Иван Сергеевич Тургенев. Дворянское гнездо
сторінка №12
...тношений и перепискиТургенева с E. E. Ламберт и приходит к справедливому выводу, что эта
женщина, связанная с писателем "симпатией чувств", по собственному его
выражению, и импонировавшая настроениям Тургенева в 1856-1857 гг., сыграла
некоторую роль в истории замысла "Дворянского гнезда". Письма самого
Тургенева к этой корреспондентке, исполненные элегической настроенности,
сожалений об уходящей молодости, размышлений о счастье, о любви, о долге,
напоминают внутренний мир Лаврецкого, а нравственные искания самой E. E.
Ламберт, известные нам по ее письмам, частично отразились в образе Лизы
Калитиной. Но исследователь преувеличил общее влияние E. E. Ламберт на
Тургенева, якобы стихийно стремившегося к христианству. Известная
прямолинейность выводов сказалась и в параллели между Лизой и гр. Ламберт
как ее прототипом {Этот вопрос обсуждался на расширенном заседании сектора
русской литературы Института мировой литературы АН СССР, где проф. А.
Гранжар выступил с докладом об основных положениях названной выше книги.
Отчет см. в журнале "Вопросы литературы", 1960, Э 12, стр. 242-243.}.
Принадлежавшая к высшей придворной аристократии, по самому образу жизни
чуждая русской простонародной стихии, гр. Ламберт весьма далека от
поэтической сущности образа Лизы Калитиной, от его национальных и
гражданских основ. Можно говорить лишь о каких-то отдельных штрихах,
увиденных Тургеневым в облике этой своей приятельницы, как и других
окружавших его женщин, и воплощенных писателем в цельном, едином,
собирательном образе его любимой героини.
Собирательным по существу является также образ Лаврецкого. Указывалось
на его сходство в отдельных биографических моментах с реально
существовавшими лицами, например, с Н. П. Огаревым {См.: Г. Доке. Огарев и
Тургенев. "Slavia", 1939, R. XVI, s. 1, стр. 79-94; здесь же приводятся
факты, указывающие на то, что прототипом жены Лаврецкого Варвары Павловны
является первая жена Н. П. Огарева - М. Л. Рославлева. М. Л. Рославлева и А.
Я. Панаева в качестве прототипов Варвары Павловны упоминались и ранее в
статье А. И. Белецкого "Тургенев и русские писательницы 30-60-х гг." (Творч
путь Т, Сб, стр. 136).}. Но во всех исследованиях в то же время отмечается,
что образ Лаврецкого вобрал в себя многие личные настроения самого Тургенева
и что повествование о нем изобилует автобиографическими деталями.
Рукопись романа расширяет наше представление об автобиографическом
характере некоторых подробностей повествования. Особенно показательны в этом
отношении страницы, посвященные истории рода Лаврецких и описанию жизни
героя до начала действия романа (главы VIII-XII). Глава о предках Лаврецкого
состоит из 26 страниц чернового, обильно правленного текста. Кроме
стилистических исправлений, обращают на себя внимание такие замены текста:
прадед Федора Ивановича Лаврецкого Андрей первоначально в рукописи всюду
назван Тимофеем (иногда Иваном, л. 46) и соответственно сын его - Петром
Тимофеевичем. Характерно, что эти имена встречаются и в родословной самого
Тургенева {См.: H. M. Гутьяр. Иван Сергеевич Тургенев. Юрьев, 1907, стр.
4-8. В поколенной росписи рода Лутовиновых встречается и самая фамилия
Лаврецких, в частности Мавра Ивановна Лаврецкая, ставшая женой Ивана
Андреевича Лутовинова (ИРЛИ, Р. 1, он. 29, Э 87, л. 92).}. В окончательном
тексте говорится, что родоначальник Лаврецкий выехал из Пруссии в княжение
Василия Темного и "был пожалован двумя стами четвертями земли". В автографе
первоначально была названа не Пруссия, а Венгерская земля {Родоначальник
Тургеневых выехал из Золотой орды также при Василии Темном (там же).}, а в
том месте, где должен был быть указан размер земельного надела, в рукописи
оставлено пустое место с многоточием - очевидно, Тургенев где-то собирался
уточнить цифру и сделал это позже, уже не в черновой рукописи.
В первоначальной редакции приводилось значительно больше подробностей
из семейной хроники Лаврецких, чем вошло в окончательный текст. В частности,
подробнее описывались, "страшные дела" Тимофея Лаврецкого и его сына Петра,
прадеда и деда героя - жестокие методы обучения дворовых мальчиков ремеслу,
картина оскудения некогда богатых хозяйств, произвол и беспутство поместных
прожигателей жизни (см. варианты к стр. 149, 152).
Многие детали этих описаний имеют автобиографический характер. В
литературе указывалось на черты сходства между образом деспота Андрея
Лаврецкого и братом деда Тургенева по материнской линии Алексея Ивановича
Лутовинова, между жизненной судьбой отца Лаврецкого Ивана Петровича и
деградировавшего вольтерьянца Ивана Ивановича Лутовинова {H. M. Гутьяр. Иван
Сергеевич Тургенев. Юрьев, 1907, стр. 13-15; ср. Т, СС, т. V, стр. 439.}.
Отзвуки семейных преданий о роде Лутовиновых встречаются и в других
произведениях Тургенева, например в рассказах "Три портрета" (1846), "Три
встречи" (1852), причем некоторые детали из жизни "людей екатерининского
времени" в этих рассказах сходны с описанием того же времени в "Дворянском
гнезде" (характеристика старого дома в Васильевском и фамильных портретов,
появившаяся в автографе романа в виде позднейшей вставки).
За счет автобиографического материала значительно расширен в автографе
текст в главе о воспитании молодого Лаврецкого. Так, вначале было сказано,
что единственными игрушками Феди в детстве были три картонные фигурки,
которые по воскресеньям разрешалось ему перекладывать с места на место. Во
втором варианте единственным развлечением маленького Феди было воскресное
посещение обедни (см. варианты чернового автографа к стр. 161, строки
15-32). Затем на полях появляется большая вставка о любимой книге Феди
Лаврецкого - "Эмблемы и символы" Максимовича-Амбодика, - книге, которую
читал и маленький Тургенев (см. ниже, стр. 507). Добавлена также на полях
сатирическая характеристика "системы" Ивана Петровича, при помощи которой он
хотел воспитать из сына спартанца (в автографе: "гражданина, спартанца" -
этот вариант не зачеркнут), и обобщение: ""Система" сбила с толку мальчика,
поселила путаницу в его голове, притиснула ее" (стр. 162-163, строки 18-4)
{В воспоминаниях о Тургеневе Н. А. Островской говорится, что, по признанию
самого писателя, изображая "спартанское" воспитание Лаврецкого, он изобразил
себя и своего отца (Т сб (Пиксанов), стр. 122). В письме Тургенева к П.
Виардо от 25 июня/7 июля 1858 г. сообщаются сведения о воспитании детей M.
H. Толстой, сходные с тем, о чем рассказано в "Дворянском гнезде". Тургенев
пишет: "Он <В. П. Толстой> проводил по отношению к ним систему сурового
обращения; он доставлял себе удовольствие воспитывать их на спартанский лад,
сам ведя образ жизни совершенно противоположный. Подобные вещи случаются
часто: люди таким образом доставляют себе удовольствие быть и порочными и
добродетельными - добродетельными за чужой счет" (Т, Письма, т. III, стр.
224 и 418).}.
Реальные жизненные впечатления, пережитые самим автором, преломились и
в описании местности, где происходит действие романа. "Дворянским гнездом"
называлось в Орле место расположения лучших барских усадеб, прилегавших к
обрывистому берегу реки Орлик {Н. Чернов. Литературные места Орловского
края. Изд. 2. Орел, 1961, стр. 19-20; автор ссылается на рассказ
"Несмертельный Голован" Н. С. Лескова, описавшего те же, что и Тургенев,
места над обрывом Орлика.}. В этой местности, над рекой, в конце Октябрьской
улицы (б. Дворянской), находится старинный дом, который известен среди
орловчан как "дом Калитиных". По свидетельству старожилов, Тургенев с
большой точностью описал в романе действительно существовавший в названной
местности дом и окружавший его большой сад {Н. Чернов. Литературные места
Орловского края. Изд. 2. Орел, 1961, стр. 19-20; ср.: "Орел". Материалы для
описания Орловской губернии. Изд. П. Александрова, Рига, 1903, стр. 34;
"Орловский вестник", 1913, Э 198 от 22 августа; И. А. Бунин. Повести.
Рассказы. Воспоминания. "Московский рабочий". М., 1961, стр. 347-348.}.
Хорошо знакомые ему края описал Тургенев и в тех главах романа, где
рассказывается о родовом имении Лаврецких - Васильевском. В своих
воспоминаниях о совместных охотах с Тургеневым летом 1858 г. А. А. Фет
указывает, что, как он достоверно знает, действие романа "Дворянское гнездо"
в той части, где говорится о Васильевском, "перенесено Тургеневым в Топки",
имение писателя в Малоархангельском уезде Орловской губернии. В романе
отразились реальные впечатления писателя от одной из таких поездок в Топки
вместе с Фетом: окрестный пейзаж, картина запустения старого дома, встреча с
крепостным слугой Антоном, церемония обеда и т. д. При этом автор
воспоминаний уточняет некоторые детали: "Описание старого флигеля, в котором
мы остановились, верное в тоне, весьма преувеличено пером романиста. По
раскрытии ставней, мухи действительно оказались напудренными мелом, но
никаких штофных диванов, высоких кресел и портретов я ее видал" {Фет, стр.
277-278.}.
Если учесть, что упоминаемое Фетом описание старинного барского быта -
мебель екатерининских времен, портреты предков и т д. - представляет в
автографе позднейшую вставку в текст, как и описание одичавшего сада,
старинных лип, небольшого пруда о чем нет никаких упоминаний в рассказе Фета
о Топках, то можно предположить, что Тургенев при последней отделке романа в
описании объединил Топки и свое любимое Спасское, с его поэтическим садом,
светлым прудом, липовой аллеей и домом, где висели родовые портреты и
сохранялась старинная фамильная мебель.
Не только Лаврецкого, но и других персонажей романа Тургенев наделил
чертами, которые представляли для него лично особый интерес. О личности
Михалевича с кругом его идеальных исканий уже говорилось выше. Особое место
занимает в романе фигура Лемма. Человек чистой души, он один из тех, кому
автор предоставил право обнажать нравственную сущность героев, судить их
судом совести. Значительна для Тургенева в собственная судьба Лемма.
Оторванный от родной почвы немец-музыкант, который по своей одаренности мог
бы стать в ряду великих композиторов своей родины, он становится жертвой
губительных для таланта обстоятельств. Страницы биографии Лемма (глава V)
вырабатывались в автографе с особой тщательностью: многие строки, фразы,
слова имеют по несколько вариантов. Варьируется возраст немца (год рождения
1796, затем 1798, затем 1790, в окончательном тексте - 1786), отыскиваются
наиболее выразительные портретные штрихи, в рассказе о бродячей жизни
музыканта отбираются наиболее характерные и вместе с тем трагические
подробности.
Отношение автора к Лемму отмечено высоким лиризмом. Лемм олицетворяет
для Тургенева любимейший вид искусства - музыку {См. об этом в работе М. П.
Алексеева "Тургенев и музыка", Киев, 1918, стр. 10-13.}. Образ Лемма
занимает особое место в эстетической системе писателя, поставившего перед
собой задачу сделать самую музыку объектом художественного изображения,
передать литературными средствами силу ее эмоционального воздействия.
Тургенев говорит об этом в письме к Л. Н. Толстому от 17/29 января 1858 г.,
отзываясь о его рассказе "Альберт" ("Музыкант"): "Мне странно, однако,
почему Некрасов забраковал "Музыканта"; что в нем ему не понравилось, сам ли
музыкант, возящееся ли с собою лицо? Боткин заметил, что в лице самого
музыканта недостает той привлекательной прелести, которая неразлучна с
художественной силой в человеке; может быть, он прав; и для того, чтобы
читатель почувствовал часть очарования, производимого музыкантом своими
звуками, нужно было автору не ограничиться одним высказыванием этого
очарованья" {Т, Письма, т. III, стр. 188.}.
Тургеневу хорошо был известен тип немца, учителя музыки - и по
собственным наблюдениям {А. Д. Галахов в своих воспоминаниях "Сороковые
годы", рассказывая о московских встречах Тургенева со Щепкиным, Садовским и
Шуйским, добавляет, что на эти встречи являлся "какой-то немец, может быть,
подлинник Лемма (в "Дворянском гнезде"), мастерски игравший на фортепьяно"
(Историч Вестн, 1892, Э 1, стр. 140).}, и по предшествующей русской
литературе { А. П. Степанов. Постоялый двор. СПб., 1835; М. С. Жукова. "Дача
на Петергофской дороге". - 03, 1845, т. 39, Э 4, отд. 1, стр. 255-326.}, но
в самой тональности повествования о Лемме сильнее всего сказались традиции
немецкой романтической литературы 20-30-х годов XIX века, широко
привлекавшей образную музыкальную стихию для психологической характеристики
героев {В этом смысле характерна "Музыкальная жизнь Иосифа Берглингера"
Ваккенродера в его книге "Об искусстве и художниках. Размышления отшельника,
любителя изящного", изд. Л. Тика, М., 1826 (в русском переводе С. П.
Шевырева, Н. А. Мельгунова, В. П. Титова). Вариации той же биографической
схемы имеются у Гофмана. См. примечания М. П. Алексеева к "Моцарту и
Сальери" в изд.: Пушкин. Полное собрание сочинений, АН СССР, т. VIL M.,
1935, стр. 539 и следующие.}. Усвоению этих традиций способствовало личное
пребывание писателя в 30-е годы в Германии, а также общение с русскими
шеллингианцами, пропагандировавшими в России немецкую романтическую
литературу - и прежде всего с известным меломаном и философом В. Ф.
Одоевским.
Неоднократно отмечалось, что "Дворянское гнездо" музыкально, как ни
одно из произведений Тургенева {А. И. Белецкий. В мастерской художника
слова. - В кн.: Вопросы психологии и теории творчества, вып. VIII, Харьков,
1923, стр. 245-246.}. В нем много говорится о музыке, и действующие лица
часто предстают перед читателем в момент музицирования - игры на фортепьяно,
пения. Отношением к музыке характеризуются многие персонажи - Лиза, Варвара
Павловна, Паншин и другие. Высокой музыкальностью отличается самый язык
романа, звукопись - важнейший элемент пейзажной лирики в "Дворянском
гнезде". Во всей этой многообразной музыкальной стихии композиционно
выделяется лирическая мелодия Лемма. Музыкальные композиции Лемма оттеняют
моменты высокого душевного напряжения героев, языком музыки Лемма
рассказывает Тургенев о любви Лаврецкого к Лизе. Эпизод вдохновенного
творческого взлета Лемма является кульминацией темы счастья в романе - темы,
вокруг которой организована вся идейная проблематика произведения.
Антиподом истинного артиста-неудачника является в романе образ
дилетанта Паншина. Основная функция этого персонажа в романе - типизация тех
кругов чиновного дворянства, которые наиболее далеки от народной жизни.
Сущность Паншина - его суетность, карьеризм, бездушие, эгоизм, его
поверхностное западничество и неверие в русский народ - раскрывается в
рассказе о его воспитании, в его отношениях с Лизой, с Варварой Павловной, с
Леммом, с Лаврецким, с людьми из народа (кучер). Эти страницы были созданы
Тургеневым уже на первом этапе работы над романом и не подверглись в
дальнейшем серьезной переработке. И только одна черта Паншина - его не
получившая развития одаренность, его дилетантизм - привлекла особое внимание
автора. Тургенев неоднократно переделывал текст в тех местах, где говорилось
об этой особенности Паншина. После слов: "Все ему далось: он мило пел, бойко
рисовал, писал стихи, весьма недурно играл на сцене" (в одном из вариантов
было еще "лепил статуэтки" - см. варианты Ч А к стр. 134, строки 10-11)
автор делает вставку на полях: "Правда, все это выходило у него
второстепенного достоинства, a la dillettante... но от этого именно оно и
имело успех". Этот текст автором зачеркнут и против него сделана помета:
"NB. Не после ли?". В окончательном тексте вещи своими именами называет не
автор, а Лемм (стр. 143, строка 35). Еще одна деталь, сатирически оттеняющая
духовное ничтожество Паншина-художника - рассказ о том, как он постоянно
рисовал один и тот же пейзаж, - добавлена писателем еще позднее, уже не в
автографе. Отношение самого Тургенева к дилетантизму высказано в
упоминавшемся выше письме Тургенева к Толстому от 17/29 января 1858 г.: "...
всякому человеку следует, не переставая быть человеком, быть специалистом;
специализм исключает дилетантизм <...> а дилетантом быть - значит быть
бессильным".
Упорно' искал "свою специальность", свое дело на земле (см. варианты ЧА
к стр. 172, строки 27-28) и Лаврецкий, нашедший его, как и Тургенев в конце
50-х годов, в заботах об устройстве крестьянского быта.
Несомненное воздействие на образную систему "Дворянского гнезда"
оказало творчество Пушкина, благоговение перед которым, по собственному
признанию Тургенева, наложило отпечаток на всю его деятельность {Об этом
говорится в письме Тургенева к А. И. Незеленову от 5/17 декабря 1882 г.
("Русский библиофил", 1911, Э 5, стр. 59).}. Вынашивая образ любимой своей
героини Лизы Калитиной, наделяя его прекрасными чертами русского
национального характера, - правдолюбием, близостью к народной жизни, особым
обаянием безыскусственной женственности, нравственной чистоты и силы,
Тургенев был близок к пушкинскому идеалу русской женщины, нашедшему
воплощение в образе Татьяны Лариной. Элементами пушкинской поэзии пронизана
тема любви в романе, самая ткань повествования, отдельные сюжетные ситуации
{См.: И. Эйгес. Значение Пушкина для творчества Тургенева. - "Литературная
учеба", 1940, Э 12, стр. 75; W. Ledniсki. The Nest of Gentlfolk and the
"Poetry of Marriage and the heart" в его книге: "Bits of Table Talk on
Pushkin, Mickiewicz, Goethe, Turgenev and Sienkiewicz", the Hague, 1956,
стр. 60-86.}.
Социальная проблематика "Дворянского гнезда" в соотношении с этическими
исканиями действующих лиц романа (размышления их о долге и счастье)
преемственно связана с теми же проблемами в повести Герцена "Долг прежде
всего" (1854). Эта повесть вышла вторым и дополненным изданием в 1857 году -
незадолго до того, как Тургенев, перед началом работы над "Дворянским
гнездом", посетил Герцена в Лондоне {По мнению А. С. Долинина, предки
Лаврецкого введены в роман "по образу и подобию" рода Столыгиных у Герцена,
в той же последовательности смен различных поколений и с той же целью -
вступления к рассказу о центральном герое. При этом указывается на
совпадение обстоятельств смерти Ивана Петровича Лаврецкого в "Дворянском
гнезде" и Льва Степановича Столыгина в повести Герцена (А. С. Долинин. О
книге В. А. Путинцева "Герценписатель". - Ученые записки Ленинградского
госуд. педагог, ин-та, 1954, т. IX, вып. 3, стр. 306).}.
"ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО" В ОТЗЫВАХ СОВРЕМЕННОЙ ПИСАТЕЛЮ КРИТИКИ
Роман Тургенева при появлении в печати вызвал восторженные отклики
читателей. ""Дворянское гнездо" имело самый большой успех, который
когда-либо выпал мне на долю. Со времени появления этого романа я стал
считаться в числе писателей, заслуживающих внимание публики", - писал сам
Тургенев в предисловии к собранию своих романов в издании сочинений 1880 г.
{Любопытный рассказ о том, как расхватывались и перепродавались по
спекулятивным ценам экземпляры журнала, где был опубликован роман,
приводится в воспоминаниях книгопродавца Н. И. Свешникова, - Н. И.
Свешников. Воспоминания пропащего человека. "Academia", M.-Л. 1930, стр.
361.} Большое количество статей и рецензий, которыми откликнулась пресса на
появление "Дворянского гнезда", свидетельствовала о выдающемся
литературно-общественном значении этого события.
Роман был замечен и высоко оценен современниками, принадлежавшими к
самым различным общественным кругам. О высоких художественных достоинствах
"Дворянского гнезда", о впечатляющей силе его образов писали и представители
эстетической критики Н. Ахшарумов {Н. Ахшарумов. "Дворянское гнездо" И. С.
Тургенева ("Современник", январь 1859). - В кн.: "Весна", Литературный
сборник на 1859 г., СПб., 1859, стр. 358-374.}, А. Пятковский {А.
Пятковский. "Дворянское гнездо". Повесть И. С. Тургенева ("Современник",
1859, Э 1). - "Журнал министерства народного просвещения", 1859, Э 5, отд.
VI, стр. 95-111.}, М. Де-Пуле {М. Де-Пуле. "Дворянское гнездо" И. С.
Тургенева, - P Сл, 1859, Э 11, отд. Ц, стр. 1-22; Нечто о литературных
мошках и букашках. - "Время", 1861, Э 2, отд. III, стр. 115-131.}, и
"почвенник" Ап. Григорьев {Ап. Григорьев. И. С. Тургенев и его деятельность.
(По поводу романа "Дворянское гнездо"), - P Сл, 1859, ЭЭ 4, 5, 6, 8.}, и
публицист либерального направления П. В. Анненков {П. В. Анненков.
"Дворянское гнездо". Роман И. С. Тургенева. - P Вести, 1859, т. XXII, Э 8,
стр. 508-538.}. В течение года четыре раза высказывал свое мнение о
"Дворянском гнезде" на страницах "Современника" Н. А. Добролюбов {С, 1859,
ЭЭ 2, 5, 6; 1860, Э 3 - в рецензиях на комедию Островского "Воспитанница",
на сборник "Весна" и в статьях "Что такое обломовщина", "Когда же придет
настоящий день".}. Горячо отзывался о новом произведении Тургенева M. E.
Салтыков-Щедрин {Салтыков-Щедрин, т. XVIII, стр. 142-144.}, несколько статей
посвятил этому произведению в разное время Д. И. Писарев {Д. И. Писарев.
"Дворянское гнездо". Роман И. С. Тургенева. - "Рассвет", 1859, Э И, отд. II,
стр. 23-40; Писемский, Тургенев и Гончаров. - P Сл, 1861, Э И, стр. 1-47;
Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова. - P Сл,
1861, Э 12, отд. И, стр. 1-52.}.
С более или менее развернутыми отзывами о романе выстудили газеты "С. -
Петербургские ведомости" (1859, Э 284, 31 декабря, в анонимном обзоре
петербургских журналов), "Русский мир" (1859, Э 11, статья А. С.
Гиероглифова), "Русский инвалид" (1859, Э 217, статья Л. Л-о), "Le Nord"
(1859, Э 84), а также журналы (кроме названных выше) "Сын отечества" (1860,
Э 6), "Северный цветок" (1859, Э 10) и "Искра" (1860, Э 1), где был помещен
критический отклик на статью М. Де-Пуле в "Русском слове".
При видимом единодушии хвалебных оценок в критике, посвященной
"Дворянскому гнезду", отразились разные точки зрения на роман Тургенева и
развернулась иногда скрытая, иногда явная полемика между авторами
противоположных идеологических ориентации. В самом подходе к рецензируемому
произведению и в особом внимании к той или иной стороне романа сказывалась
иногда весьма определенная позиция критика. Так, в ряде рецензий
общественное звучание романа Тургенева либо не замечалось вовсе, либо
намеренно отрицалось, что особенно явственно проявилось в позиции критика
"С. - Петербургских ведомостей". "В "Дворянском гнезде", - писал этот
критик, - при всей наклонности нашего времени во всем видеть поучение или
обличение, чрезвычайно трудно отыскать хотя бы малейший намек на тенденцию.
Иные хотели видеть в романе г. Тургенева изображение трех поколений -
екатерининского, александровского и николаевского - с целью указать, что все
эти поколения оказались несостоятельными в жизни, и что настоящая жизнь
принадлежит четвертому, будущему поколению, которое на минуту является в
конце рассказа С.." Эти социальные и практические вопросы, которые на каждом
шагу останавливают читателя "Обломова" - им нет места в "Дворянском гнезде"
<...> роман г. Тургенева - высокая, чистая поэзия" (СПб Вед, 1859, Э 284).
Критики той же ориентации видели в "Дворянском гнезде" гимн жизни со
всеми ее светлыми и трагическими сторонами, восхищались Тургеневым как
живописателем дворянского усадебного быта, как поэтом, который противостоит
писателям критического направления {Обстоятельный разбор реакционной критики
"Дворянского гнезда" в ее столкновении с революционно-демократической
критикой дан в статье: М. О. Габель. Роман Тургенева "Дворянское гнездо" в
общественно-политической и литературной борьбе конца 50-х годов. - Ученые
записки Харьковского гос. библиотечного ин-та, Харьков, 1956, вып. II, стр.
199-210; ср. A. H. Meнзоpова. Роман И. С. Тургенева "Дворянское гнездо"
(Идеи и образы). Новосибирск, 1959, стр. 3-4.}.
С развернутым возражением против такой оценки романа выступил в журнале
"Русский вестник" П. В. Анненков {Поскольку идейная позиция П. В. Анненкова
была во многих отношениях близка Тургеневу в конце 50-х годов, когда
создавался роман "Дворянское гнездо", и автор более, чем с другими, считался
с мнениями Анненкова о своем произведении, целесообразно обратиться к ряду
забытых ныне суждений Анненкова - особенно в той части, которая
характеризует реакцию автора статьи на произведенные Тургеневым изменения в
тексте романа при его доработке.}. Задавшись целью "серьезно подумать о
причинах того единогласного сочувствия и одобрения, того восторга и
увлечения, которые вызваны были появлением "Дворянского гнезда"", автор
приходит к выводу, что единодушие это вызвано не столько "торжеством поэзии
и художнического таланта, самовластно подчиняющих себе разнороднейшие
оттенки общественной мысли", сколько непониманием внутреннего значения
произведения со стороны ряда критиков и недоразумением, которое нуждается в
раскрытии (П. В. Анненков. Воспоминания и критические очерки, отд. II. СПб.,
1879, стр. 194-195). Свое "раскрытие" идейного содержания "Дворянского
гнезда" как произведения, связанного тончайшими нитями с современностью,
Анненков полемически направляет против тех "искателей идеалов", которые
стремятся прикрыть "щегольскими ширмами умиления" неприятные житейские
истины, "требующие скорой и деятельной помощи", отвернуться от явлений и со-
бытий, "волнующих общественную совесть и нарушающих безмятежное состояние
души".
"Сквозь запутанные определения идеал их, - пишет Анненков, - часто
выглядывает не в образе эстетического понятия, а в форме полезной меры
благочиния" (там же, стр. 200).
Далее автор анализирует образ Лизаветы Михайловны, который привлек
"искателей идеалов" своей видимой покорностью судьбе и благочинной
нравственностью. "Но так ли все это? - спрашивает автор. - Кто из
поклонников Лизаветы Михайловны заметил, что в нежную, грациозную и
обаятельную форму ее облеклась такая строгая идея, какая часто бывает не под
силу и более развитым и более крепким мышцам?" (стр. 199). Рассматривая
драму Лизы как драму несоответствия ее внутреннего мира интересам того
круга, к которому она принадлежит и который описан Тургеневым без
какого-либо "потворства быту", Анненков видит действительное содержание
нравственного чувства Лизы в той внутренней энергии, которая
противопоставляет ее "условиям, притязаниям и понятиям" окружающей среды.
Критик подчеркивает, что уход Лизы в монастырь, которому особенно рукоплещут
новейшие искатели идеалов, желавшие сделать покорное отречение от радостей
жизни законом для всех людей, является убежищем от требований проснувшейся
мысли. Это протест, который приводит к поражению; чистая поэзия
самоотречения, по мысли автора романа, лишает человека воли, простора и
движения. "Иногда кажется даже, - пишет Анненков, - будто роман написан с
целию подтвердить старое замечание, что великие жертвы, приносимые
отдельными лицами ежедневно и по своему произволу, точно так же
свидетельствуют о болезни общества, как и великие преступления" (стр. 215).
Очевидно, Анненков сыграл какую-то роль в обнажении этой мысли в романе
в процессе его совершенствования, так как, характеризуя критические
интонации Тургенева по отношению к Лизе, он отмечает их относительную
недостаточность: "От превосходного образа Лизы, даже и теперь, после
тщательной его обработки, все-таки отделяется мысль, что зародыш настоящей
поэзии, питающей сердце, заключается в свободном обмене чувств, подобно
тому, как условия общественного просвещения заключаются в обмене мыслей"
(стр. 215).
Если в этой своей мысли критик солидаризировался с принципами
демократической этики, оказавшей несомненное воздействие и на Тургенева, то
в другом вопросе, касавшемся социальных теорий современности, Анненков
занимает позицию критическую - и по отношению к революционному содержанию
этих теорий, и по отношению к роману Тургенева, где нашла место мысль о
неизбежности демократизации деятельных сил общества.
Признавая необходимость "изменения порядка вещей", разрушающего устои
государства, т. е. признавая необходимость экономической реформы, Анненков
считает, что этому радикальному изменению порядка должно предшествовать
изменение в образе жизни самих людей и, прежде всего, обновление того круга,
которому Тургенев дал название "Дворянское гнездо". Более того, Анненков
признает очевидной необходимость "освежения" и даже "упрощения" этого круга
(стр. 219). Но как только речь заходит о конкретном, классовом раскрытии
понятия "упрощения" и, в частности, когда в "Дворянском гнезде" Тургенев
привлекает внимание читателя к демократическому происхождению Лаврецкого,
объясняя этим врожденное гуманное чувство героя, Анненков реагирует на это
весьма иронически: "Плебейская кровь, которая отчасти течет в его жилах,
помогает его усилиям, но не создала их, как намекает автор, не вполне
основательно, по нашему мнению: плебейская кровь также нуждается в обуздании
ее духовным началом, может быть даже более, чем какая-либо другая.
Энергическое управление своим внутренним миром - вот где единственная
доблесть Лаврецкого, не имеющего других доблестей" (стр. 210).
Либерально-славянофильские тенденции проявились в той оценке
"Дворянского гнезда", которую дал Ап. Григорьев в статье "И. С. Тургенев и
его деятельность (по поводу романа "Дворянское гнездо")". Анализируя роман с
точки зрения его близости к русской национальной стихии, критик видит в
образах Лизы и Лаврецкого идеальное выражение вечной и неизменной сущности
русского народа, он подчеркивает их органичную связь с родной почвой - со
всем укладом русской жизни, с ее бытом и поэзией. К числу исконных
национальных особенностей Ап. Григорьев относит и обломовские черты
Лаврецкого, которые, по мнению критика, представляют собой явление
вневременное и не подлежащее изменениям. Раскрытие этих черт в их
поэтическом проявлении делает Тургенева певцом народной правды, перед
которой смиряется не только Лаврецкий, но и сам писатель {В первой статье
молодого Писарева о "Дворянском гнезде" также подчеркивается национальная
самобытность писателя, выразившаяся в создании истинно русских типов и в том
числе Лаврецкого, отличительной чертой которого является мужественное
смирение перед жизнью ("Рассвет", 1859, Э 11).}. Такое осмысление романа
заключало в себе полемику против революционных демократов, видевших в
обломовщине явление социально обусловленное и тормозящее ход истории.
По воспоминаниям современников, особую позицию в оценке романа
Тургенева занял А. Н. Островский, которому оказался чужд замысел Тургенева
показать героиню в момент острого конфликта между ее нравственными
убеждениями и естественным влечением сердца. Сохранился следующий отзыв А.
Н. Островского: ""Дворянское гнездо", напр., очень хорошая вещь, но Лиза для
меня невыносима: эта девушка точно страдает вогнанной внутрь золотухой" {Л.
Новский (H. H. Луженовский) Воспоминания об А. Н. Островском. - P Вед, 1887,
Э 134, от 18 мая.}.
Вопросы нравственно-философские заняли в полемике значительное место.
Именно в этом русле чаще всего рассматривалась проблема смирения и долга,
столь явственно выделяющаяся не только в "Дворянском гнезде", но и в ряде
других произведений Тургенева.
Часть критики истолковала основную этическую коллизию романа в духе
христианской морали. ""Дворянское гнездо" - это произведение, выражающее
идеал язычника, который еще не отказался от поклонения Венере, но уже познал
прелесть более сурового культа, к которому его влекут, порой против
собственной воли, стремления его больной и растроганной души", - так
отозвалась о романе в письме к Тургеневу E. E. Ламберт, увидевшая в этом
произведении отражение своих собственных нравственно-философских воззрений
{H. Granjard. Ivan Tourguenev, la comtesse Lambert et "Nid de seigneurs".
Paris, 1960, стр. 60-61.}.
Сходные мысли были высказаны в статье Евгении Тур, написанной по поводу
выхода в свет романа "Отцы и дети".
По словам этой писательницы, "сокрушение Лаврецкого, его смирение перед
судьбою, выражение, что он стих и покорился, было очень знакомо многим и
многим" {"Северная пчела", 1862, Э 91 от 4 апреля.}.
Как уже говорилось, полное развитие эта мысль применительно к
"Дворянскому гнезду" получила в статьях Ап. Григорьева и встретила
решительный отпор со стороны демократической критики, в частности Писарева.
В статье "Писемский. Тургенев и Гончаров" Писарев отвечает "нестройным
критикам", пришедшим "в неописуемый восторг оттого, что наши повествователи
преклоняются будто бы перед народною правдою и святынею". Поставив перед
собой задачу "оправдать Тургенева и Писемского от упрека в славянофильстве",
Писарев напоминает о том, что Лаврецкий, мягкий и терпимый к глупостям и
подлостям других людей, не заслуживает порицания как личность гуманная, но
должен быть признан несостоятельным на поприще широкой деятельности ("Как
деятель, он - нуль"), по приговору самого Тургенева.
Тургенев далек, по мнению критика, от славянофильской точки зрения и
там, где он противополагает самородные полудикие натуры натурам,
обесцвеченным цивилизацией, не думая выхвалять один народ за счет другого и
лишь обнимая своим могучим синтезом все разнообразие явлений жизни. При этом
Писарев подчеркивает, что отношение Тургенева к явлениям современной жизни
носит преимущественно отрицательный характер {P Сл, 1861, Э 11, отд. II,
стр. 1-47.}.
В другой своей статье: "Женские типы в романах и повестях Писемского,
Тургенева и Гончарова" - Писарев развивает мысли предыдущей статьи на
примере женских судеб, выведенных Тургеневым в "Рудине", "Асе", "Фаусте",
"Дворянском гнезде" и "Накануне". Критик намеренно избирает аспект,
противоположный славянофильскому. Он предупреждает: "Я буду выбирать только
те личности, которые еще борются с жизнью и чего-нибудь от нее требуют.
Женщины, уже помирившиеся с известною долею, не войдут в мой обзор потому,
что они, собственно говоря, уже перестали жить" {P Сл, 1861, Э 12, отд. II,
стр. 9.}. Говоря об огромной нравственной силе тургеневских героинь,
поставленных в трагические отношения к действительности, к жестокому миру
господствующей морали, Писарев отмечает движение, которое совершает Тургенев
от умозрительной и мало связанной с задачами времени постановки этических
проблем к жизненно-конкретной и граждански значимой. Намекая на
"невозможность договориться до последнего слова" по цензурным соображениям,
Писарев пишет: "Лиза ближе Веры стоит к условиям нашей жизни; она вполне
правдоподобна; размеры ее личности совершенно обыкновенные; идеи и формы,
сдавливающие ее жизнь, знакомы как нельзя лучше каждому из наших читателей
по собственному горькому оиыту. Словом, задача, решенная Тургеневым в
абстракте в повести "Фауст", решается им в "Дворянском гнезде" в приложении
к нашей жизни" {P Сл, 1861, Э 12, отд. II, стр. 44.}.
Характерно, что новый общественный смысл, который приобрели в
"Дворянском гнезде" издавна волновавшие Тургенева проблемы счастья, долга,
смирения, был замечен не только в демократическом лагере. В статье "Нечто о
литературных мошках и букашках (по поводу героев г. Тургенева)"
представитель идеалистической критики М. Де-Пуле писал: "При внимательном
чтении "Дворянского гнезда.", это произведение представляет весьма заметный
перелом в авторской деятельности г. Тургенева. Лаврецкий смиряется перед
народностью, т. е. простонародностью, следовательно, низводится с
литературной высоты, на которой стоял и (что делать, сознаемся в своей
слабости!) должен стоять тот тип, которого он является представителем"
{"Время", 1861, Э 2, стр. 126.}.
Заметной идейной перестройкой Тургенева после появления в свет повести
"Ася" и критических статей, направленных в его адрес, и объясняется та
поощрительная позиция, с которой было встречено "Дворянское гнездо"
революционно-демократической критикой, не нашедшей в новом произведении
автора полного единомыслия, но горячо приветствовавшей критический пафос и
демократические тенденции романа.
Неоднократные отклики Добролюбова на появление "Дворянского гнезда"
содержат признание его высоких художественных достоинств. Наиболее подробно
критик анализирует роман в статье "Когда же придет настоящий день?",
написанной в связи с появлением романа "Накануне", но в большой мере
относящейся и к "Дворянскому гнезду" {С, 1860, т. LXXX, Э III, отд. 3, стр.
31-72.}.
Добролюбов подчеркивает, что главной задачей литературной критики он
считает разъяснение тех явлений действительности, которые вызвали к жизни
известное художественное произведение. По отношению к творчеству Тургенева
эта задача имеет особенный смысл, так как Тургенева "по справедливости можно
назвать живописателем и певцом той морали и философии, которая
господствовала в нашем образованном обществе в последнее двадцатилетие. Он
быстро угадывал новые потребности, новые идеи, вносимые в общественное
сознание, и в своих произведениях обыкновенно обращал (сколько позволяли
обстоятельства) внимание на вопрос, стоявший на очереди и уже смутно
начинавший волновать общество" {Добролюбов, т. II, стр. 208.}.
Далее Добролюбов определяет просветительское значение произведений
Тургенева, предшествовавших "Дворянскому гнезду". Героями Тургенева были
"вносители новых идей в известный круг, просветители, пропагандисты, хоть
для одной женской души, да пропагандисты" - и дело их, по мнению критика, в
свое время было очень полезно и благотворно. Но после осознания известных
идей и стремлений в истории общества наступил период их осуществления, когда
"за размышлениями и разговорами должно следовать дело". По заключению
Добролюбова, сознание этой перемены и выразилось в "Дворянском гнезде".
Тургенев "умел поставить Лаврецкого так, что над ним неловко иронизировать,
хотя он и принадлежит к тому же роду бездельных типов, на которые мы смотрим
с усмешкой. Драматизм его положения заключается уже не в борьбе с
собственным бессилием, а в столкновении с такими понятиями и нравами, с
которыми борьба действительно должна устрашить даже энергического и смелого
человека <...> самое положение Лаврецкого, самая коллизия, избранная г.
Тургеневым и столь знакомая русской жизни, должны [служить сильною
пропагандою и] наводить каждого читателя на ряд мыслей о значении целого
огромного отдела понятий, заправляющих нашей жизнью" {Там же, стр.
211-212.}.
Раскрывая свою мысль, Добролюбов пересказывает последний разговор
Лаврецкого с Лизой о счастье, - разговор, в котором последнее слово остается
за Лизой: "...счастье зависит не от нас, а от бога". В пассивности, с
которой Лаврецкий принимает эту чуждую всему его существу философию, и в
самом трагическом завершении темы счастья в романе Добролюбов и видит силу
критической позиции писателя.
О нравственной силе воздействия романа Тургенева высказал свои
впечатления "в том виде, как они сложились тотчас после прочтения
"Дворянского гнезда"", M. E. Салтыков-Щедрин в своем письме к П. В.
Анненкову от 3 февраля 1859 г. "Я давно не был так потрясен", - признается
автор письма, глубоко взволнованный "светлой поэзией, разлитой в каждом
звуке этого романа". Обобщая свою мысль, критик пишет: "Да и что можно
сказать о всех вообще произведениях Тургенева? То ли, что после прочтения их
легко дышится, легко верится, тепло чувствуется? Что ощущаешь явственно, как
нравственный уровень в тебе поднимается, что мысленно благословляешь и
любишь автора? Но ведь это будут только общие места, а это, именно это
впечатление оставляют после себя эти прозрачные, будто сотканные из воздуха
образы, это начало любви и света, во всякой строке бьющее живым ключом..."
{Салтыков-Щедрин, т. XVIII, стр. 144.}.
-----
Идеи и образы "Дворянского гнезда" нашли отклик в ряде позднейших
произведений русской литературы.
Уже в 1859 г. в романе Л. Н. Толстого "Семейное счастье" запечатлелись
некоторые следы влияния Тургенева - ив тональности лирических описаний
природы, и в образах действующих лиц (Сергей Михайлович), и в отдельных
мотивах, сходных с "Дворянским гнездом" (сожаление об уходящей молодости,
надежды на счастье молодого поколения). Особенно заметны тургеневские
настроения в последней главе романа Толстою, где рассказывается о
возвращении героини в старый покровский дом, наполненный "девичьими мечтами"
{См. об этом: Б. Эйхенбаум. Лев Толстой, кн. I. Изд. "Прибой", Л., 1928,
стр. 361-362.}. В 1861 г. появилась повесть Помяловского "Молотов",
продолжавшая многие темы и мотивы "Дворянского гнезда", самое содержание
которой - рассказ о "мещанском счастье", бескрылом стяжательском
существовании, обусловленном нормами буржуазной морали, - было преемственно
связано с этической концепцией "Дворянского гнезда". В "Молотове", как и в
"Дворянском гнезде", повествованию предшествует предыстория героев -
родословная Дороговых. Героиня повести Надя Дорогова зачитывается романами
Тургенева, ее любви сопутствуют тургеневский "Фауст", размышления о счастье
и долге, и самое крушение надежд на полное, истинное счастье объясняется,
как и в "Дворянском гнезде", несовершенством общественного устройства - уже
в иной, не дворянской, а чиновничьей среде.
Популярности "Дворянского гнезда" в значительной мере способствовало
то, что в 1866 г. А. Д. Галахов включил отрывки из романа в "Полную русскую
хрестоматию" (Образцы красноречия и поэзии, заимствованные из лучших
отечественных писателей, ч, II, раздел VI). В конце 70-х годов Н. С. Лесков,
описывая Орел, дважды обращался мыслями к героям "Дворянского гнезда"
("Несмертельный Голован", "Мелочи архиерейской жизни") {См. Н. С. Лесков.
Собрание сочинений, т. VI. М., 1957, стр. 355-356 и 486.}.
Своеобразное развитие проблематика тургеневского "Дворянскою гнезда"
получила в "Пошехонской старине" M. E. Салтыкова-Щедрина (1887-1889).
"...Герои Тургенева не кончают своего дела", - писал о "Дворянском гнезде"
Салтыков-Щедрин в уже цитированном письме к Анненкову.
По-своему довел до конца рассказ об обитателях "дворянских гнезд" сам
Щедрин, показав на примере пошехонских дворян из рода Затрапезных, до какой
степени умственного оскудения, нравственного уродства и бесчеловечности
доходило поместное дворянство в своих массовых, а не лучших, как у
Тургенева, образцах. Преемственность от романа Тургенева подчеркивается у
Щедрина и названием отдельных глав (произведение открывается главой
"Гнездо"), и избранными аспектами повествования (происхождение героя,
система его воспитания, нравственное воздействие природы и общения с
народом, религия, эмоциональная сфера - любовь и брак). При этом автор
постоянно избирает полемическое по отношению к Тургеневу освещение темы,
отрицательное ее толкование: в воспитании детей Затрапезных подчеркивается
отсутствие всяческой системы, в пейзаже родовых гнезд - отсутствие
какой-либо поэтической прелести, как и в самом образе жизни их обитателей -
отсутствие общения с природой. Параллельный эпизод рыбной ловли описывается
как чисто коммерческое предприятие. Бесконечно менявшиеся няньки, забитые и
озлобленные, не рассказывали детям сказок. Любовь и брак, лишенные даже
намека на поэзию, приобретали чудовищно уродливые формы. Наследие
крепостнических времен, "поросших быльем" в период, когда создавалась
"Пошехонская старина", определило многие привычки и "складки" в характерах и
судьбах современников Щедрина, - это и вызвало к жизни произведение,
отправным пунктом для которого послужило "Дворянское гнездо" Тургенева. "В
современной русской беллетристической литературе, - писал Салтыков-Щедрин в
некрологе, посвященном Тургеневу, - нет ни одного писателя <...>, который не
имел бы в Тургеневе учителя и для которого произведения этого писателя не
послужили отправною точкою".
В этом же преемственном русле устанавливается влияние, которое имело
творчество Тургенева, и в частности роман "Дворянское гнездо", на Чехова. В
литературе отмечалось, что Чехов, во многом воспринявший и лиризм Тургенева,
и чуткость его к вопросам "нравственного состава" личности, и гражданскую
требовательность, по-разному относился в различные периоды к "Дворянскому
гнезду", но всегда его ценил как глубокое и поэтическое произведение. В
рассказах "Безнадежный", "Контрабас и флейта" (1885) он высмеивает
обывателей, поверхностно и понаслышке судивших о красотах "Дворянского
гнезда" или засыпавших над его страницами.
Обитатели "дворянских гнезд", поэтические, "полуразрушенные усадьбы во
вкусе Тургенева" вызывали сочувствие молодого Чехова ("Чужая беда"), но в
90-е годы он относится уже иронически к отжившей поэзии прошлого. В образах
"Вишневого сада" много сходного с "Дворянским гнездом", как сходна и сама
ведущая тема (судьбы дворянства на поворотном пункте истории), но симпатия
автора к милым и беспомощным обитателям "вишневых садов", исчезающих с лица
земли, не содержит надежд на какое бы то ни было обновление класса,
историческая роль которого была до конца исчерпана {Г. Князев. О Чехове.
СПб., 1911, стр. 18; М. Л. Семанова, "Тургенев и Чехов. - Ученые записки
Ленинградского госуд. педагог, ин-та им. А. И. Герцена, 1957, т. 134, стр.
180 и следующие.}.
"Дворянское гнездо" продолжало вдохновлять писателей и в дальнейшем. В.
Вересаев в своих воспоминаниях рассказывает, что именно "Дворянское гнездо"
пробудило в нем самом поэтическое вдохновение. Разговор Лаврецкого и Лемма о
музыке вызвал к жизни его первое стихотворение "Звезды" {В. Вересаев. Мои
литературные дебюты (Из воспоминаний). - Журнал "30 дней", 1926, Э 1 (10),
стр. 29.}.
"Дворянское гнездо" неоднократно инсценировалось для русского театра.
Наиболее известна инсценировка П. И. Вейнберга ("Дворянское гнездо". Драма в
4-х действиях. Из романа Тургенева. М., б-ка С. О. Рассохина, 1894) {К. Ф.
Тиандер. П. И. Вейнберг. - Известия ОРЯС, 1909, т. XIV, кн. 4, стр. 146.}. В
этой инсценировке "Дворянское гнездо" долгое время господствовало на сцене
московских и петербургских театров в исполнении лучших русских артистов.
Существовала также инсценировка И. С. Напойкина ("Дворянское гнездо". Драма
в 5 действиях, переделанная из романа И. С. Тургенева. Театральная б-ка И.
С. Напойкина, 1886). Еще одна инсценировка принадлежит Н. И.
Собольщикову-Самарину ("Дворянское гнездо". Повесть в 5 действиях, 13 сцен.
Изд. Собольщикова-Самарина, Кисловодск, 1912).
По мотивам романа Тургенева композитором В. И. Ребиковым в 1916 г. была
создана опера "Дворянское гнездо". Музыкально-психологическая драма в 4-х
действиях, 5 картин, оп. 55. Либретто написано самим композитором.
"ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО" В ИНОСТРАННЫХ ПЕРЕВОДАХ
В переводах на иностранные языки "Дворянское гнездо" стало появляться с
начала 60-х годов прошлого века. Одним из первых был французский перевод,
выполненный В. А. Соллогубом и А. Калонном и авторизованный Тургеневым; он
вышел в свет в Париже в 1861 г. {Une Nichee de gentilshommes, moeurs de la
vie de proviece en Russie. Traduction francaise par le comte Sollohoub et A.
dj" Galonne autorisee par l'auteur. Paris. Dentu, 1861. В этом переводе,
довольно близком к оригиналу, с ведома Тургенева пропущена вся XXIV глава.
Текст этого издания, выпущенный издательством Дантю, в том же 1861 г.
перепечатан в Париже у Этцеля (см. Т, Письма, т. VII, Э 2216). В том же году
"Дворянское гнездо" напечатано в Праге в чешском переводе A. Strauch в
журнале "Prazske Noviny" ("Siechticke hnizdo").} В 1866 г. отрывки из этого
перевода вместе с пересказом всего произведения поместил А. Ламартин в XXII
томе своих "Семейных чтений о литературе" (Cours familier de litterature).
Отзывы французской критики о "Дворянском гнезде" были в общем
благоприятными. Маленькая заметка в. хронике "Русского архива"
свидетельствовала: "В последнее время появилось в иностранной литературе
довольно много переводов повестей И. С. Тургенева, и критика отзывается о
них с особенною похвалою. "Дворянское гнездо" (во франц. переводе "Une
Nichee de gentilshommes") после "Записок охотника" всего более понравилось
читателям" {"Русский архив", 1868, столб. 324-325.}. В последующие
десятилетия "Дворянское гнездо" также пользовалось известностью во Франции;
однако его ценили здесь менее, чем "Рудина" и, в особенности, чем более
поздние романы Тургенева ("Накануне", "Отцы и дети"), с их более яркой,
наглядной и понятной для зарубежных читателей общественной проблематикой.
Этическая направленность "Дворянского гнезда", изображенные в романе картины
из быта русских провинциальных помещиков, своеобразие его женских образов -
все это до конца века оставалось довольно чуждым французской критике и
читателям. Даже Э. - М. де Вогюэ, один из наиболее преданных Тургеневу
истолкователей его творчества, посвятивший "Дворянскому гнезду" несколько
страниц в своей широко известной во всей Европе книге "Русский роман",
сопровождал свои похвалы повествованию о любви Лаврецкого и Лизы Калитиной
некоторыми очень типичными оговорками. Считая, что "Дворянское гнездо" и
впредь будет составлять "одно из лучших оснований литературной славы
Тургенева", Вогюэ все же находил, что роман имеет и недостатки: экспозиция
его не столь удачна, как в "Рудине", родословные действующих лиц обра...