да пойду объяснюсь с Катериной Архиповной. Этому
болвану и говорить нечего: он, кажется, ничего не значит в семействе.
- Именно так, - утвердила Татьяна Ивановна.
Хозаров несколько времени ходил по комнатам в задумчивости.
- Знаете, что мне пришло в голову? Я сделаю предложение письмом:
говорить об этих вещах как-то щекотливо.
- Письмом гораздо лучше, и они пунктуальнее ответят, - отвечала Татьяна
Ивановна.
- Жалко, что у меня в комнате эта свинья спит. Разве идти в кофейную
Печкина и оттуда послать с человеком? Там у меня есть приятель-мальчик,
чудный малый! Славно так одет и собой прехорошенький. Велю назваться моим
крепостным камердинером. Оно будет очень кстати, даже может произвести
выгодный эффект: явится, знаете, франтоватый камердинер; может быть, станут
его расспрашивать, а он уж себя не ударит в грязь лицом: мастерски говорит.
- Превосходно вы выдумали, - сказала Татьяна Ивановна. - А то отсюда
даже и послать некого: ведь не Марфутку же? В этаком деле черную девку
посылать и неловко.
- Ну, куда ваша Марфутка годится! Ей впору и в лавочку бегать. Я думал
было попросить вас, но как-то нейдет, не принято в свете.
- Мне совершенно невозможно. Я бы, конечно, душой рада, да не принято.
После, пожалуй, схожу, хоть сегодня вечерком, и поразузнаю, как между ними
это принято; может быть, и сами скажут что-нибудь.
- Это действительно, вы сходите и поразведайте. Adieu,* почтеннейшая!
______________
* До свидания (франц.).
Возвратясь в свой нумер, Хозаров тотчас же оделся, взял с собой
почтовой бумаги, сургуч, печать и отправился в кофейную, где в самой
отдаленной комнате сочинил предложение, которое мы прочтем впоследствии.
Письмо было отправлено с чудным малым, которому поручено было назваться
крепостным камердинером и просить ответа; а если что будут спрашивать, то ни
себя, ни барина не ударить лицом в грязь.
Между тем как Антон Федотыч, подгуляв у Хозарова, посвящал его во все
семейные тайны и как тот на основании полученных им сведений решился в тот
же день просить руки Марьи Антоновны, Рожнов лежал в кабинете и читал
какой-то английский роман. Прислуга толстяка сидела в лакейской и пила чай;
у него их было человека три в горнице и человека четыре в кухне, и то потому
только, что выехал в Москву налегке, а не со всем еще домом. Про лакеев
Рожнова обыкновенно говорили в губернии, что этаких оболтусов и никуда не
годных лентяев надобно заводить веками, а то вдруг, как будто бы какой
кабинет редкостей, не составишь. В настоящее время вся эта братия хохотала
во все горло над молодым, с глуповатой физиономией, парнем, который, в свою
очередь, хотя тоже смеялся, но, видимо, был чем-то оконфужен.
- Эй, сеньоры, чему вы там смеетесь? - сказал барин.
Ответа не было.
- Григорий, а Григорий!
- Чего-с? - отозвался, наконец, голос из лакейской.
- Соблаговолите, сеньор, сюда пожаловать.
Появился самый младший из лакеев.
- Чему вы там смеялись? - спросил Рожнов.
- Над форейтором, - отвечал тот и снова захохотал во все горло.
- Чем же это он вас насмешил?
- Влюблен-с, - едва выговорил от смеха лакей.
- Скажите, пожалуйста, какой злодей, - сказал Рожнов. - В кого же он
влюбился?
- В горничную Марьи Антоновны. Все спрашивает нас, скоро ли вы изволите
на них жениться.
- А она что же?
- И она неравнодушна-с: большие между собой откровенности имеют, -
отвечал лакей. - Она меня тоже все спрашивает, скоро ли будет ваша свадьба,
а не то, говорит, у барышни есть другой жених, - как его, проклятого?
Хозаров, что ли? В которого она влюблена.
- Влюблена в Хозарова? - спросил толстяк.
- Должно быть, так, - отвечал лакей.
Рожнов тотчас же встал, в несколько минут оделся, сел в сани и очутился
у Катерины Архиповны, которая сидела у себя в комнате одна.
- То, что я предугадывал, - начал Рожнов, - случилось: Мари влюблена в
эту восковую рожу, Хозарова.
- Мари влюблена в Хозарова? Что это... с чего это пришло вам в голову?
Откуда вы почерпнули эти известия? - сказала Катерина Архиповна несколько
даже обиженным голосом.
- Не могу вам сказать, именно из каких источников почерпнул эти
сведения, но все-таки повторяю, что это верно; верно по моему собственному
наблюдению, верно и по слухам, которые до меня дошли.
- Мари влюблена... Ребенок, который еще ничего не понимает; она
влюблена? - говорила мать.
- Вот это-то мне досаднее всего, - возразил Рожнов, - как же вы,
женщина, и не понимаете другую женщину, и еще дочь свою? Хоть бы, например,
себя-то припомнили; неужели в осьмнадцать лет вы ничего не понимали?
- Она - исключение, Иван Борисыч, - перебила Катерина Архиповна, - это
необыкновенный еще ребенок; в ней до сих пор я не замечала кокетства, а если
бы вы знали, какие вещи она иногда спрашивает, так мне совестно даже
рассказывать.
- Все-таки я вам расскажу, что она влюблена. Но, впрочем, что же я вас
предостерегаю? Может быть, вам самим нравится эта наклонность?
- Вам грех это думать, Иван Борисыч. Вы очень хорошо знаете, что мое
единственное желание, чтобы Мари была вашей женой. Может быть, нет дня, в
который бы я не молила об этом бога со слезами. Я знаю, что вы сделаете ее
счастливой. Но что мне делать? Она еще так молода, что боится одной мысли
быть чьей-либо женой.
В продолжение этой речи у старухи навернулись слезы.
- Ну полноте, не огорчайтесь, - сказал толстяк, - я это сказал так...
пускай ее теперь влюбляется в кого угодно; авось, придет очередь и до меня.
- Мамаша! Записочка от Сергея Петровича, - сказала, входя в комнату
Анет и подавая матери письмо. - Камердинер их пришел и просит ответа, -
прибавила она и вышла.
Старуха и Рожнов вздрогнули; та принялась читать, но на половине письма
остановилась, побледнела как полотно и передала его Рожнову, который,
прочитав послание моего героя, тоже смутился.
Несколько минут продолжалось молчание. Старуха как будто бы не помнила
сама себя. Рожнов тоже; но, впрочем, он скоро опомнился и, взглянув
насмешливо на Катерину Архиповну, начал снова перечитывать письмо.
- Вы со вниманием ли прочли это прекрасное послание? - сказал он.
- Я еще опомниться, Иван Борисыч, не могу; этакой наглости, этакого
бесстыдства я и вообразить не могла. Мари в него влюблена! Скажите,
пожалуйста! Мари дала ему слово!
- Мари действительно в него влюблена и действительно дала ему слово, -
перебил Рожнов, - только мы-то с вами, маменька, немного поошиблись в
расчете: Мари, видно, не ребенок, и надобно полагать, что не боится выйти
замуж. Я не знаю, чему вы тут удивляетесь; но, по-моему, все это очень в
порядке вещей.
- Но, Иван Борисыч, я этого не желаю, - возразила Катерина Архиповна.
- Да, если вы не желаете, это другое дело; но, впрочем, действительно
ли вы не желаете, когда желает этого Марья Антоновна? Однако погодите! Я
намерен вам вслух прочитать это письмо; оно так прекрасно написано, что,
может быть, и убедит вас переменить ваше намерение. "Милостивая государыня,
Катерина Архиповна! - начал читать толстяк. - Робко и несмелою рукою берусь
я за перо, чтобы начертить эти роковые для меня строки. Давно, очень давно,
Катерина Архиповна, люблю я вашу младшую дочь; сердце мое меня не обмануло:
она меня тоже любит и уже почти дала мне слово".
- Удивительно, как красно написано! - сказал толстяк, остановясь
читать. - Неужели эти "роковые строки" не трогают вашего материнского
сердца, Катерина Архиповна?
Старуха ничего не отвечала и сидела, как уличенная преступница. Толстяк
продолжал читать: "Ваше слово, ваше слово, почтеннейшая Катерина Архиповна!
Одного вашего слова недостает только для того, чтобы обоих нас сделать
блаженными".
- Перестаньте, Иван Борисыч, пожалуйста, перестаньте, - перебила
Катерина Архиповна, - лучше скажите, что мне делать?
- Сделать их блаженными.
- Имейте, Иван Борисыч, сожаление к моим чувствам, - возразила старуха.
- Где же тут любовь с вашей стороны? Это, я думаю, и до вас касается, а вы,
вместо того чтобы посоветовать мне, только смеетесь.
- Что же мне вам советовать?
- Да ведь я должна что-нибудь решительно ответить; мне должно отказать,
а я теперь ничего и не понимаю.
- А вы думаете отказать?
- Конечно, отказать.
- А! Это другое дело! Я берусь даже вам продиктовать письмо.
- Сделайте божескую милость, войдите в мое положение! - сказала
Катерина Архиповна и тотчас же принялась под диктовку толстяка писать письмо
к моему герою. Оно было следующего содержания:
"Милостивый государь, Сергей Петрович! За ваше предложение я, из
вежливости, благодарю вас и вместе с тем имею пояснить вам, что я не могу
изъявить на него моего согласия, так как вполне убеждена в несправедливости
ваших слов о данном будто бы вам моей дочерью слове и считаю их за клевету с
вашей стороны, во избежание которой прошу вас прекратить ваши посещения в
мой дом, которые уже, конечно, не могут быть приятны ни вам, ни моему
семейству".
Вот какой ответ получил мой герой с чудным малым и сначала пришед в
сильное ожесточение, тотчас же вознамерился ехать к Катерине Архиповне и
объясниться с ней, но, сев в сани, раздумал и велел везти себя к Мамиловой.
Варвара Александровна была дома и сидела в своем кабинете одна. Она
очень обрадовалась приезду гостя.
- Как вы милы, monsieur Хозаров, - сказала хозяйка, - что посетили
затворницу.
M-r Хозаров на этот раз не был, по обыкновению, любезен, потому что,
поклонившись, и поклонившись, разумеется, довольно грациозно, сел и
задумался.
- Что с вами? - спросила внимательная хозяйка.
- Сегодня одна из лучших надежд моих лопнула и взорвана на воздух, -
сказал он и прибавил. - О, люди, люди!
- Вы хандрите, ха-ха-ха! И вас посетила желчь. Поздравляю вашу будущую
жену, - сказала Мамилова.
- Я не хандрю, но я ожесточен.
- Проигрались, верно, - заметила хозяйка. - Мужчины всегда приходят в
отчаяние, когда проигрывают.
- Я проигрывал в жизнь мою полсостояния, но оставался так же спокоен,
как издержав целковый, - отвечал Хозаров с благородным негодованием, - но
сегодня я проиграл мою лучшую надежду.
- Не понимаю вас, - сказала хозяйка.
- Потому что вы не верите в чувства мужчин, - возразил Сергей Петрович.
- Да, я и забыла: вы влюблены... Скажите, бога ради, что с вами? Мне
очень интересно узнать, как мужчины страдают от любви. Я об этом читала
только в романах, но, признаюсь, никогда не видала в жизни.
- Если вам угодно будет говорить в этом тоне, то вы, конечно, ничего не
узнаете от меня: я буду молчалив, как могила.
- Ну, не сердитесь. Я знаю, что вы лучше других, лучше многих. Вы еще
молоды. Скажите, что вас так растрогало?
- Вы знаете мои отношения к Мари Ступицыной?
- Да, знаю: она влюблена в вас!
- Может быть, но сегодня я узнал, что ее хотят выдать замуж, и знаете,
за кого? За Рожнова, которого она терпеть не может, который скорее походит
на быка, нежели на человека, и все оттого, что у него до тысячи душ.
- Но что же вы-то делаете?
- Что же мне делать? Я, любя ее и желая спасти от этого ужасного для
нее брака, сегодня же сделал ей предложение.
- Браво! Так и следует поступить благородному человеку! Какой же
результат?
- Результат... стыдно и говорить. Прочтите сами, - сказал Хозаров,
подавая Варваре Александровне письмо.
- Результат обыкновенный, - сказала она, прочитав письмо. - Вот вам
отцы и матери... Как они безумно располагают счастьем дочерей: тысяча душ -
и довольно! Что им за дело, что это бедное существо может задохнуться в этом
браке? Как не быть счастливой при тысяче душах! Что за дело, что нет тысячи
первой души, которая одна только и нужна для счастья женщины? А эту любовь,
которая живет в ней, она должна умертвить ее!.. Ничего, это очень легко; все
равно что снять башмак... И что такое значит разлучить навеки два существа,
которые, может быть, созданы друг для друга?.. - На этих словах Варвара
Александровна остановилась и задумалась.
Сергей Петрович, созданный для Марьи Антоновны, в продолжение всего
этого монолога сидел, тоже задумавшись.
Долго еще Варвара Александровна говорила в том же тоне. Она на этот раз
была очень откровенна. Она рассказала историю одной молодой девушки, с
прекрасным, пылким сердцем и с умом образованным, которую родители выдали
замуж по расчету, за человека богатого, но отжившего, желчного, в котором
только и были две страсти: честолюбие и корысть, - и эта бедная девушка, как
южный цветок, пересаженный из-под родного неба на бедный свет оранжереи,
сохнет и вянет с каждым днем.
Варвара Александровна так живо рассказала эту историю, что герой мой
положительно догадался, что этот южный цветок не кто иной, как она сама.
Прощаясь с гостем, Мамилова обещалась побывать на другой день у
Ступицыных и поговорить там о нем.
Молодой человек с чувством благодарности пожал руку нового своего
друга.
В нумере своем он нашел маленькую записку от Ступицына следующего
содержания:
"Душевно благодарю вас за угощение и надеюсь, что все останется между
нами в тайне.
А.Ступицын".
Кроме того, он застал там Татьяну Ивановну.
- Сергей Петрович, что это у вас наделалось? - начала хозяйка, видимо
чем-то весьма взволнованная. - Я сегодня такой странный прием получила у
Катерины Архиповны, что просто понять не могу; меня совсем не пустили в дом;
а этот толстяк Рожнов под носом у меня захлопнул двери и сказал еще, что
меня даже не велено принимать.
- Все кончено, Татьяна Ивановна, - сказал герой мой, садясь в кресло.
- Нет, не кончено и не может быть кончено, - возразила Татьяна
Ивановна. - Марья Антоновна будет ваша, если захотите.
- Каким образом?
- Очень просто... увезите.
- Увезти?.. Да, конечно, можно; но, впрочем, утро вечера мудренее: мне
очень хочется спать.
Герой мой, утомленный ощущениями дня, действительно очень устал и
потому, выпроводив Татьяну Ивановну, тотчас же разделся, бросился в постель
и скоро заснул.
V
Существует на свете довольно старинное и вместе с тем весьма
справедливое мнение, - мнение, доказанное многими романами, что для любви
нет ни запоров, ни препятствий, ни даже враждебных стихий; все она поборает
и над всем торжествует. Это старинное мнение подтвердилось еще раз и в
настоящем моем рассказе.
После сделанного Хозарову отказа Катерина Архиповна долго еще
совещалась с Рожновым, и между ними было положено: предложение молодого
человека скрыть от всех, а главное - от Мари; сделать это, как казалось им,
было весьма возможно. Хозарову уже отказано от дома, и теперь только надобно
было выпроводить Татьяну Ивановну, которая, пожалуй, будет переносить
какие-нибудь вести. Почтеннейшая девица не замедлила явиться в этот же день,
и Рожнов взялся сам отказать гостье и, видно, исполнил это дело весьма
добросовестно, потому что Татьяна Ивановна после довольно громкого
разговора, который имела с ним первоначально в зале, потом в лакейской и,
наконец, на крыльце, вдруг выскочила оттуда, как сумасшедшая, и целые почти
два переулка бежала, как будто бы за ней гналась целая стая бешеных собак.
Мало этого, чтобы прекратить всякую возможность для Мари видеться с
Хозаровым и в посторонних домах, Катерина Архиповна решилась притвориться на
некоторое время больною и никуда не выезжать с семейством. Но что значат
человеческие усилия против могущества все преоборающей и над всем
торжествующей любви? Между тем как мать и влюбленный толстяк думали, что они
предостерегли себя со всех сторон от опасности, опасность эта им угрожала
отовсюду.
Проснувшись на другой день, Хозаров внимательно рассмотрел свое
положение. Во-первых, он убедился в том, что решительно влюблен в Мари;
во-вторых, тридцать тысяч, каменная усадьба и триста душ, - как хотите, это
вовсе не такого рода вещи, от которых можно бы было отказаться равнодушно.
Но что предпринять? На совещание о том, что предпринять, была приглашена
Татьяна Ивановна, очень хорошо еще помнившая ужасный прием в доме
Ступицыных, вследствие чего и была против всех их, разумеется, кроме Мари, в
каком-то ожесточенном состоянии. Она советовала Хозарову увезти Мари и
подать просьбу на мать за управление имением; а Рожнова сама обещалась
засадить в тюрьму за то, что будто бы он обругал ее, благородную девицу, и
обругал такими словами, которых она даже и не слыхивала.
Но Хозаров смотрел на это с другой стороны и хотел действовать в более
логическом порядке. Первоначально ему хотелось написать к Мари письмо и
получить от нее ответ.
Но каким образом передать письмо? Татьяне Ивановне, как видит и сам
читатель, не было уже никакой возможности идти к Ступицыным; но она так
ненавидела Катерину Архиповну, так была оскорблена на ее крыльце, что, назло
ей, готова была решиться на все и взялась доставить письмо. Как ни верил
Хозаров в способность Татьяны Ивановны передавать письма, но все-таки он
пожелал знать, какое именно она избирает для этого средство. Оказалось, что
средство было очень легкое и весьма надежное: у девицы Замшевой есть
приятельница - тоже девица - торговка, которая ходит почти во все дома и
была уже несколько раз у Ступицыных и будто бы очень дружна с горничною
Марьи Антоновны и даже кой-что про эту голубушку не совсем хорошее знает. Об
остальном догадаться не трудно: стоит Хозарову написать письмо, вручить его
девице-торговке, а та уже свое дело сделает и принесет даже ответ и за весь
этот подвиг возьмет какие-нибудь два целковых.
- Вы напишите ей письмо почувствительнее, а главное дело - напишите ей
про мать: какая она ей злодейка и какого счастья лишает ее на всю жизнь.
- Знаю, как написать, - отвечал Хозаров и, расставшись с хозяйкою,
тотчас же принялся сочинять послание, на изложение которого героем моим был
употреблен добросовестный труд. Три листа почтовой бумаги были перемараны,
и, наконец, уже четвертый, розовый и надушенный, удостоился остаться
беловым. Письмо было написано с большим чувством и прекрасным языком.
Вот оно:
"Мари! Я осмеливаюсь называть вас этим отрадным для меня именем, потому
что вашим наивным да, сказанным на вечере у Мамиловой, вы связали вашу
судьбу с моей. Но люди хотят расторгнуть нас: ваша мать приготовила другого
жениха. Вы его, конечно, знаете, и потому я не хочу в этих строках называть
его ужасного для меня имени; оно, конечно, ужасно и для вас, потому что в
нем заключается ваша и моя погибель.
Вчерашний день, я не знаю, сказано ли вам, я просил вашей руки.
Простите, что сделал это, не сказав предварительно вам; но когда любишь, то
веришь и надеешься. Мне отказано, Мари, - отказано самым жесточайшим
манером!.. О Мари! Мне отказано в надежде владеть вами, мой ангел; отказано
и в доме... Не знаю, как остался я вчерашний день в своем уме и имею сегодня
силы начертить эти грустные строки. Теперь все зависит от вас. Вас не отдают
мне люди, отдайте мне сами себя и напишите мне ответ. Одно слово, моя
ненаглядная Мари, одно слово твое воскресит в душе моей умершие надежды.
Остаюсь влюбленный Х....в.
P.S. Та же женщина, которая доставит вам это письмо, может принести мне
ответ ваш".
Не меньшая опасность для сердца Мари - и сердца, уже несколько, как мы
видели из предыдущих сцен, влюбленного, - угрожала с другой стороны, это со
стороны Варвары Александровны. В самое то утро, как Хозаров писал письмо к
предмету его любви, Мамилова писала таковое же к предмету ее дружбы,
какой-то двоюродной сестре, с которою она была в постоянной переписке. Так
как письмо это было написано тоже прекрасным пером и отличалось глубиною
мыслей, а главное - близко относилось к предмету моего рассказа, то я и его
намерен здесь изложить с буквальною точностью.
"Ma chere Claudine!
Давно я не писала к тебе, потому что писать было нечего. Ты знаешь, что
я не имею собственной жизни: сердце мое, это некогда страстное и пылкое
сердце, оно как будто бы перестало уже биться; я езжу в оперу, даю вечера,
наряжаюсь, если хочешь, но это только одни пустые рассеяния, а жизни, самой
жизни - нет и нет... тысячу раз нет... Ты, конечно бы, теперь не узнала
меня: я сделалась какая-то мизантропка; но я люблю людей, я могу жить
счастьем других, этим единственным утешением для людей, лишенных
собственного счастья, и вот тебе пример. Есть у меня один знакомый, некто
monsieur Хозаров. Представь себе, chere Claudine, юношу в полном значении
этого слова, хорошенького собой, с пылкими и благородными чувствами, которые
у него выражаются даже в его прекрасных черных глазах: он влюблен, и влюблен
страстно, в молоденькую девушку, Мари Ступицыну, которая тоже, кажется, его
обожает, и знаешь, как обыкновенно обожают пансионерки. Чего, подумаешь ты,
недостает для того, чтобы, для обоюдного счастья, связать этих людей,
созданных один для другого, узами брака? Но их расторгают, - расторгают с
тем, чтобы одну продать за золотой мешок сорокалетнему толстяку, в котором
столько же чувств, как и в мраморной статуе, а другого... другого заставить,
в порыве отчаяния, может быть, броситься в омут порока и утратить там свою
молодость, здоровье, сердце и ум, одним словом - все, все, что есть в нем
прекрасного. Но я, испытавшая горе на самой себе, я буду действовать на мать
и на отца девушки, на нее самое, на молодого человека, чтобы только
заставить сберечь их в сердцах своих эту любовь, эту дивную любовь, которая
может усыпать цветами их жизненный путь.
Прощай, ma chere, пиши чаще!
Остаюсь твоя Barbe".
Написав это письмо, Мамилова в тот же вечер решилась отправиться к
Ступицыным и начать действовать в пользу двух существ, созданных один для
другого. Слуга, пойдя докладывать о ее приезде, долго не возвращался, а
возвратившись, объявил, что в доме, должно быть, что-нибудь случилось,
потому что он едва добился толку, но приказали, впрочем, просить. Первый
человек, встретивший гостью, был сам Антон Федотыч, который подошел к ней на
цыпочках, поцеловал ее руку и шепотом просил ее пожаловать в комнату
Катерины Архиповны.
- Что такое у вас? - спросила гостья.
- Машет больна, с четырех часов в истерике, - отвечал Антон Федотыч.
- Я этого ожидала, - сказала Варвара Александровна и вошла в следующую
комнату, где увидела хозяйку и двух старших дочерей ее, смиренно сидящих по
углам. Все они тоже шепотом поздоровались с гостьей.
- Что с вашей Мари? - спросила она у старухи.
- Сама не понимаю, что случилось, - отвечала мать, - с самого утра в
ужасной истерике, и ничто не помогает. Я думаю, с полчаса рыдала без слез,
так что начало дыхание захватываться.
- Должно быть, испуг, - заметил Антон Федотыч, - она крыс очень боится,
вероятно, крысы испугалась.
Мамилова сомнительно покачала головой.
- Вы, я думаю, Катерина Архиповна, знаете или по крайней мере
догадываетесь о причине болезни Мари. Может быть, еще и не то будет, -
проговорила она.
Катерина Архиповна посмотрела несколько минут на гостью, как бы желая
догадаться, что та хочет сказать и к чему именно склоняет разговор.
- Я не понимаю вас, Варвара Александровна, - сказала она.
- По моему мнению, очень немудрено, - подхватил Ступицын, - она у нас,
знаете, этакой нервной комплекции.
- Перестаньте, пожалуйста, вы с вашими мнениями, - перебила Ступицына,
- лучше бы посидели в зале: может быть, кто-нибудь подъедет, а там никого
нет, потому что Ивана я послала за флердоранжем. - Антон Федотыч поднялся со
стула. - Пашет и Анет, подите наверх, в вашу комнату, - продолжала старуха,
- и послушайте, покойно ли спит Мари.
Получив такое приказание, папенька и две старшие дочери тотчас же
отправились к своим постам.
Катерина Архиповна с умыслом распорядилась таким образом, чтобы
остаться наедине с гостьей и послушать, что она еще скажет про Мари, и если
это про сватовство Хозарова, то отделать эту госпожу хорошенько, так как
страстная мать вообще не любила участия посторонних людей в ее семейных
делах, и особенно в отношении идола, за исключением, впрочем, участия
Рожнова, в рассуждении которого она, как мы знаем, имела свою особую цель.
- Я все слышала, - начала Мамилова тотчас же, как они остались наедине,
- и, признаюсь, от вас, Катерина Архиповна, и тем более в отношении Мари, я
никогда этого не ожидала: очень натурально, что она, бедненькая, страдает,
узнав, как жестоко вчерашний день решена ее участь.
- А, вы говорите, - сказала Ступицына самым обидно-насмешливым голосом,
- про это глупое предложение этого мальчишки Хозарова? Уж не оттого ли, вы
полагаете, Мари больна, что я вчерашний день отказала этому вертопраху даже
от дома? В таком случае я могу сказать вам, что вы ошибаетесь, Варвара
Александровна, Мари даже не знает ничего: я не сочла даже за нужное говорить
ей об этом.
- Вы ей не говорили, - возразила с своей стороны тоже довольно
насмешливо гостья, - но она знает. Поверьте мне: женщине, которая любит,
говорит ее инстинкт, ее предчувствие.
- Мне очень странно, Варвара Александровна, - сказала мать, - слышать
от вас такое, даже обидное для девушки, заключение, тем более, что Мари еще
ребенок, который даже, может быть, и не понимает этого.
- Не сердитесь на меня, Катерина Архиповна, и поймите, что я хочу вам
сказать: дочь ваша любит, и любит до безумия, и вы, страстная мать,
припомните мои слова: вы сведете ее в могилу.
- Сделайте милость, бога ради, прошу вас, не говорите подобных ужасных
вещей! - перебила мать, начавшая уже выходить из терпения.
Но Мамилова продолжала:
- Я говорю, что чувствую: выслушайте меня и взгляните на предмет, как
он есть. Я знаю: вы любите вашу Мари, вы обожаете ее, - не так ли? Но как же
вы устраиваете ее счастье, ее будущность? Хорошо, покуда вы живы, я ни слова
не говорю - все пойдет прекрасно; но если, чего не дай бог слышать, с вами
что-нибудь случится, - что тогда будет с этими бедными сиротами и особенно с
бедною Мари, которая еще в таких летах, что даже не может правильно
управлять своими поступками?
- Я опять вам скажу, Варвара Александровна, что я не понимаю, к чему вы
все это говорите, - возразила Катерина Архиповна. - Мне пророчите смерть,
дочь мою, говорите, я сведу в могилу, и бог знает что такое! Я мать, и если
отказала какому-нибудь жениху, то имею на это свои причины.
- Мне известны эти причины, - сказала гостья. - У вас в виду другой
жених: старый, толстый, богатый. Но что такое значит богатство? Что такое
деньги? Это яд, который отравляет жизнь женщины. Не губите, Катерина
Архиповна, вашей дочери, не продавайте ее за деньги, если не хотите отравить
ее жизнь.
Катерина Архиповна потеряла уже всякое терпение и готова была выйти из
границ приличия, в которых старалась себя держать как хозяйка дома.
- Я не продавала и не продам моей дочери, Варвара Александровна, и не
хочу ее губить. Для вас, кажется, наши семейные дела должны бы быть
посторонние, и потому, прошу вас, прекратите этот неприятный для меня
разговор.
- Извольте, если он вам неприятен, я прекращу, но все-таки скажу, что
дочь ваша любит Хозарова.
- А я вам скажу, что она его не любит, потому что получила не такое
романтическое и ученое воспитание. Нельзя же, Варвара Александровна, по себе
судить о других.
- Тем хуже для вас, Катерина Архиповна, что вы, быв такой страстной
матерью, не умели от вашей дочери заслужить доверия.
- Я двадцать пятый год, как мать, и мать троих дочерей. Вы, я полагаю,
не можете и судить об этих чувствах, потому что никогда не имели детей.
- Не смею и равняться с вами в этом отношении и сказала только из
желания счастья Мари.
- Никто, конечно, как мать, не пожелает более счастья дочери.
- И с этим я вполне согласна, что они желают, но всегда ли умеют
устроить это счастье детей? Впрочем, я действительно, может быть, дурно
поступаю, что вмешалась в совершенно постороннее для меня дело.
- Оно конечно, Варвара Александровна, вам будет гораздо лучше
предоставить мне самой знать мои дела.
- Совершенно согласна и прошу у вас извинения, - сказала опять
насмешливым голосом Варвара Александровна.
- И меня тоже извините, - отвечала хозяйка, - и я, как мать, может
быть, сказала вам что-нибудь лишнее.
Здесь разговор двух дам прекратился. Варвара Александровна из приличия
просидела несколько минут у Ступицыных и потом уехала, дав себе слово не
переступать вперед даже порога в этот необразованный дом. Вечером к ней
явился Хозаров: он был счастлив и несчастлив: он получил с торговкою от Мари
ответ, короткий, но исполненный отчаяния и любви.
"Я вас буду любить всю жизнь, - писала она. - Мамаше как угодно: я не
пойду за этого гадкого Рожнова. Вас ни за что в свете не забуду, стану
писать к вам часто, и вы тоже пишите. Я сегодня целый день плачу и завтра
тоже буду плакать и ничего не буду есть. Пускай мамаша посмотрит, что она со
мной делает".
- Не правда ли, - сказал Хозаров, прочитав это письмо Варваре
Александровне, - по-видимому, это письмо небольшое, но как в нем много
сказано!
- Тут неподдельный язык природы и наивность сердца, - отвечала та. -
Впрочем, - продолжала она, - вам все-таки надобно отказаться от вашей
страсти, потому что это такое дикое, такое необразованное семейство! Я даже
не воображала никогда, чтобы в наше время могли существовать люди с такими
ужасными понятиями.
- Все семейство никуда не годится, но Мари между ними исключение: она
непохожа ни на кого из них.
- Это правда. Отец еще ничего - очень глуп и собою урод, сестры тоже
ужасные провинциалки и очень глупы и гадки, но мать - эта Архиповна, я не
знаю, с чем ее сравнить! И как в то же время дерзка: даже мне наговорила
колкостей; конечно, над всем этим я смеюсь в душе, но во всяком случае
знакома уже больше не буду с ними.
- Но что же я должен предпринять? - возразил Хозаров.
- Не знаю. Entre nous soit dit*, вам остается одно - увезти.
______________
* Между нами будь сказано (франц.).
- Увезти? Да, это правда!
- Непременно увезти, - подхватила Мамилова. - Вы даже обязаны это
молоденькое существо вырвать из душной атмосферы, которая теперь ее окружает
и в которой она может задохнуться, и знаете ли, как вам обоим будет отрадно
вспомнить впоследствии этот смелый ваш шаг?
- Знаю, Варвара Александровна, очень хорошо знаю; но теперь еще покуда
есть препятствие для этого.
- Для любви не может быть препятствия, не может быть препон; ну,
скажите мне, в чем вы видите препятствие?
- Препятствие в том отношении, если жена моя после будет чувствовать
раскаяние, будет укорять меня.
- Никогда! Парирую моею жизнью, никогда. Женщины раскаиваются только в
тех браках, в которые они вступают по расчету, а не по любви. В чем ваша
Мари будет чувствовать раскаяние?
- Конечно...
- Нет, вы скажите, в чем и почему именно она будет раскаиваться?
Герой мой не нашел, что отвечать на этот вопрос. Говоря о препятствии,
он имел в виду весьма существенное препятствие, а именно: решительное
отсутствие в кармане презренного металла, столь необходимого для всех
романических предприятий; но, не желая покуда открыть этого Варваре
Александровне, свернул на какое-то раскаяние, которого, как и сам он был
убежден, не могла бы чувствовать ни одна в мире женщина, удостоившаяся
счастья сделаться его женою.
Приехав домой, Хозаров имел с Татьяной Ивановной серьезный разговор и
именно в отношении этого предмета, то есть, каким бы образом достать под
вексель презренного металла. Сообразительная Татьяна Ивановна первоначально
стала в тупик.
- Ах, боже мой! - воскликнула она потом голосом, исполненным радости и
самой тонкой и далекой прозорливости. - Ах, боже мой! - повторила она. -
Совсем из головы вон! Нельзя ли напасть на Ферапонта Григорьича? Их человек
мне сказывал, что они отдают капитал в верные руки.
- Но даст ли он? - заметил недоверчиво Хозаров.
- Да отчего бы, как я по себе сужу, не дать? Вы, вероятно, как
женитесь, так не возьмете на свою совесть.
- Конечно, но, знаете, он, как я мог заметить, должен быть ужасный
провинциал: пожалуй, потребует залога, а где его вдруг возьмем? У меня есть
и чистое имение, да в неделю его не заложишь.
- Это, пожалуй, может случиться, - заметила Татьяна Ивановна, - нынче в
этаких случаях ужасно стало дурно: прежде, когда я жила в графском доме, я в
один день достала, у одной моей знакомой, десять тысяч, а нынче десять
рублей напросишься. Но что за дело - попробуйте!
- Именно попробую, и попробую сейчас же, - сказал Хозаров, вставая.
- Что ж? Можно и сейчас, - подтвердила Татьяна Ивановна, - он дома;
только чай еще начал пить.
Герой мой, довольно опытный в деле занимания денег, решился
действительно тотчас же приступить к этому делу. С этою целью, одевшись
сколько возможно франтоватее, он, нимало не медля, отправился к старому
милашке Татьяны Ивановны и застал того за самоваром.
- Честь имею представиться, - сказал, входя, Хозаров.
- А! Наше вам почтение, - отвечал Ферапонт Григорьич.
- Я давно желал иметь честь быть у вас и засвидетельствовать вам
почтение, но, знаете, столица... удовольствия... дела... По крайней мере
теперь, если я буду не в тягость...
- Помилуйте-с... ничего... прошу покорно садиться... не угодно ли чаю?
- Благодарю, я пил. Как вы проводите время?
- Понемногу. Вы, кажется, к.....ий помещик?
- Точно так, то есть имение мое там, но сам я живу редко.
- Большое ваше имение?
- Нельзя сказать, что большое: пятьсот душ.
- А... однако пятьсот душ. А здесь вы изволите по каким причинам
проживать?
- Как вам сказать? Я живу теперь здесь по причинам, если можно так
выразиться, сердечным: я женюсь!
- В брак изволите вступать? А... доброе дело: нашего полка прибудет. Я
сам также женатый человек, пятнадцать лет живу семьянином.
В дальнейшем затем разговоре Хозаров, видимо, старался подделаться под
тон помещика. Он расспросил его подробно о его семействе и сам о своем тоже
рассказал довольно подробно; переговорили и об охоте, и о лошадях, и о
каком-то общем знакомом Вондюшине, который, по мнению обоих собеседников,
был прекрасный человек для общества, но очень дурной для себя. По позднейшим
сведениям, которые имел Хозаров об этом прекрасном для общества человеке,
сей последний был в таком жалком положении, что для пропитания своего играл
на гитаре и плясал по трактирам.
Герой мой заметно начал нравиться Ферапонту Григорьичу своими
интересными разговорами.
- Я к вам имел бы одну маленькую просьбу, - начал довольно смело
Хозаров после нескольких минут молчания.
- В чем могу служить? - спросил помещик.
- Вы, кажется, имеете свободные деньги?
- То есть как деньги? - спросил удивленный Ферапонт Григорьич.
- По случаю женитьбы я имею надобность в деньгах; не можете ли вы мне
ссудить тысячи три на ассигнации? - проговорил Хозаров опять довольно смело,
устремив на соседа испытывающий взор, так что тот потупился.
- С большим бы удовольствием, но я не имею денег, - отвечал, придя
несколько в себя, Ферапонт Григорьич.
- Может быть, вы сомневаетесь, - начал снова Хозаров, - так как я еще
имею честь так мало времени пользоваться вашим знакомством, но я могу
представить вам поруку.
- Нет-с... помилуйте, вовсе не потому; но я вовсе не имею денег, и даже
сам бы у вас с большим удовольствием занял.
- Но это, сами согласитесь, Ферапонт Григорьич, пустячная сумма, я могу
вам представить благонадежную поруку и дать хорошие проценты.
- Помилуйте-с... я не понимаю, к чему вы так беспокоитесь; честью моей
заверяю, что я не имею денег.
- Но как же мне говорили?
- Вероятно, с вами пошутили?
- Как же пошутили: подобными вещами не шутят.
- Нет-с, иногда шутят, мало ли есть проказников. Да не хозяйка ли вам
наврала? Она ужасная врунья... Не прикажете ли трубки?
- Благодарю... я курил, позвольте вам пожелать покойной ночи.
- Уже?
- Спать пора.
- Не смею удерживать, благодарю за посещение; завтрашний день
постараюсь быть у вас.
- Весьма много обяжете. До приятного свидания.
- И с моей стороны также, - проговорил помещик, раскланиваясь.
"Этакий, подумаешь, московский франт, - сказал он сам себе по уходе
Хозарова. - Видишь, на каких колесах подъехал: дай ему, чу, денег -
пустячную сумму, три тысячи рублей, а самому, я думаю, перекусить нечего.
Ну, Москва!.. Этакий здесь отчаянный народ... приломил к совершенно
незнакомому человеку и на горло наступает; дай ему денег взаем; поручителя,
говорит, представлю; хорош должен быть поручитель; какой-нибудь франт без
штанов! Ай да Москва! Нечего оказать - бьет с носка!.. Удивительно, какой
здесь смелый живет народ!"
- Это такой скотина ваш Ферапонт Григорьич, - сказал Хозаров, входя к
Татьяне Ивановне, - что уму невообразимо! Какой он дворянин... он черт его
знает что такое! Какой-то кулак... выжига. Как вы думаете, что он мне
отвечал? В подобных вещах порядочные люди, если и не желают дать, то
отговариваются как-нибудь поделикатнее; говорят обыкновенно: "Позвольте,
подумать... я скажу вам дня через два", и тому подобное, а этот медведь с
первого слова заладил: "Нет денег", да и только.
- Скажите, какой странный человек, - сказала Татьяна Ивановна. - Я и
прежде замечала, должен быть скупец, и скупец жадный.
- Он мало, что скупец, он человек, нетерпимый в обществе. Мне очень
жаль, что я ходил к нему, а все по милости вашей.
- Да ведь я, Сергей Петрович, этого не думала, что он так поступит. Я
наверное думала, что он даст; к нему как пристанешь, так он дает. Хорошо ли
вы просили? Надобно с ним говорить поубедительнее.
- Вот прекрасно! Обыкновенно, как берут деньги взаем: не в ноги же ему
кланяться, мне еще не до зарезу пришло; я найду денег; завтрашний же день
возьму на какие-нибудь месяцы у Мамиловой.
- Чего же вам лучше... и прекрасно! - сказала Татьяна Ивановна. - Давно
бы вам это придумать.
- Конечно, так. Женщины в этом отношении гораздо благороднее, они
как-то деликатнее, лучше понимают эти вещи, а уж про Barbe Мамилову и
говорить нечего: это какой-то феномен-женщина, и по сердцу и по уму -
совершенный феномен.
Хозаров еще несколько времени беседовал с Татьяной Ивановной, и между
ними положено было подождать несколько времени; к Мари написать завтрашний
день записку, а между тем во всевозможных местах стараться занять денег.
В продолжение следующих за тем двух дней Марья Антоновна сдержала свое
обещание, то есть плакала, лежала в постели и ничего не ела. До сих пор я
еще ничего, с своей стороны, не говорил о героине моего романа, и не
говорил, должен признаться, потому, что ничего не могу резкого и
определенного сказать о ней. Что можно сказать о характере женщины, которая
не совсем еще сформировалась? А Мари действительно была ребенок и весьма
многого не понимала. Учившись в пансионе, например, она решительно не
понимала ни второй части арифметики, ни грамматики и даже не понимала, что
это такое за науки и для чего их учат. Бывши раз в театре, она с удивлением
смотрела на даму, сидевшую в соседней ложе, которая обливалась горькими
слезами, глядя на покойного Мочалова{73} в "Гамлете". Простодушная Мари
ничего тут не понимала, и ей было даже скучно до тех пор, пока в последнем
акте не начали биться на рапирах, тогда ей сделалось страшно. В музыке Мари
тоже не совсем все понимала и любила больше обращать внимание на виньетки и
рисунки, которыми обыкновенно украшаются нотные обертки. На оснований всех
этих данных мы вполне можем согласиться с Катериной Архиповной, что Мари еще
развивалась и покуда была совершенный ребенок. Против одного только я
протестую, что будто бы молодая девушка не имела никакого кокетства, до сих
пор не знает, что такое любовь, и боится одной мысли выйти за кого бы то ни
было замуж. Во-первых, она имела кокетство, потому что еще с двенадцати лет
очень любила вертеться перед зеркалом и умела весьма ловко потуплять глаза,
когда в танцкласс привозили какого-нибудь Васеньку или Ванечку, не по дням,
а по часам вырастающих из сшиваемых им курточек. В настоящее время она очень
любила читать романы и весьма ясно понимала любовь; еще года два тому назад
она была влюблена в учителя истории, которого, впрочем, обожал весь класс,
но Мари исключительно. Во всю бытность в пансионе она постоянно рисовала
голову Париса, на которую походил обожаемый учитель. К Хозарову она
чувствовала страсть и только о том и помышляла, как бы выйти за него замуж.
Узнав, что Катерина Архиповна отказала ему, она очень рассердилась на мать и
дала себе слово во что бы ни стало заставить старуху переменить свое
намерение. Впрочем, Мари была, право, доброго характера; она умеренно
пользовалась исключительной любовью матери, не весьма часто капризничала,
сестер своих она не ненавидела, как ненавидели те ее, и вместе с тем
страстно любила кошек. Но обратимся к моему рассказу. Я уже прежде сказал,
что идол другие сутки ничего не ел. Страстная мать была как сумасшедшая: она
решительно не знала, что ей делать и что предпринять. Старуха очень хорошо
догадывалась, что бедное дитя сердится на нее за то, что она отказала
Хозарову, но ей - матери-другу - ничего не говорит. Горько и обидно было ее
материнскому сердцу; целые ночи она проплакивала и промаливалась, а по дням
все свои огорчения принималась вымещать на старших дочерях, а главное - на
Антоне Федотыче. Пашет и Анет начинали тоже приходить в отчаяние, и,
проплакав после маменькиной нотации целое утро, они принимались потихоньку в
своей комнате ругать маменьку, папеньку и по преимуществу чертенка Машет,
изъявляя общее желание, чтобы она поскорее или замуж выходила, или умирала.
Антону Федотычу просто житья не было: мало того, что ему строжайшим образом
было запрещено курить трубку на том основании, что будто бы табачный дым
проходит наверх к идолу и беспокоит его; мало того, что Катерина Архиповна
всей семье вместо обеда предоставила одну только три дня тому назад жареную
говядину, - этого мало: у Антона Федотыча был отобран даже матрац и положен
под перину Машет; про выговоры и говорить нечего; его бранили за все: и за
то, что он говорит громко, и каблуками стучит, и даже за какое-то
бессмысленное выражение лица, совершенно неприличное для отца, у которого
так больна дочь. Все это Антон Федотыч переносил первоначально со
свойственным ему терпением и даже, стараясь принять участие в семейных
хлопотах, сам бегал по нескольку раз в день в аптеку; но, наконец, не
выдержал и, махнув рукой, куда-то отправился на целый день. Катерина
Архиповна в самом деле была непохожа сама на себя: она даже наговорила
дерзостей добряку Рожнову, когда тот начал было ее утешать и успокаивать.
Она прямо ему сказала, что он никогда не был матерью и потому не может
понимать ее горя и что если он и любит Мари, то любит ее как мужчина...
Рожнов замолчал и скоро уехал. Таким образом, страстная мать была оставлена
всеми. На третий день поутру она, наконец, решилась объясниться с дочерью и
узнать, что такое с нею. В переводе это значило: узнать, чего хочется идолу,
и исполнить по ее желанию. Что делать? Такова уж натура всех страстных
матерей.
- Что, душа моя, лучше ли тебе? - сказала Катерина Архиповна, тихонько
входя в комнату больной и садясь на ближайший стул.
- Не знаю, - отвечал идол, повернув голову в подушку.
- Ты бы покушала чего-нибудь, а то желудок ослабнет, - повторила мать.
- Не хочу-с.
- Но, друг мой! Что такое с тобою, - позволь мне послать за доктором.
- Не хочу-с.
- Но... друг мой!
- Не хочу-с... Пожалуй, посылайте! Я ничего не буду принимать и только
еще буду плакать больше.
- Но за что же ты, Машенька, на меня сердишься, что же я тебе, друг
мой, сделала? - сказала мать почти сквозь слезы.
- Я не сержусь.
- Нет, ты сердишься - я вижу; если ты что-нибудь чувствуешь, так кому
же ты можешь сказать, как не матери: ты вспомни, мой друг, когда я тебе в
чем отказывала? Мне горько, Машенька, что ты так переменилась ко мне... Друг
мой, что такое с тобою? - проговорила Катерина Архиповна уже совершенно в
слезах и, взяв руку дочери, поцеловала ее.
Мари тоже поцеловала руку матери, но не говорила ни слова. На глазах ее
опять показались слезы.
- Ну, полно, друг мой, бога ради не плачь; а то, пожалуй, опять
начнется истерика, - я сделаю, как хочешь, ты только скажи. Разве он тебе
очень нравится?
- Да, мамаша.
- Но от кого ты узнала, что он сватался?
- Он мне сам cказал.
- Где же он тебе сказал?
- Не помню где.
- Ты выслушай меня, друг мой, но только не плачь, - это я говорю не
серьезно, а так, - он совершенно неизвестный человек; может быть, он
какой-нибудь развратный... мот... может быть, даже тебя обманывает?
- Нет, извините, мамаша, он меня любит.
- Разве он тебе говорил?
- Говорил.
- Где же?
- Не помню где.
Старуха задумалась.
- Вы ему напишите, мамаша, записочку, чтобы он приехал сегодня, а то он
очень рассердится... Пожалуй, не будет к нам и ездить.
- Но, друг мой, к чему это поведет: неужели ты хочешь выйти за него
замуж?
- Непременно за него, мамаша! Кроме его, ни за кого не пойду.
- А Иван Борисыч, Машенька?.. За что ты этого человека хочешь лишиться?
Он очень добрый и благородный человек... тысяча душ, друг мой... ты будешь
счастлива с ним, - тебе и теперь уже все завидуют.
- А вы что мне, мамаша, обещали, чтобы никогда не говорить про этого
гадкого человека; я опять плакать начну.
- Ну, ну, я замол...
