Алексей Феофилактович Писемский. Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына. Брак по страсти
страница №5
...ать.- Вот пустяки, - кто из них смеет это подумать, я всех их заставлю вас
уважать!
- Нет, Сергей Петрович, это невозможно, - возразила Татьяна Ивановна.
- А вот посмотрите, - отвечал Хозаров.
В шесть часов он отправился на приятнейшее для него дежурство, где
невеста и Катерина Архиповна ожидали его с величайшим нетерпением. Впрочем,
герой мой, как следует влюбленному жениху, заехал первоначально к Люке и
взял там фунтов десять различных сортов конфет. Приехав, он был непомерно
мил; зная из прежних разговоров, что Катерина Архиповна очень любит грецкие
орехи в сахаре, будущий зять не преминул в кондитерской отобрать для тещи
штук тридцать конфет именно этого сорта; невесте были привезены целые пять
фунтов и сверх того в прекрасном картоне; для Пашет и Анет у Хозарова тоже
были приготовлены конфеты, но он им их не показал, а объявил, что привез им
женихов, которых и держит покуда в кармане. Пашет и Анет сначала помирали со
смеху, а потом приступили к нему, чтобы он показал и не держал бы несчастных
женихов в кармане.
Хозаров долго мучил любопытных двух девиц и, наконец, вынул и
представил им женихов. Оказалось, что они были из красного леденца. Один из
них, для Пашет, был, кажется, французский кирасир в шишаке и с руками,
сложенными на груди крестообразно; для Анет же - в круглой шляпе и державший
руки наподобие ферта. Кроме сего, к обоим женихам было приложено по целому
фунту конфет.
Посмеявшись и пошутив таким образом с своими belles-soeurs, Хозаров
начал заниматься с невестою и вступил во все права жениха. Первоначально он
увел ее в залу и, взяв за талию, начал с нею ходить взад и вперед по
комнате. Разговор между ними был следующий:
- Итак, Мари, наши желания увенчиваются успехом, - сказал Сергей
Петрович, - теперь я могу вас спросить, давно ли вы меня любите?
- Давно... постойте... это именно с того вечера, как, помните, в Ко...
на вечере я танцевала с вами польку.
- Вообразите, Мари, что значит симпатия! В этот же вечер решилась и моя
участь: увидя вас, я как будто переродился; во мне вдруг явилось желание
жениться, чего мне прежде и не снилось... Вся моя прошлая жизнь показалась
мне так пошла, так глупа, что я возненавидел самого себя.
- Что это значит симпатия? - спросила Мари.
- О! Это слово имеет большое в жизни значение, - сказал Хозаров. -
Симпатия значит родство душ; так что, если расторгнуть эти две души, между
которыми существует симпатия, то жизнь их будет неполна; в каждой из них как
будто бы будет чего-то недоставать. Возьмите этот билетик, - продолжал он,
развертывая конфетный билетик, - тут написано: "Я знаю, ты мне послан богом,
до гроба ты хранитель мой". Тут есть полная мысль, но разорвите его пополам:
на одной половине осталось: "Я знаю, ты мне послан богом", а на другой - "до
гроба ты хранитель мой". Хоть в каждой есть смысл, но неполный, - таков
смысл и двух разрозненных душ, связанных симпатическим родством. - Здесь
герой мой остановился, заметя, что уж чересчур забрался в отвлеченности,
которые Мари совсем не понимала, да и сам он не очень ясно уразумевал то, о
чем говорил.
- Кто живет на луне? - спросила вдруг Мари. - Неужели и там есть люди?
Им, я думаю, холодно.
- Ну, Мари, этот вопрос могут решить только ученые.
- Неужели же они знают, что там делается!.. Это очень далеко.
- У них для этого есть трубы, в которые они наблюдают.
- Кис, кис, кис!.. - вскрикнула Мари и, оставив жениха, бросилась к
двери, в которой показался огромный рыжий кот. - Сергей Петрович,
посмотрите, какие у него маленькие глазки - и какие он славные песни поет, -
прибавила она, взяв кота на руки и поднося его к Хозарову, который сначала
погладил кота, а потом взял его за усы и потихоньку потянул. Кот оскорбился
и царапнул дерзкую руку. Хозаров отдернул. Маша покатилась со смеху. Возня с
котом продолжалась около четверти часа: Мари гладила его, заставляла
танцевать, подняв на задние лапки, и, наконец, повязала ему голову носовым
платком, отчего у кота действительно сделалась преуморительная физиономия,
так что даже Сергей Петрович расхохотался.
После истории с котом речь зашла о новой польке-мазурке, которую Сергей
Петрович уже щегольски танцевал, но невеста еще не знала. Хозаров начал ее
учить, и оказалось, что Мари весьма способна и понятлива для танцевального
дела: с двух - трех раз она выделывала па правильно и отчетливо. От танцев
щечки ее разгорелись; шелковая мантилья спала и открыла полную, белую шею и
грудь; черные глазки разгорелись еще живее, роскошные волосы, распустившиеся
кудрями, падали на плечи и на лоб. Герой мой затрепетал, созерцая свою
невесту, и потому, на правах жениха, посадил ее с собою на диван, обнял и
начал целовать ее ручки, щечки, глазки, шейку и грудь. Мари слабо
сопротивлялась. В это время через залу прошла Катерина Архиповна. Жених и
невеста сконфузились.
Катерина Архиповна ничего им не сказала, но, пройдя в другую комнату,
крикнула Анет и велела той идти сидеть в зале, и если куда нужно будет
выйти, то послать туда сестру. Когда Анет пришла в залу, жених и невеста
сидели все еще рядом, и Хозаров держал Мари за руку. Зависть, усыпленная на
время любезностью Хозарова, снова закралась в сердце девушки: с серьезным
лицом уселась она на дальний стул и уставила свои глаза на оконный переплет,
чтобы только не видеть счастья другой - счастья, о котором она когда-то сама
мечтала.
- Ma belle-soeur! - сказал Хозаров. - Что поделывает ваш сладкий жених?
- Не знаю, - отвечала сухо девушка, - я его куда-то засунула.
- А Павлы Антоновны?
- Она своему голову скусила, - отвечала с улыбкою Анет.
Сергей Петрович и Мари померли со смеху.
- О mon dieu, mon dieu*, - воскликнул Хозаров, - какая же жалкая участь
ваших женихов! Вы своего затеряли, а Павла Антоновна даже скусила своему
голову! Не поступайте вы, Мари, со мною так жестоко, - прибавил он,
обращаясь к невесте, которая, с своей стороны, ничего не отвечала и только
крепко пожала жениху руку.
______________
* Боже мой, боже мой (франц.).
Пашет в самом деле жестоко распорядилась с подарком Хозарова: наследуя
от папеньки прекрасный аппетит ко всему съедобному, она первоначально съела
все доставшиеся на ее долю конфеты, а потом принялась и за жениха; сначала
откусила ему ноги, а потом, не утерпев, покончила и всего, и последний
остаток - женихову голову в шишаке, вероятно, с целью продлить наслаждение,
очень долго сосала. Анет не засунула своего жениха; она его, вместе со всеми
подаренными конфетами, прибрала далеко, в самый потайной свой ящик, имея в
виду со временем показать их какой-нибудь задушевной приятельнице и вместе с
тем рассказать, что эти конфеты подарил ей один человек, который любил ее,
но теперь уже не любит, потому что умер. Нам известно, что Анет, как и
папенька, любила сказать красное словцо, то есть задушевные свои мечтания
выдать за действительность.
Далее в этот вечер ничего уже не случилось более достопримечательного,
кроме разве того, что Анет была сменена с своего дежурства пришедшим
папенькою и потому тотчас же ушла к себе наверх. Антон Федотыч явился домой
с головой, окончательно приведенною в нормальное состояние, и потому сильно
трусил предстоящего ему объяснения с супругою. Увидев Хозарова, он очень
обрадовался, потому что по опыту уже знал, что Катерина Архиповна в
присутствии посторонних не входила в крайности и ограничивалась только тем,
что разве скажет ему небольшую колкость. Увидев, что Хозаров сидит рядом с
Мари и даже держит ее за руку, - он сообразил, что дело уже покончено,
вследствие чего и решился перед будущим зятем немного поважничать.
- Здравствуйте, Антон Федотыч, - сказал жених довольно фамильярно.
- А... наше вам почтение!.. Отчего не накрывают на стол: разве не
знают, что я в одиннадцать часов ужинаю? - сказал Антон Федотыч, садясь на
стул. - Нет ли, Сергей Петрович, с вами сигарок? Я свои захватил все с собою
и потерял портсигар дорогой.
Хозаров подал тестю сигару, которую Антон Федотыч тотчас же и закурил.
- Ты не давай папеньке сигар, - сказала шепотом Мари, - маменька
терпеть не может, чтобы он курил, потому что он все сорит.
Ужин Ступицыных на этот раз не походил на обычные их ужины. Катерина
Архиповна распорядилась, чтобы к нему были приготовлены котлеты из телятины,
и вечно жареная говядина заменена тетеркою. Кроме того, перед ужином была
подана водка и потом поставлена на стол бутылка с мадерою. Антон Федотыч,
разумеется, воспользовался случаем: он почти залпом выпил две рюмки водки,
заставя то же сделать и Сергея Петровича. За ужином Ступицын очень боялся
того, чтобы жена не начала выговаривать, но все-таки сохранил присутствие
духа и, вместе с Пашетой, уничтожил большую часть каждого блюда и выпил
почти полбутылки вина. Прочие ничего не ели, Хозаров пил мадеру и
разговаривал с невестой, которая, вероятно от волнения, тоже пила очень
много воды Катерина Архиповна и Анет были скучны.
VIII
"Chere Claudine!
Опять я давно не писала к тебе и опять по той же причине, что нечего
писать. Каждый день мой есть томительное повторение вчерашнего, а вчерашние
дни мои ты знаешь очень хорошо. Последнее время меня развлекала и занимала
свадьба Хозарова, о которой я тебе уже писала. Наконец, они женились. Стыдно
сказать, Claudine, но я любуюсь и завидую их счастью. О, как должно быть
полно это счастье! Они так любят, так стоят друг друга, они восторжествовали
над препятствиями, которые ставили им свет и люди. Вот уже более недели, как
они обвенчаны и живут в маленьком, но прелестном домике на Гороховом поле. Я
у них провожу почти целые дни. Если хочешь, они немного смешны: представь
себе, целые дни целуются; но я, опять повторяю тебе, радуюсь за них;
холодные светские умы, может быть, назовут это неприличным; но - боже мой! -
неужели для этого несносного благоразумия мы должны приносить в жертву самые
лучшие минуты нашей жизни!.. А сколько на свете людей, для которых даже и не
существовало и не будет существовать этого поэтического времени! Я моим
птенцам сочувствую. Для самой меня, как я ни желала, как я ни мечтала об
этом, не существовало подобных минут. На самых первых порах я сама была, да
и заставили меня быть, благоразумною и приличною.
Прощай, мой друг!
Твоя Barbe Мамилова".
Вскоре за сим письмом в маленьком, но прелестном домике происходила, по
крайней мере вначале, самая утешительная, самая отрадная семейная сцена. Это
было вечером: Сергей Петрович Хозаров, в бархатном халате, сидел на краю
мягкого дивана, на котором полулежала Марья Антоновна, склонив прекрасную
головку свою на колени супруга, и дремала. Хозаров тоже полудремал. Одна
только Катерина Архиповна бодрствовала и вязала чулок. Страстная мать уже
переселилась к молодым и спровадила Антона Федотыча с двумя старшими
дочерями в деревню.
- Мари, а Мари! Вставай, друг мой, - сказал Хозаров, которому, видно,
наскучило сидеть в положении подушки.
Мари открыла ненадолго глаза, улыбнулась и опять задремала. Хозаров
наклонился и поцеловал жену.
- Перестаньте, Сергей Петрович, тормошить ее... что это, какой вы
странный! Не дадите успокоиться, - сказала Катерина Архиповна.
- Но что ж такое, мамаша? Я полагаю, что по вечерам спать очень вредно,
- возразил Хозаров.
- Как это вы смешно говорите: вредно! Разве вы знаете, в каком она
теперь положении; может быть, ей это даже нужно; может быть, этого сама
природа требует.
- Мне самому бы, мамаша, встать хотелось.
- Да, вот это справедливее, что вам самому скучно. Ну, это, Сергей
Петрович, не большое доказательство любви.
- Помилуйте, Катерина Архиповна, любовь доказывается не в подобных
вещах.
- К чему же вы все это говорите так громко?.. Вероятно, чтобы разбудить
ее. Я этого, признаюсь, не ожидала от вас, Сергей Петрович!
- Я не знаю, почему вам, мамаша, угодно таким образом перетолковывать
мои слова.
- Я не перетолковываю ваших слов, и очень странно, если бы я, мать,
стала перетолковывать что бы то ни было... А я все очень хорошо вижу и все
очень хорошо понимаю.
- То есть вам угодно видеть и понимать все в дурную сторону.
Катерина Архиповна хотела было возразить, но остановилась, потому что
Мари проснулась и села.
- Что ты, друг мой, видела во сне? - сказал Хозаров, беря жену за руку.
- Ничего... снились только премиленькие черные котятки - и пресмешные:
я их кормила все молоком, а они не ели.
- Разве ты думала, друг мой, о котятках?
- Нет, сегодня не думала.
- Ты ужасное еще, Мари, дитя, - сказал Хозаров.
- Сам ты дитя! Почему же я дитя?
- Да так, мой друг, ты дитя; но только милое дитя, даже во сне видишь
котят; это очень мило и наивно!
- Сами вы наивный. Куда же ты встал?
- Мне, друг мой, надобно съездить в клуб.
- Вот прекрасно... не извольте ездить; я сижу дома, а он поедет в клуб
- и я с тобой поеду...
- Друг мой, это не принято.
Катерина Архиповна, слушавшая всю эту сцену с лицом сердитым и
неприятным, наконец вмешалась в разговор.
- Я не знаю, Сергей Петрович, как вы поедете в клуб, - жена ваша не так
здорова, а вы ее хотите оставить одну... тем более, что она этого не желает.
- Но сами согласитесь, мамаша, что это странно.
- Для вас, может быть, действительно это странно; но что же делать,
если она вас любит и желает быть с вами.
- Господи боже мой! Я сам ее люблю; но все-таки могу съездить в клуб.
- Поезжайте!.. Кто же вас удерживает? - сказала, наконец, Мари. - Мне
все равно; я и с мамашей буду сидеть.
- Друг мой, нельзя же совершенно отказаться от общества! - возразил
Хозаров.
- Поезжай, - сказала Машет и надулась.
- Семьянин, мне кажется, не должен и думать об обществе, - заметила
резко Катерина Архиповна. - Кроме того, Сергей Петрович, чтобы ездить по
клубам, для этого надобно, мне кажется, иметь деньги, а вы еще не совершенно
устроили себя, у вас еще нет и экипажа, который вы даже обещались иметь.
Хозаров ничего не отвечал на этот намек и вышел в залу, по которой
начал ходить взад и вперед, задумавшись. Спустя четверть часа к нему вышла
Катерина Архиповна.
- Что же вы, Сергей Петрович, оставили вашу жену? Что вы хотите этим
показать?
- Помилуйте-с... я дома и, как следует семьянину, не уехал в клуб, -
отвечал Хозаров.
- Все равно: вы ушли от нее; вы пойдите посмотрите; она почти в
истерике от ваших фарсов. Это бесчеловечно, Сергей Петрович... Зачем же вы
женились, когда так любите светскую жизнь?
Хозаров ничего не отвечал теще и пошел в гостиную, где действительно
нашел жену в слезах.
- Не плачьте, Мари! Что это за ребячество, - сказал он, садясь около
нее на диван и обнимая ее.
- А зачем же вы в клуб сбирались? Мне, я думаю, одной скучно, -
отвечала Мари.
- Ну, не извольте же плакать от всяких пустяков; я не поехал - и
довольно; лучше давай в ладошки играть.
Затем молодые начали играть в весьма занимательную игру, которую Сергей
Петрович назвал в ладошки; она состояла в том, что оба они первоначально
ударяли друг друга правой ладонью в правую и левой в левую; потом правой в
левую и левой в правую, и, наконец, снова правой в правую, левой в левую, и
так далее.
Такого рода замысловатую игру молодые продолжали около получаса. Марье
Антоновне было очень весело. Катерина Архиповна, увидев, что молодые начали
заниматься игрою в ладошки, ушла в свою комнату. Хозаров первый покончил
играть.
- Ну, довольно! - сказал он.
- Давай, Серж, еще играть.
- Будет, милочка! Мне еще надобно с тобой поговорить о серьезном
предмете. Послушай, друг мой! - начал Хозаров с мрачным выражением лица. -
Катерина Архиповна очень дурно себя ведет в отношении меня: за всю мою
вежливость и почтение, которое я оказываю ей на каждом шагу, она говорит мне
беспрестанно колкости; да и к тому же, к чему ей мешаться в наши отношения:
мы муж и жена; между нами никто не может быть судьею.
- Она на тебя сердится, Серж. Она говорит, что ты обманщик и все
неправду сказал, что у тебя есть состояние.
- И это не ее дело, есть ли у меня состояние, или нет; она должна
только отдать тебе твое и наградить тебя, как следует, - и больше ничего! Я
даже полагаю, что ей гораздо было бы приличнее жить с своим семейством, чем
с нами.
- Она говорит, что ни за что этого не сделает; сама будет управлять
имением и жить с нами, а нам давать две тысячи в год.
- Вот тебе на!.. Прекрасно... бесподобно... Сама будет твоим имением
управлять и нам будет выдавать по копейкам... Надзирательница какая,
скажите, пожалуйста! Ты сделай милость, Мари, поговори ей, что это
невозможно: я для свадьбы задолжал, и у меня ни копейки уже нет; мне нужны
деньги; не без обеда же быть.
- Я уж ей говорила, Серж, по твоей просьбе; она говорит, что все у нас
будет; только деньги тебе в руки не хочет давать; она говорит, что ты ветрен
еще, в один год все промотаешь.
- О, черт возьми! Опять это не ее дело! Состояние твое - и кончено...
Что же, мы так целый век и будем на маменькиных помочах ходить? Ну, у нас
будут дети, тебе захочется в театр, в собрание, вздумается сделать вечер:
каждый раз ходить и кланяться: "Маменька, сделайте милость, одолжите
полтинничек!" Фу, черт возьми! Да из-за чего же? Из-за своего состояния! Ты,
Мари, еще молода; ты, может быть, этого не понимаешь, а это будет не жизнь,
а какая-то адская мука.
- Что делать, Серж! Она очень рассердилась, что ты состоянием-то своим
обманул, и на прошедшей неделе целый день плакала.
- Что ж такое, что я, может быть, и прибавил, или, лучше сказать, что,
любя тебя, скрыл, что имение мое расстроено. Катерина Архиповна сама меня
обманула чрез Антона Федотыча; он у меня при посторонних людях говорил, что
у тебя триста душ, тридцать тысяч, а где они?
- Ай нет, Серж! У меня нет трехсот душ; всего только сто.
- Ну, а денег сколько?
- Денег, я не знаю; тебе мамаша подарила сколько-то?
- Да что она мне подарила? Полторы тысячи; это до тридцати тысяч еще
очень далеко. Стало быть, мы все неправы.
- Да тебе кто это, Серж, говорил?.. Папаша?
- Антон Федотыч.
- Ну, вот видишь, он все говорит неправду. Меня сколько он раз
маленькую обманывал: пойдет в город куда-нибудь: "Погоди, Мари, говорит, я
принесу тебе конфет", - и воротится с пустыми руками. Я уж и знаю, но
нарочно и пристану: "Дай, папаша, конфет". - "Забыл", говорит, и все каждый
раз забывает, такой смешной!
- Все-таки, Мари, мне ужасно нужны деньги. Сделай милость, поди и
попроси для себя у Катерины Архиповны хоть рублей семьсот, - проговорил
Хозаров.
- А если она спросит, зачем мне деньги?
- Ах, боже мой, зачем!.. Ну, скажи, что хочешь бедным дать.
- Нет, не поверит! Семьсот рублей бедным, - этого много!
- Да, это правда - неловко. Скажи просто, что ты меня очень любишь и
что завтрашний день - мое рождение.
- А разве в самом деле завтра твое рождение?
- Кажется, завтра, - ну, так как в рождение обыкновенно дарят, то и ты
скажи, что хочешь подарить мне семьсот рублей; только, смотри, непременно
настаивай, чтобы деньгами; вещей мне никаких не надо. Неужели она в этих
пустяках откажет!
- Не знаю, Серж; семьсот рублей очень много; мамаша беспрестанно мне
говорит, чтобы я берегла деньги, а тут скажет, что тебе на какие-нибудь
пустяки дать столько денег.
- Ну, так ты вот как, мой ангел, объясни ей: скажи, что завтрашний день
мое рождение и что ты непременно хочешь подарить мне семьсот рублей, потому
что я тебе признался в одном срочном долге приятелю, и скажи, что я вот
третью ночь глаз не смыкаю. А я тебе скажу прямо, что я действительно имею
долг, за который меня, может быть, в тюрьму посадят.
- За что же это в тюрьму посадят?
- За то, что я несостоятельный должник.
- Ах, Серж, это страшно!
- Еще бы... Но что же делать? Я тебя так любил, что готов был занять не
только семьсот рублей, но даже семь тысяч, чтобы только обладать тобой.
Знаешь ли ты, друг мой, что в самую нашу помолвку я был без копейки!..
Кажется, не велика беда! Это может случиться с первым богачом в мире. Я,
конечно, занял эту пустячную сумму; потом получил из деревни тысячу рублей.
Вот и все деньги. Желал бы я знать, где Катерина Архиповна могла найти более
расчетливого зятя, который на какие-нибудь полторы тысячи рублей сыграл бы
свадьбу; так нет: подобного самоотвержения не хотят даже и видеть и
понимать. Пришла в голову ложная мысль, что я мот, и больше знать ничего не
хотят. Чувства жалости даже не имеют и, может быть, за ничтожные семьсот
рублей заставят идти в тюрьму.
- Нет, Серж, как это возможно! Я пойду выпрошу у мамаши.
- Сделай милость, Мари, и если ты меня любишь, то попроси Катерину
Архиповну быть справедливее и великодушнее ко мне, и скажи прямо ей: "Если
вы, мамаша, отдали ему меня, то неужели пожалеете каких-нибудь семисот
рублей, чтобы сохранить его честь".
Проговоря это, Хозаров обнял и страстно расцеловал жену, которая тотчас
же отправилась к матери. Во время прихода Мари Катерина Архиповна была
занята чем-то очень серьезным. Перед ней стояла отпертая шкатулка, и она
пересматривала какие-то бумаги, очень похожие на ломбардные билеты. Услышав
скрип двери, она хотела было все спрятать, но не успела.
- Что это, мамаша, такое? - спросила Мари.
- Ничего, мой друг, разные документы.
- А деньги тут есть, мамаша?
- Нет, друг мой, это все бумаги.
- А в бумажнике что?
- Ничего, - тоже бумаги.
- Ах, мамаша! Зачем вы неправду говорите? Дайте мне посмотреть.
- Зачем тебе? Тут, право, ничего нет.
- Дайте мне, мамаша, денег; мне очень нужно семьсот рублей.
- Тебе семьсот рублей! Для кого же это тебе?
- Завтра Сергея Петровича рождение, и я хочу ему подарить семьсот
рублей.
- Друг мой! С чего это тебе пришло в голову? Кто же дарит деньгами и
особенно мужа? Если завтра действительно день его рождения, так мы поедем и
купим ему какую-нибудь вещь по твоему вкусу.
- Нет, мамаша, пожалуйста, я не хочу дарить вещами, да и он не возьмет,
у него очень много вещей, а вы дайте мне семьсот рублей.
- Послушай, Мари, это, верно, он научил тебя, - сказала Катерина
Архиповна, поняв очень хорошо, с какой стороны ее атакуют. - Я вижу, что ты
любишь его, - это прекрасно; но ты пойми, друг мой, что он ветреник и тебя в
глаза обманывает. Ну, скажи мне, зачем ему семьсот рублей? Квартира у вас
есть, столом я распоряжаюсь, нарядов я тебе сделала, кроме того еще
прибавлю; сам он одет очень прилично. Ну, зачем ему деньги? Больше незачем,
как на мотовство. Ты рассуди только сама: состояние у тебя небольшое; может
быть, будут у вас дети, а у него ведь ничего нет. Он нас во всем обманул.
Ну, чем и на что вы будете жить? Служба бог знает еще когда будет, а ты, не
видя, что называется, с его стороны ничего, станешь дарить ему по семисот на
рождение.
- Мамаша, его посадят в тюрьму!
- Кого в тюрьму?
- Сержа.
- За что же в тюрьму?
- Он занял, мамаша, семьсот рублей... все ночи теперь не спит.
- Лжет, мой друг! Бесстыдно лжет; у него, может быть, долгу и не
семьсот рублей; но и за то не посадят его в тюрьму, а деньги просто ему
нужны на мотовство.
- Да, мамаша, вам хорошо говорить, а если его посадят?
- Не посадят, друг мой; клянусь моей честью, не посадят.
- Нет, мамаша, вы этого сами не знаете и не понимаете. Он говорит:
неужели вы пожалеете семисот, когда вы отдали ему меня?..
- Ах, друг мой, - перебила Катерина Архиповна, вздыхая, - не отдавала я
тебя, не желала я этого; богу так угодно. Не то бы было, если бы ты вышла за
Ивана Борисыча: тот не стал бы тянуть деньги и сам бы еще свои употребил для
твоего счастья. Ну, если он в самом деле должен, так пусть скажет: кому?
- Он должен, мамаша, одному приятелю.
- Ну, что же, приятелю? Не долги он, друг мой, хочет выплачивать, а ему
самому нужны деньги: в клуб да по кофейням не на что ездить, ну и давай ему
денег: может быть, даже и возлюбленную заведет, а жена ему приготовляй
денег. Мало того, что обманул решительно во всем, еще хочет и твое состояние
проматывать.
В продолжение этого монолога у Мари навернулись на глазах слезы.
- Друг мой Машенька, не огорчайся, не плачь, - проговорила старуха,
тоже со слезами на глазах. - Я переделаю его по-своему: я не дам ему сделать
тебя несчастной и заставлю его думать о семействе. Я все это предчувствовала
и согласилась только потому, что видела, как ты этого желаешь. Слушайся
только, друг мой, меня и, бога ради, не верь ему ни в чем. Если только мы не
будем его держать в руках и будем ему давать денег, он тебя забудет и
изменит тебе.
- Он, мамаша, в самом деле какой-то странный! Или целует меня, или
сбирается куда-нибудь уехать.
- Этим ты, друг мой, не огорчайся; мужчины все таковы. Но главное дело:
ему не надобно давать денег и надо заставить служить для того, чтобы он имел
какое-нибудь занятие, - и я берусь это устроить; только, пожалуйста, не
слушайся его и будь благоразумнее. Ну, вот хоть бы теперь: верно ведь, он
тебя научил попросить у меня денег?
- Он, мамаша!
- Вот, видишь, - я это знала наперед; ты ему скажи, или лучше ничего не
говори; я с ним за тебя поговорю.
- Мамаша! Да отчего же он переменился ко мне?
- Он не переменился, друг мой! Мужчины все таковы. В женихах они
обыкновенно умирают от любви, а как женятся, так и начнут обманывать. Это,
друг мой, ничего; его надобно заставить, чтобы он любил тебя, - и я его
заставлю, потому что ни копейки не стану давать ему денег. Поверь ты мне, он
опомнится и начнет слушаться и любить.
- А что же, мамаша, я завтрашний день ему подарю?
- Об этом ты не беспокойся. Я сама куплю приличную для него вещь, а
сегодня с ним поговорю. Где он теперь, в гостиной, что ли? Ты посиди здесь,
а я с ним поговорю.
Мари осталась в кабинете, а Катерина Архиповна отправилась для
объяснения с зятем.
- Ваше завтра рождение, Сергей Петрович? - сказала она, входя в
гостиную.
- Да, кажется, что завтра, - отвечал Хозаров.
- Вы даете, верно, вечер или что-нибудь такое для ваших знакомых?
- Я ни о каком вечере и не думал.
- Для чего же вам так нужны семьсот рублей?
- Какие семьсот рублей?
- Да такие, которые вы присылали свою жену требовать от меня.
- Мне ваших семисот рублей никогда не было да, конечно, и не будет
нужно.
- Перестаньте, Сергей Петрович, притворяться; это еще возможно было в
женихах, но не для мужа; теперь уже все ясно, и я пришла вас спросить, зачем
вам так нужны семьсот рублей, за которыми вы присылали жену вашу ко мне?
- Жены моей я к вам, Катерина Архиповна, не посылал, а если она сама
знает, что мне нужны семьсот рублей, так это, я полагаю, весьма
извинительно, - потому что между мужем и женою не должно быть тайны.
- Вы должны какому-то приятелю?
- Да-с, я должен.
- Кому же это?
Хозаров смутился и молчал.
- Если уж я вам должен отвечать на это, - сказал он после нескольких
минут размышления, - то извольте: человек, который обязал меня, не желает,
чтобы это знали все.
- Я, кажется, платя за вас деньги, могу же спросить, кому я должна их
отдать?
Хозаров совершенно сконфузился.
- Если вы, мамаша, не верите, то как вам угодно; я, впрочем, кажется, и
не просил у вас ваших денег.
- Все равно, вы прислали жену вашу просить у меня денег.
- Если жена моя желала снабдить меня деньгами, то, конечно, не вашими,
а своими, которыми она, так как вышла уже из малолетства, имеет, я думаю,
право располагать, как ей угодно.
- А... так вот вы к чему все ведете, Сергей Петрович! Теперь я понимаю,
- сказала Катерина Архиповна, побледнев от досады, - только этого-то с вашей
стороны и недоставало. Теперь я вас узнала и поняла как нельзя лучше, - и
поверьте, что себя и дочь предостерегу от ваших козней. Нет, милостивый
государь, вы не думайте, что имеете дело с женщинами и потому можете, как
вам угодно, обманывать. Я сама живу пятьдесят лет на свете; видала людей и,
позвольте вам сказать, имею некоторые связи, которые сумеют вас ограничить.
- Я даже не понимаю, Катерина Архиповна, к чему вы все это говорите.
- Нет, вы очень хорошо понимаете, а также и я понимаю; но вы
ошибаетесь, очень ошибаетесь в ваших расчетах, и теперь я от вас
настоятельно требую объяснить мне, для какой собственно надобности вы
подсылали ко мне вашу жену требовать денег?
- Я опять вам объявляю, что не подсылал к вам жены, но я ей только
открылся.
- И вы утверждаете, что не подсылали ее ко мне?
- Я молчу-с и предоставляю вам думать, что угодно.
- Да, Сергей Петрович, конечно, уж лучше молчать, когда говорить
нечего; можно обмануть молоденькую женщину, но я старуха.
Последних слов Сергей Петрович уже не слыхал; он вышел из гостиной,
хлопнув дверьми, прошел в свой кабинет, дверьми которого тоже хлопнул и
сверх того еще их запер, и лег на диван.
Марья Антоновна, видевшая из наугольной, что Сергей Петрович прошел к
себе, хотела к нему войти, но дверь была заперта; она толкнулась раз, два, -
ответа не последовало; она начала звать мужа по имени, - молчание. Несколько
минут Мари простояла в раздумье, потом пошла к матери.
- Он, мамаша, заперся, - сказала она.
- Что ж мне, друг мой, делать, не ломать же дверь? Он, может быть, еще
и не такие фарсы начнет выделывать; от него надобно всего ожидать.
У Мари навернулись слезы.
- Ты-то за что мучишь себя и огорчаешься, друг мой?
- Как же, maman, если его в тюрьму посадят?
- Ах, друг ты мой, как ты молода! Ну, где слыхано, чтобы за семьсот
рублей в тюрьму посадили?
- Мамаша, дайте мне, пожалуйста, денег.
- Нет у меня, Маша, для этого бесстыдного человека денег.
Мари разрыдалась. Старуха не выдержала, пошла в свою комнату и через
несколько минут вернулась с пачкою ассигнаций.
- На, Маша, возьми, это твои деньги. Он мне прямо давеча сказал, что я
даже не имею права располагать твоим состоянием.
Мари тотчас же перестала плакать, взяла деньги и поцеловала у матери
руку, но зато расплакалась Катерина Архиповна.
- Отдавай ему, мой друг, хоть все; он еще и не то будет делать; будет,
может быть, тебя учить и из дому меня выгнать.
- Нет, мамаша; он не смеет этого и думать, - возразила Мари.
- Он все смеет думать; он на все может решиться.
- Вы не сердитесь на него, мамаша... он, ей-богу, добрый.
- Видела я, друг мой, и очень хорошо поняла его доброту. У него, я
думаю, теперь одна мысль в голове, чтобы как-нибудь разлучить меня с тобою и
захватить твое имение.
Старуха очень расстроилась и, подобно своему зятю, ушла в свою комнату
и затворилась.
Мари тотчас же подошла к дверям мужнина кабинета и начала снова
стучаться; но ответа, как и прежде, не последовало.
- Серж! Я тебе денег принесла, поди сюда, - проговорила она. - Что ты
тут сидишь один в темной комнате?
Послышался шорох, замок щелкнул, и дверь растворилась.
- А, это вы, Мари? Я не узнал вашего голоса, - сказал Хозаров, выходя
из кабинета.
- На деньги, я выпросила у мамаши.
- Нет, Мари, после всех этих историй я не могу принять от тебя денег.
- На, Серж, возьми. Куда же мне их? Я не то брошу их на пол.
- Ты можешь их бросить, сжечь, возвратить опять своей маменьке, но
только я их не могу принять.
Говоря это, молодые входили в гостиную. Сергей Петрович сел на диван и
задумался. Мари стала перед ним и обняла его голову.
- Ну, душка, не сердись... Возьми! Мамаша так только погорячилась, она
очень скупа, - и ей вот жаль денег.
- Изволь, Мари, я возьму эти деньги, потому что хотя они и лежат у
Катерины Архиповны, но все-таки твои, и она их неправильно захватила по
правам матери.
Сергей Петрович еще несколько времени беседовал с своею супругою и, по
преимуществу, старался растолковать ей, что если она его любит, то не должна
слушаться матери, потому что маменьки, как они ни любят своих дочерей,
только вредят в семейном отношении, - и вместе с тем решительно объявил, что
он с сегодняшнего дня намерен прекратить всякие сношения с Катериной
Архиповной и даже не будет с ней говорить. Мари начала было просить его не
делать этого, но Хозаров остался тверд в своем решении.
Еще письмо Варвары Александровны:
"Я расскажу тебе, chere Claudine, один смешной и грустный случай: в
прошлом письме моем я тебе писала о молодых Хозаровых, и писала, что видаюсь
с ними почти каждый день; но теперь мы не видимся, и знаешь ли почему?
Наперед тебе предсказываю, что ты будешь смеяться до истерики: старуха-мать
меня приревновала к зятю и от имени дочери своей объявила мне, что та боится
моего знакомства. Она - эта молоденькая женщина - боится, что я могу
нарушить ее счастье, когда я, сближаясь с ними, только и помышляла о счастье
ее. Вот тебе, chere Claudine, люди! Они, видно, всегда и везде одинаковы; а
знают ли эти люди, что сердце мое давно уже похоронено в могиле, что в
памяти моей живет мертвец, которому я принадлежу всеми моими помыслами; но
оставим мое прошедшее. Я его таю; я никому и никогда, кроме тебя, не
поднимала еще с него завесы; но пусть они взглянут на мое настоящее: у меня
есть муж, которого я уважаю, если не за сердце, то по крайней мере за ум; и
вот эти люди поняли меня как пустую, ветреную женщину, которая готова
повеситься на шею встречному и поперечному... Я искала одной чистой и
благородной дружбы, а они сочли, что мне надобна интрига; но бог с ними!
Досаднее всего, что из-за меня, как сказывала их горничная моей девушке,
вышла между матерью, Мари и мужем целая история: укоры, слезы, истерика и
тому подобное. Что мне оставалось сделать в подобном положении? В душе моей
я их не обвиняю: они только поняли меня ложно. Долго я думала, долго
размышляла и, наконец, решилась прервать с ними совершенно знакомство.
Молодой человек, которого я и до сих пор еще люблю и уважаю, несколько раз
приезжал ко мне, но я не велела его принимать; бог с ними, пусть будут они
счастливы. О chere Claudine! Я теперь уже начала окончательно бояться людей.
Barbe Мамилова".
IX
Прошло еще два месяца. Сергей Петрович Хозаров, одетый в щегольскую
бекешку, вошел в квартиру девицы Замшевой и прямо прошел в занимаемый
хозяйкою нумер, которую застал в обыкновенных ее утренних разговорах с
кухаркою.
- Здравствуйте, почтеннейшая, - сказал, входя, мой герой.
- Ах, Сергей Петрович! - вскрикнула хозяйка, бросившись убирать
некоторые не весьма благовидные принадлежности ее туалета. - Ступай и делай
так, как я тебе говорила, - прибавила она кухарке.
Стряпуха вышла.
Хозаров, не снимая бекешки, сел.
- Я вами очень недоволен, почтеннейшая; зачем вы каждый день ходите к
теще и просите, чтобы она заплатила вам мой долг.
- Сергей Петрович! Нужда, видит бог, нужда! Что мне прикажете делать?
Никто не платит; вы не поверите: как уехал Ферапонт Григорьич, ни с кого не
получила ни копейки.
- Это вы все не то говорите, Татьяна Ивановна. Кто вам должен? Я.
Следовательно, вы и должны адресоваться ко мне.
- Да, батюшка Сергей Петрович, я знаю, что у вас денег нет. Катерина
Архиповна, как жила с вами, прямо мне сказала: "Что ты, говорит, к нему
ходишь, у него полушки за душой нет".
- Вы все говорите чушь, - возразил Хозаров. - Разве теща моя может
знать, есть у меня деньги или нет?
- Сергей Петрович, не обижайтесь на меня, а выслушайте. Я прежде к вам
ходила; у самих вас всегда просила; припомните, что вы мне говорили:
"Подождите, говорили, у меня теперь нет, а я у маменьки выпрошу". Ну,
поэтому я к ним и адресовалась. Заплатите, отец мой, право нужда; ведь не
шуточка восемьсот рублей.
- Конечно, по вашим понятиям, восемьсот рублей ужасная сумма, но что
это такое значит для мужчины? Плевок, нуль... и потому честью заверяю вас,
что заплачу вам, и заплачу даже с процентами; только, бога ради, не извольте
являться ни к жене моей, ни к теще за моим долгом.
- Да где же вы, Сергей Петрович, возьмете? Теперь открытое дело, что у
вас ничего нет.
- Скажите, как вы прекрасно считаете в чужом кармане... Полноте,
почтеннейшая, вздор молоть, не извольте и беспокоиться об этих пустяках.
- Милый мой постоялец, как же мне не беспокоиться? У вас ведь, право,
ничего нет. Ну, хоть бы службу какую имели или по крайней мере у меня
квартировали, все бы надежда была впереди.
- У вас, Татьяна Ивановна, может быть, нет надежды, а у меня их на
миллион.
- Нет, Сергей Петрович, не верю, нынче совсем миллионов на свете нет.
- Есть, Татьяна Ивановна, и даже больше чем миллионы. Припомните только
мои обстоятельства перед свадьбою. А?.. В каком я тогда был положении? Уж,
кажется, решительно без копейки, а что же вышло потом? В один день хватил
три тысячи.
- Это случайность, Сергей Петрович.
- Нет, почтеннейшая, вовсе не случайность. Умная вы женщина, а не
совсем жизнь-то понимаете. Вспомните, где я взял денег тогда?
- Да что припомнить? Как теперь помню, что взяли у Варвары
Александровны; закладчик-то, у которого ее вещи, каждый день ходит ко мне.
- Я не про то говорю, почтеннейшая, ходит или нет к вам этот болван
закладчик; но вы решите мне один вопрос: неужели же я с этой же стороны не
могу достать и теперь денег?
- Не можете, Сергей Петрович, никаким образом не можете; тогда было
другое дело, тогда вы были человек холостой.
- А если я вам представлю доказательство? Не угодно ли взглянуть! -
проговорил Хозаров и подал Татьяне Ивановне маленькую записку, которую
девица Замшева хотя с трудом, но все-таки прочла.
- Ну, уж этого дела я не знаю, это ваше дело, - сказала она.
- Нет, вы скажите: понимаете ли тут главный смысл?
- Как не понять, известное дело: тайное свидание будете иметь. Только
какой вы обманчивый человек, Сергей Петрович! Когда женились, так думали:
вот станете боготворить жену; вот тебе и боготворить! Году не прошло еще, а
рога приставил; недаром я вас звала ветреником; сердце мое говорило, что вы
опасный для женщин человек.
- Согласен, почтеннейшая, что опасный человек, но все-таки скажите,
понимаете ли вы результат моих отношений к Барб Мамиловой?
- Нет, Сергей Петрович, наше дело темное, и понимать ничего не хочу.
- Ну, так я вам растолкую. Она любит меня; вы это видите.
- И напрасно любит, - перебила Татьяна Ивановна.
- Ну, уж это ее дело; а вы слушайте, - возразил Хозаров. - Она любит и
богата; следовательно, любя меня, будет давать и денег.
- Сомневаюсь, Сергей Петрович, очень сомневаюсь, - сказала Татьяна
Ивановна. - Если бы вы были холостой человек, другое дело; а теперь уж
женатый. Женщины к женатым очень недоверчивы: это я знаю по себе.
- Нет, почтеннейшая, умный человек и женатый умеет поддержать себя.
Умный человек не отступится от своих прав. Он скажет: "Если любишь, так и
дай денег, а не то мужу скажу", так не беспокойтесь, расплатится; и
расплатится богатейшим манером.
- Ой, Сергей Петрович, страшное, да и не дворянское вы затеваете дело!
- Я этого не затеваю; но говорю только один пример, чтобы успокоить
вас. Скажите мне только, успокоились ли вы?
- Нет, Сергей Петрович, все еще сомневаюсь. Хоть бы срок назначили,
отец мой! Право большая нужда.
- Извольте! В записке, кажется, назначено свидание семнадцатого
февраля; в тот же самый день, но только вечером, вы можете пожаловать ко
мне, и я с вами разочтусь самым благороднейшим образом. Adieu, почтеннейшая!
Но только уговор лучше денег, чтобы к теще и к жене за деньгами ни шагу.
- Не пойду, Сергей Петрович, ей-богу, не пойду. Хоть и трудно немного,
но что же делать, перебьюсь!
Хозаров ушел.
В прескверное зимнее утро, семнадцатого февраля, на Тверском бульваре
сошлись мужчина в бекешке и дама в салопе и шляпке; это были Сергей Петрович
Хозаров и Варвара Александровна Мамилова. Оба они, пройдя несколько шагов,
остановились.
- Сама природа против меня, - сказал Хозаров, протирая глаза,
залепленные снегом. - Мне очень совестно, что я в такую погоду обеспокоил
вас.
- Ничего, - отвечала Мамилова, - делая доброе дело, не надобно
раскаиваться. Взойдемте в кондитерскую, - прибавила она и вместе с своим
спутником вошла в известную, конечно, каждому читателю беседку на средние
бульвара. Уселись они в отдаленной комнате. Мамилова тотчас же спросила себе
огня, закурила папиросу и предложила такую же своему спутнику. В последнее
время Варвара Александровна сделала еще шаг в прогрессе эмансипации: она
стала курить. На первых порах этот подвиг был весьма труден для молодой
дамы; у ней обыкновенно с половины выкуренной папиросы начинала кружиться
голова до обморока: но чего не сделает женщина, стремящаяся стать в уровень
с веком! Мамилова приучила свои нервы и в настоящее время могла уже
выкуривать по три папиросы вдруг.
- Итак, Сергей Петрович, - начала она, закурив папиросу, - вы писали
мне, что у вас на сердце много горя и что это горе вы хотели бы разделить со
мною. Я благодарю вас за вашу доверенность и приготовилась слушать. Мое
правило - пусть с горем идут ко мне все люди; я готова с ними плакать,
готова их утешать; но в радости человека мне не надо, да и я ему не буду
нужна, потому что не найду ничего с ним говорить.
- Неужели же вы не пожелаете разделить даже счастье друзей ваших?
- Да, счастье друзей, это другое дело; но и то - нет; разве я не
радовалась вашей радости, не хотела жить вашим счастьем? Но как это поняли?
Ваша теща мне в глаза сказала, что посещения мои неприятны ее дочери и
неприличны для меня. Я оставила ваш дом, я не хотела влить капли горя и
неприятности в чашу ваших радостей и с этой минуты поклялась бегать
счастливых людей. Я, конечно бы, даже никогда не увиделась с вами, но вы
писали мне, что вы несчастливы, - и этого довольно, чтобы я пренебрегла всем
и решилась с вами видеться, - и даже несколько романически: на бульваре и в
беседке. Ну-с! Рассказывайте мне ваше горе, я слушаю.
- Горе мое, - начал Хозаров несколько театральным голосом и бросив на
пол недокуренную папироску, - горе мое, - продолжал он, - выше, кажется,
человеческих слов. Во-первых, теща моя демон скупости и жадности; ее можно
сравнить с аспидом, который стережет сундук, наполненный деньгами, и
уязвляет всех, кто только осмелится приблизиться к его сокровищу.
- Во-первых, Сергей Петрович, - возразила Мамилова, - это еще не
большое горе, потому что теща для зятя, как я полагаю, лицо совершенно
постороннее, тем более что она с вами уж не живет.
- Это ваша правда, она с нами не живет, - отвечал Хозаров. - Я настоял,
наконец, чтобы она изволила существовать отдельно от нас и даже не бывала в
моем доме, но какая от этого польза? Я не вижу только ее прекрасной особы;
но ее идеи, ее мысли живут в моем доме, потому что они вбиты в голову
дочери, которая, к несчастью, сама собою не может сообразить, что дважды два
- четыре.
- Бог с вами, Сергей Петрович! Что вы такое говорите? - возразила
Варвара Александровна. - Неужели Мари так...
- Так проста, хотите вы сказать? Даже более чем проста. Она - глупа,
Варвара Александровна, - глупа, как вот это дерево! - проговорил грустным
голосом Хозаров и постучал по столу рукой.
Мамилова некоторое время ничего не отвечала.
- Из чего вы заключили, - начала она несколько даже строгим голосом, -
что жена ваша глупа? Что вас так разочаровало в женщине, которую вы некогда
боготворили, которую вы сами избрали в подруги ваших дней и, можно сказать,
насильно вырвали ее из семейства, где она была счастлива и беспечна?
- Я этого вопроса с вашей стороны ожидал, Варвара Александровна; имея
такой возвышенный взгляд на брак, вы не могли меня не спросить об этом; но
когда я вам объясню подробно, то вы согласитесь со мною и оправдаете меня.
Знаете ли, в чем мы проводим все время? Мы или в дурацкие ладошки играем,
или бегаем по комнате, или, наконец, с котятами возимся, - и больше ничего!
Ни одной, знаете, серьезной беседы, никаким искусством не занимается, - даже
на фортепиано не умеет сыграть польки. Если бы вы знали, как читает она
романы: вместо того, чтобы в романе следить за происшествиями, возьмет да
конец и посмотрит. "Я уж все знаю", говорит, да и бросит книгу; но я не
говорю про русские романы: они не могут образовать человека; но она так же
читает Дюма{123} и Сю{123} и других великих писателей. Вместо того чтобы
образовать себя чтением, даже заучивать некоторые хорошие фразы, - ничего не
бывало! Посмотрит конец, и кончено дело.
- Из всего, что вы мне, Сергей Петрович, говорили, - начала Варвара
Александровна, закурив другую папиросу, - я еще не могу вас оправдать;
напротив, я вас обвиняю. Ваша Мари молода, неразвита, - это правда; но
образуйте сами ее, сами разверните ее способности. Ах, Сергей Петрович!
Женщин, которые бы мыслили и глубоко чувствовали, очень немного на свете, и
они, я вам скажу, самые несчастные существа, потому что мужья не понимают
их, и потому все, что вы ни говорили мне, одни только слова, слова, слова...
- Прекрасно-с, - перебил Хозаров. - Я отказываюсь от этих слов; но я
имею другие несчастья. Вы говорите: образовать? Как я могу ее образовать,
когда она смотрит на все глазами матери, понимает все провинциальным умом
этой старухи. Скажу вам один пример: у Мари состояние, конечно, небольшое -
всего сто душ и тысяч десять денег; но велико ли, мало ли это состояние,
все-таки оно ее, предоставленное ей по всем законным правам, и потому должно
находиться в общем нашем распоряжении, так как муж и жена - это два
нераздельные существа. Весьма естественно, что я, желая жить самостоятельным
семьянином, требовал, чтобы Мари взяла от матери принадлежащее ей имение,
потому что желал бы и в усадьбе сделать некоторые улучшения и прикупить бы к
ней что-нибудь, соображаясь с местностью; не тут-то было: с первых моих слов
начались слезы, истерика, после которых мы не смеем и заикнуться об этом
сказать маменьке, которой, конечно, весьма приятно иметь в своих руках
подобный лакомый кусок.
- Знаете ли, Сергей Петрович, что бы я сделала на месте вашей жены? -
перебила Варвара Александровна. - Я бы взяла, даже потребовала бы свое
состояние от матери и отдала бы его вам; но уважать бы вас не стала; и даже,
может быть, разлюбила бы...
- Вы не так поняли мои слова, Варвара Александровна, - возразил
Хозаров, - вы, может быть, тут видите...
- Я тут вижу расчет, корыстолюбие, я тут вижу то, чего никогда не
предполагала видеть в вас, и, простите меня, я начинаю в вас
разочаровываться.
- Послушайте, Варвара Александровна! Глядя на этот предмет
поверхностно, вы, конечно, вправе вывести такого рода невыгодное для меня
заключение, но нужно знать секретные причины, которых, может быть, человек,
скованный светскими приличиями, и не говорит и скрывает их в глубине сердца.
Вы, Варвара Александровна, богаты, вы, может быть, с первого дня вашего
существования были окружены довольством, комфортом и потому не можете судить
о моем положении.
- Разве вы бедны?
- А если бы и так.
- Нет, вы скажите мне прямо, бедны вы или нет?
- Я не беден, я имел большие средства, но...
- Но вы промотались, не так ли?
- Да, может быть, это и так, но я хотел, Варвара Александровна, в
семейной жизни успокоить себя, хотел сделаться порядочным человеком, потому
что все это мне наскучило! Я женился на существе, которое любил, но в то же
время имел в виду существенное; но как же меня поняли, как меня третировали?
- Окрестили мотом и с первого же раза начали опасаться. Я очень любил Мари
и, конечно, обожал бы ее всю жизнь, если бы она поняла меня; но что же
прикажете делать, она лучше понимает свою мать и также видит во мне мота.
Вот корень всех неприятностей между нами, которые зашли уже очень далеко! Вы
только вспомните, как эти люди поняли вас и вместе с тем осмелились
требовать от меня, чтобы я манкировал вашею дружбою, которая для меня, может
быть, дороже всего на свете; конечно, я их не послушал, однако все-таки в
умах их было это нелепое намерение. Я все это перенес, но вы спросите меня,
каково мне все это было. Вы, конечно, имеете право думать, что я с умыслом
избегал встречи с вами, потому что занял у вас три тысячи рублей и до сих
пор не в состоянии еще с вами расплатиться.
- Грустно мне от вас, Сергей Петрович, это слышать, очень грустно! -
сказала Мамилова.
- Нет, позвольте, это еще не все, - возразил Хозаров. - Теперь жена моя
целые дни проводит у матери своей под тем предлогом, что та больна; но
знаете ли, что она делает в эти ужасные для семейства минуты? Она целые дни
любезничает с одним из этих трех господ офицеров, которые всегда к вам ездят
неразлучно втроем, как три грации. Сами согласитесь, что это глупо и
неприлично.
- Послушайте, - сказала Варвара Александровна, - если вы в самом деле
так несчастливы, то я вас не оставлю: я буду помогать вам словом, делом,
средствами моими; но только, бога ради, старайтесь все это исправить, - и
вот на первый раз вам мой совет: старайтесь, и старайтесь всеми силами,
доказать Мари, как много вы ее любите и как много в вас страсти. Поверьте,
ничто так не заставит женщину любить, как сама же любовь, потому что мы
великодушны и признательны!
- Женщине трудно доказать любовь, - возразил Хозаров, - она часто самой
сильной страсти не понимает.
- Никогда!.. Готова спорить с целым миром, что женщина видит и
чувствует истинную любовь мужчины в самом еще ее зародыше. Но чтобы она не
поняла сильной страсти, - никогда!
- Я испытываю это, Варвара Александровна, на себе.
- Что ж вы думаете, что ваша Мари не сознает и не пони...
