Северные конвои: Исследования, воспоминания, документы (Выпуск 2)
страница №7
... складывая ихв отягощенные грузами сумки и коробки. В течение ночи напряжение
усиливалось, и в 6. 00 орудийный выстрел с "Харриера" возвестил о
приближении трех вражеских эсминцев. Буксирные концы были отданы, "Рубину" и
тральщикам было приказано отойти из непосредственной зоны боя. "Эдинбург,"
не способный управляться, широкими кругами двигался на своей максимальной
скорости 8 узлов. Дым и порывы снежного шторма накрыли поле боя. На
"Эдинбурге" пригодными к действиям были только носовые 6-дюймовки и только с
местным управлением, так как сложное вспомогательное оборудование вышло из
строя. Кроме того, крейсер не мог маневрировать для обеспечения огня своих
оставшихся орудий "Форесайт" и "Форестер" были очень слабо вооружены по
сравнению с противником Теоретически у нас не было никаких шансов.
Немецкий план был основан на уклонении от огня "Эдинбурга" и
приближении к нему развернутым фронтом на дистанции 3 тыс м друг от друга
Затем предполагалось повернуть и выпустить одновременно по 4 торпеды, от
которых крейсер едва ли мог уклониться. Эсминцы после торпедной атаки должны
были укрыться за дымовой завесой, снегом и туманом и заняться тральщиками. В
6.24 немцы вышли в точку торпедного залпа, но в этот момент снежный заряд
скрыл от них "Эдинбург".
А на "Эдинбурге" в это утро заметили, что по какому-то капризу природы
на снежном облаке появлялся призрачный силуэт за одну-две секунды до
появления из него корабля, давая таким образом нам своевременное
предупреждение. Первым появился "Шое-манн", и "Эдинбург" открыл огонь.
Первые три 152-мм снаряда легли в 100 м по корме эсминца, но два снаряда из
второго залпа
133
(третий упал с недолетом 40 м) попали в оба турбинных отделения. Обе
турбины остановились, электропитание исчезло, и корабль был парализован.
Z-24 поспешил на помощь и начал снимать команду. "Форесайт" и "Форестер" с
самого начала атаковали, чтобы отвлечь огонь от крейсера. В результате
нескольких стычек "Форестер" получил попадание снаряда, убившего командира и
еще 10 человек, а "Форесайт" потерял 9 человек убитыми в результате 4
попаданий. В 6. 48 Z-25 выпустил в "Эдинбург" 4 торпеды. Две прошли под
килем "Форестера", но дальше одна из них прошла до крейсера и попала на этот
раз в левый борт. В свою очередь, Z-25 получил попадание в радиорубку. Оба
тральщика потеряли ход, а "Эдинбург" был еще сильнее поврежден. Решительная
атака немцев еще могла принести им победу. В этом контексте снова необходимо
упомянуть об отсутствии двух русских эсминцев. Бой и спасение экипажа
немецкого эсминца продолжались примерно до 8. 15, когда 4 британских
тральщика, развернувшихся строем фронта, приблизились к месту боя. Видимо,
немцы приняли их за эсминцы. Подняв на борт 224 человека, немцы поспешно
отступили, а море поглотило "Шоеманна". Они оставили на катере и плотах еще
56 человек, потеряв 13 человек убитыми. Позже в тот же день этих 56 человек
подобрала U-88.
Находясь на посту связи, я слышал взрыв торпеды, но он был слабее
предыдущих, так как сливался с орудийными залпами, а корабль имел ощутимый
крен. Торпеда попала в середину крейсера точно напротив первой, буквально
разрезав его пополам. Теоретически корабль должен был разломится пополам, но
сила взрыва пришлась по затопленным отсекам и подняла палубу, не разрушив
бортов. Снова были личные трагедии. Старшего кока, кормившего раненых и нас
при ограниченных возможностях, видели последний раз выброшенным за борт. Я и
еще один шифро-вальшик закрыли пост, закончили выбрасывать за борт секретные
книги и покинули помещение. Так как на мне была только легкая одежда, я
забрал с того места, где спал, одеяло и вышел на палубу.
Третья торпеда оказалась роковой. Крен увеличивался и к 7.49 достиг 17
градусов. Котельное отделение А постепенно было затоплено, и пара не
хватало. Бой еще продолжался, но вода продолжала поступать, и был отдан
приказ покинуть корабль. Я был еще внизу, когда это произошло. Немцы были
слишком заняты спасением своих, когда "Хуссар" поставил дымовую завесу.
"Гос-самер" подошел к нашему правому борту, а "Харриер" - к левому.
134
Сейчас, чтобы оценить ситуацию, вы должны осознать, что эти тральщики
были водоизмещением всего 815 т и очень малых размеров - 230 х 33,5 футов.
Они должны были принять 45 раненых, в основных носилочных, и более 800
человек экипажа "Эдинбурга" сверх своего экипажа в 80 человек.
Когда я вышел на палубу, эвакуация уже шла полным ходом. Крейсер
погрузился настолько, что его палуба находилась почти на одном уровне с
палубами тральщиков. Первыми грузили раненых; и бывали драматические
моменты, когда в момент передачи носилочных раненых корабли начинали
расходиться. К счастью, все обошлось благополучно. Паники не было. Все
организованно выстроились вдоль лееров и, как только освобождалось место, по
очереди прыгали на палубу тральщика. Их команды помогали переправке.
Невероятное количество - 440 человек, включая меня, перепрыгнули на
"Госсамер", на котором разместилась своя доля раненых, а 350 человек плюс
раненые, адмирал и командир оказались на "Харриере". Бомбовый погреб с
золотом был затоплен в четверг, и я не думаю, чтобы кто-нибудь о нем
вспомнил.
Большинство переправившихся на тральщики спускались вниз, где им было
приказано не двигаться во избежание потери устойчивости. Я остался на
палубе. Не было заметно, чтобы "Эдинбург" погружался, и возникла мысль о
возвращении на него. По правде говоря, я был рад, когда было решено, что это
бесполезно. Орудийный огонь и 24 глубинные бомбы, установленные для подрыва,
не дали видимого эффекта, а у "Форесайта" оставалась только одна торпеда.
Она была выпущена, но, к нашему ужасу, через положенный промежуток времени
взрыва не последовало. Все наконец вздохнули с облегчением, когда он
произошел (холодная вода замедлила процесс). "Эдинбург", демонстрируя
чистокровную породу до конца, грациозно погрузился кормой в течение трех
минут. Потом мы все спустились вниз, приняли по рюмке крепкого рома и, к
счастью не атакуемые ни подводными лодками, ни самолетами, со скоростью 9-0
узлов направились в Кольский залив. В это время причина нашего несчастья,
U-456, находился прямо под крейсером, и, когда он погружался, сильный шум от
тонущего корабля дал понять экипажу, что они сами едва не были погребены в
ледяной могиле. Однако лодка уцелела, и командир ее получил железный крест,
но годом позже U-456 потопили самолеты и эскортные корабли у Азорских
островов.
Корабли прибыли в Кольский залив после часа ночи 3 мая. Усталые,
замерзшие, с начинающейся нервной реакцией, мы высади-
135
лись в Полярном. Нас выстроили на длинной набережной и провели
перекличку. Здесь мы впервые узнали, кто был убит или ранен. Командир
поблагодарил всех за сделанное и высказался оптимистически по поводу скорого
возвращения домой. Здесь мы в последний раз были вместе. Сколько-то человек
должно было разместиться в Полярном, раненые - госпитализироваться в
Мурманске, а основная часть - около 500 человек, - отправлялась в Ваенгу.
Была снежная метель, когда около 2.00 мы прибыли к пристани Ваенга и длинной
колонной по двухмильной дороге пошли в гору к лагерю и деревне. Замерзшие
снег и лед по сторонам дороги были высотой до плеча, и одеяло, которое я
захватил на "Эдинбурге", показалось мне Божьим даром. Мы пришли в деревню,
которая до войны была базой рыбаков и лесозаготовителей. Теперь здесь
проводили краткосрочные отпуска военные с фронта, который находился всего в
каких-то 17 км. Здесь стояли живописные деревянные дома, а вся территория
была густо покрыта лесом. В общественной жизни главное место занимал Дом
культуры. Он служил кинотеатром, и наши фильмы высоко ценились у русских.
Страшные выставки о зверствах нацистов занимали часть помещений, но танцы,
на которые мы ходили, проводились почти каждый день. Звучали танго или
вальс. Уличные громкоговорители ежедневно передавали беспрерывную бодрящую
пропаганду или военную музыку.
Нам были предназначены громадные деревянные бараки, освобожденные в тот
день русскими солдатами. Мы были размещены на длинных рядах деревянных нар в
два яруса в двух огромных комнатах без отопления и в меньших комнатах по
сторонам. Нам выдали по набитому соломой матрацу, грубому одеялу и подушке.
Затем мы пошли в общественную столовую. Впервые за три дня нам удалось
поесть горячей пищи - огромную деревянную миску супа из оленины, черный
хлеб, кашу и чай на изюме или сосновых иголках. Это было наше меню на первую
неделю, но вскоре все образовалось. У нас появились солонина, джем и
огромные банки корабельных сухих галет, которые можно было грызть где
угодно, если проголодаешься. Глядя в прошлое, я не могу вспомнить, когда я
был более здоровым, чем тогда, благодаря этой базовой диете. Туалетов не
было, русские пользовались в это время открытым заснеженным грунтом. Когда
наступала оттепель, это было ужасно. В первую ночь нам сказали, что до 6.00
продолжается комендантский час и есть риск быть застреленым, так как раньше
в этот район проникали диверсанты. К счастью, я спал крепко и не знаю,
рисковал ли кто-нибудь со своими туа-
136
летными проблемами. Когда мы проснулись около 8.00, шел сильный снег.
Мы обнаружили, что находимся на вершине сопки. Такие же сопки окружали нас
со всех сторон. В 2 милях позади нас было море, а перед нами внизу в долине
большой аэродром. В тот день мне выдали русское матросское шерстяное белье и
униформу, а вскоре еще и пальто с подкладкой из овчины с одного из наших
кораблей. Теперь я мог спокойно выходить на улицу.
Сотни людей располагали массой свободного времени, поэтому были приняты
немедленные меры для поддержания дисциплины и морального духа. У подножия
сопки была выкопана большая траншея, и корабельные плотники построили
деревянные туалеты - неказистые с виду, но пригодные для пользования.
Корабельный брезент обеспечивал уединение и укрытие от стихии. У некоторых
было расстройство желудка типа дизентерии, и много критических моментов
возникло рано утром, когда обнаружилось, что за ночь исчезли все рулоны
туалетной бумаги. Из нее русские делали самокрутки с махоркой. Я обнаружил,
что русские очень дружелюбны, они сами терпели огромные лишения, но делились
тем немногим, что имели сами. Здесь не ощущалось той напряженности в
общении, которую я обнаружил позже в Архангельске и во время послевоенных
визитов в СССР. Девушки, многие из которых получили хорошее образование в
Москве, были хорошими лингвистами и были настроены дружелюбно, очень
интересовались Западом. Отношения с ними, хотя и теплые, имели тенденцию
оставаться чисто платоническими. Наши же люди предупредили нас об ужасных
последствиях, если власти узнают о сексуальной активности. Раз в неделю мы
ходили в общественную баню с парилкой. Вскоре мы утратили свою
стеснительность, когда случайно нам пришлось разделить баню с русскими
девушками-солдатами. Была расчищена площадка для футбола, в который обычно
выигрывали русские. Были сделаны биты для крикета. Позднее в бухте
проводились гонки ялов с эскортных кораблей. Мне казалось глупым в то время,
но мы были организованы в формирования для строевой подготовки и физических
упражнений, а для караульной подготовки были сделаны даже деревянные макеты
винтовок. Хотя все больше людей отправляли домой, мы были предоставлены
самим себе. Мы очень боялись быть ранеными. Наши врачи с "Эдинбурга"
работали в госпитале Мурманска и рассказывали страшные истории о палатах,
где кровати стояли одна к одной, в операционной было шесть столов, а
снабжение медикаментами - минимальное. Нам были выданы деньги с эскортных
кораблей, был проведен аукцион личных
137
вещей, спасенных нами с корабля. Удалось собрать большую сумму денег
для семей погибших. Когда нас заносило снегом, время заполняли игры в лото
"хаузи-хаузи" (сейчас называется бинго) и неизбежные школы азартных
карточных игр.
Нам сообщили, что приходит лайнер "Лханстефан Касл", с которым мы
должны были отправиться домой. Это встревожило нас, так как существовала
уверенность в том, что его потопят. Облегчением стала весть, что лайнер
вернули назад. Некоторые из нас начали с помощью русских кататься на лыжах.
Возбуждение возросло, когда мы услышали, что отремонтированный крейсер
"Тринидад" вскоре отправится с эскортом на высокой скорости в
Великобританию. На нем должны были уйти пассажиры, спасшиеся с потопленных
кораблей. Были проведены первые из многих жеребьевок, чтобы решить, кто
отправится домой. Конечно, приоритет был отдан раненым, но, к моему
тогдашнему сожалению, мое имя ни разу не было вытянуто.
Мы попрощались с друзьями на "Тринидаде" и видели, как они отправились
13 мая с эсминцами "Форесайт", "Форестер", "Матчлесс","Сомали" в скоростное
плавание домой. На следующий день их атаковали, сосредоточившись на
крейсере, 25 Ю-88 и 10 торпедоносцев. Было проведено несколько атак, от
которых уклонялись частой сменой курса и скорости. Кроме двух часов
непрерывных бомбежек и торпедных атак, по кораблю были выпущены торпеды с
четырех подводных лодок, находившихся в этом районе. В момент уклонения от
очередной торпеды в 22. 45 из тумана вынырнул одиночный Ю-88 и сбросил 4
бомбы. Уклониться от них значило попасть под торпеды. Одна бомба попала в
корабль, разорвавшись в зоне отдыха, выделенной для размещения спасшихся с
"Эдинбурга" и других кораблей. Еще одна бомба разорвалась рядом с крейсером,
сорвав недавно приваренные стальные листы, уже ослабленные близкими
взрывами. Начался пожар, пламя раздувалось за счет скорости движения и
ветра. К полуночи пожар вышел из-под контроля. На рассвете экипаж был снят с
крейсера, и эсимнец "Матчлесс" потопил его торпедой. В числе погибших были
10 человек с "Эдинбурга", несколько с "Тринидада", а остальные - раненые с
торговых судов. Раненые были из всех трех категорий. Некоторые из торговых
моряков пережили гибель своих судов, потопление "Эдинбурга", госпитализацию
в Мурманске и теперь еще одну катастрофу. Зона отдыха, как мне потом
рассказывали, представляла собой ужасное зрелище. Четыре эсминца продолжили
путь в Британию.
138
Метели продолжались до начала июня, а затем дождь и оттепель освободили
землю от снега. Подобно трансформации теат-[ ральной сцены, распустились
зелень и цветы, и нормой стали су-I хие, солнечные, а затем и жаркие дни с
чистым голубым небом. I Сумерки сошли на нет. С улучшением погоды
активизировалась | немецкая авиация. Интенсивность бомбардировок
увеличивалась к вечеру. Русский сигнальщик включал сирену воздушной тревоги
- неотступного музыкального мотива,- и мы укрывались в лесу или ближайших
траншеях. Но обычно налеты совершались на корабли в Ваенгской бухте или на
соседний аэродром. Я часто ходил на сопки смотреть воздушные бои, и однажды
утром около меня и моего приятеля упал русский истребитель. Мы побежали на
помощь, но внезапно услышали выстрелы и поняли, что русский солдат стрелял
около нас, предупреждая, чтобы мы не подходили. Мы быстро отступили.
Налеты на Мурманск теперь проводились регулярно и часто были почти
непрерывными. Немецкие аэродромы находились настолько близко, что отдельные
пилоты могли совершать по нескольку вылетов в день. Но выявился некоторый
распорядок, когда можно было безопаснее всего побывать в Мурманске.
Предположительно это было время еды у немцев. Моя англоговорящая подруга
написала по-русски данные обо мне, чтобы показывать при встречах русским
солдатам во время путешествий по округе. К тому времени я уже познакомился с
некоторыми жителями Ва-енги, например с парикмахером, услугами которого
пользовался, и начал путешествовать на попутных машинах по округе. Используя
в качестве валюты сигареты, я проходил военный пропускной пункт в Ваенге,
доезжал на попутке до Мурманска и затем сторговывался с часовыми на
судоверфи, чтобы попасть на борт судов союзников и попросить еду и сигарет.
Суда были американскими, и экипажи были очень щедрыми. Я ездил несколько раз
и всегда планировал приезд и отъезд на время затишья в налетах. Однажды на
борту "Мичигана" (США) я сильно задержался, встретив служившего на нем
английского моряка. В это время начался сильный налет, главной целью
которого был "Мичиган". Я быстро покинул судно и, так как бомбы падали
совсем рядом, спрятался под стоящим поблизости поездом. Позже я обнаружил,
что он был загружен боеприпасами, только что выгруженными с "Мичигана". Это
был день интенсивных налетов, пострадал госпиталь. Когда я впервые побывал в
Мурманске, он был еще практически цел, так как бомбардировки были
сосредоточены на районе доков.
139
Большинство домов были деревянными. Во время приезда 18 июня по мере
приближения к городу я мог видеть широкую пелену дыма, которую ветер сдувал
вправо. Постоянно сбрасывались зажигательные бомбы, поджигающие город. Около
трети города горело, это было ужасно, а следующий массированый налет
примерно через неделю привел к дальнейшему опустошению и вызвал пожар в
доках. Когда я побывал там позже - и в последний раз, - то увидел, что
исчезла гостиница "Арктика", а северная часть города стала лесом кирпичных
труб, возвышавшихся над остатками сгоревших зданий. Довольно странно, но наш
лагерь в Ваенге никогда непосредственно не бомбили. Мы отбросили идею, что
это было благородство по отношению к нам как к спасшимся в море. Мы
выглядели весьма неприглядно, и, скорее всего, немцы считали нас немецкими
военнопленными. Моя жизнь стала легче, когда я встретил школьного друга и
друга со времен военной подготовки, которые служили на одном из эскортных
кораблей. Они давали мне еду, другие припасы и газеты.
Наш лагерь был только для спасшихся с британских военных кораблей.
Торговые моряки размещались на противоположном от Мурманска берегу залива. В
течение июня наша численность постепенно уменьшалась, так как отдельные
корабли забирали людей домой. Росли надежды, что мы все отправимся со
следующим конвоем QP-13. Это должен был быть большой конвой из 36 торговых
судов и до 14 эскортных кораблей. Было проведено несколько жеребьевок, когда
с кораблей сообщили, сколько людей они могут взять. Мое имя не было названо,
и в конце концов было объявлено, что 60 из нас придется остаться. Тральщик
"Нигер" провел в Кольском заливе 8 месяцев вместо предполагавшихся шести, и
было решено, что он может вернуться с этим конвоем и забрать последних 60
человек. Пришел день для нас явиться на пристань Ваенги в 8.00, чтобы
погрузиться на борт тральщика в 9.00. На пристани надежды рухнули: мест
оказалось только для 40 человек, а двадцать должны были остаться. Снова
тянули жребий, и я оказался одним из 20 оставшихся. Впервые я действительно
чувствовал себя подавленным, когда мои друзья прощались, давали мне свой
шоколад и книги и садились на "Нигер".
QP-13 вышел из Кольского залива 28 июня в 17.00, в туман, соединился с
архангельской группой и не был обнаружен и атакован авиацией. 2 июля на
короткий период туман рассеялся, и они увидели на горизонте в 15 милях от
себя злосчастный конвой PQ-17. Но затем путь снова продолжился под защитой
спасительного ту-
140
мана до Исландии. Затем половина направилась в Лох-Ю, а другие суда,
возглавляемые "Нигером", - в Рейкьявик. Видимость не позволяла определиться
с местом. Корабли потеряли ориентировку. Погода была бурной с силой ветра 8
баллов. На "Нигере" увидели вершину айсберга и приняли его за северную
оконечность Исландии. Ошибка привела колонну судов на британское минное
поле. В 22.40, натолкнувшись на мину, взорвался "Нигер" и затонул почти
мгновенно. Шесть грузовых судов последовали за ним. Началась всеобщая
неразбериха. Одна часть конвоя, не зная о происшедшем, продолжала движение.
На многих кораблях думали, что их атакуют подводные лодки или надводные
корабли. Некоторым казалось, что они видят следы торпед. Велась
беспорядочная стрельба и сбрасывались глубинные бомбы. Другие поняли, что
это минное поле и застопорили ход. Это замедлило усилия по спасению людей.
Позже я разговаривал с одним из немногих уцелевших моряков с "Эдинбурга". Он
говорил, что моральный дух на кораблях был высок и люди, оказавшись в воде,
пели песни для поддержания бодрости. Но ледяная вода быстро сделала свое
дело. Пришедшие на помощь корабли увидели жуткую сцену: море, усеянное
трупами, выглядевшими как живые, так как они плавали вертикально благодаря
спасательным жилетам. Героями этой ночи были корвет "Роселис" и траулеры
"Леди Мэйделайн" и "Св.Элстен", которые, несмотря на опасность, спасли
соответственно 179,40 и 27 человек. Все мои друзья погибли. Это случилось 5
июля - в день моего 20-летия.
После ухода QP-13 меня отвлек от хандры перевод меня и моего друга,
бегло говорившего по-русски, в квартиры, занимаемые нашими британскими
офицерами. Это избавило его от того, чтобы переводить, и нас обоих от того,
чтобы готовить для них и заниматься уборкой помещения. До этого там жили
русские офицеры, и место это было роскошное - удобные кровати, туалеты и
т.д. "Гос-самер", на который я перебрался, покидая "Эдинбург", был потоплен
во время бомбежки в Кольском заливе 24 июня. Вскоре его командир
капитан-лейтенант Том Криз и другие офицеры присоединились к нашему
хозяйству. Я получал лучшие продукты у русского кока, обслуживавшего русских
офицеров рядом с нами. У этого кока была слабость к джину, который имелся у
нас в изобилии. Никто из нас не умел готовить, но получалось, видимо, не
слишком плохо, так как контр-адмирал Беван всегда просил добавки, когда
обедал с нашими офицерами. Но эти светлые моменты омрачались для нас всех,
когда мы близко наблюдали неистовые усилия по спасению
141
уцелевших с PQ-17. Потом мы услышали о гибели "Нигера". Двадцать четыре
человека с "Госсамера" погибли, а уцелевшие присоединились к нашему лагерю.
Свой день рождения, когда я должен был погибнуть на "Нигере", я провел
купаясь и рыбача на озере поблизости. Однако бомбежки становились все
интенсивнее. Адмирал и другие были убеждены, что лагерь британских моряков
вскоре будет отделен от других. Готовились планы по перевозке по железной
дороге в Архангельск. Поезда подвергались постоянным воздушным налетам, так
как это был главный путь в Москву. Мы были рады, когда от этой идеи
отказались.
Вместо этого мы покинули Ваенгу на британском грузовом судне
"Харматрис" водоизмещением 5395 т, которое было дважды торпедировано в
январе, когда оно было судном командора конвоя PQ-8. С огромными пробоинами
в борту, оно было покинуто командой, но затем снова занято экипажем и
отбуксировано в Мурманск. Буквально все залатанное деревом оно сейчас
отправлялось в Архангельск на дополнительный ремонт. Вооруженное одной
4-дюймовой пушкой и 8 зенитными орудиями малого калибра, судно должно было
совершить путешествие со скоростью 5 узлов за четыре дня. Таким образом, 21
июля последние 20 уцелевших с "Эдинбурга" и других кораблей поднялись на
него в Ва-енге и ночью вышли в море. Мы надеялись, что, несмотря на
полуночное солнце, нас не засекут самолеты врага, патрулирующие вход в
Кольский залив. Но уже на второй день нас обнаружили, и, так как погода была
ясная, мы стали опасаться самого худшего. В самый критический момент мы
вошли в туман, который и укрыл нас выше мачт. Мы слышали самолеты над собой,
но небо очистилось только тогда, когда мы были далеко в Белом море.
В Архангельск прибыли в солнечную погоду 24 июля и сначала были
поселены в мореходной школе в Соломбале (которую я вновь посетил в 1991 г.),
а затем в школе на другом берегу реки. После Ваенги и Мурманска Архангельск
был идиллическим местом - воздушные налеты совершались редко, и война
казалась очень далекой. В городе было несколько обсаженных деревьями улиц,
остатки величественных дворцов и церквей с куполами-луковицами, а также
оперный театр. Для меня город казался смесью из нескольких современных
зданий в основном с деревянными домами и дощатыми тротуарами. В городе ходил
трамвай. Это было тяжелое для России время. Все казались измученными
заботами, истощенными от недоедания, плохо одетыми и в основном старыми, так
как большинство молодых людей ушли на войну. Обраща-
142
ло на себя внимание количество беременных женщин, готовых родить в
любое время, и я задавался вопросом: был ли у этих детей благоприятный шанс
на выживание ввиду таких лишений и суровой зимы. Простые люди были
дружелюбны в личном общении, но напряженными в других обстоятельствах. В
отличие от Мурманска солдаты, часовые и официальные лица держались
непреклонно. Из уцелевших с PQ-17 1300 человек, прибывших в Кольский залив,
многие были здесь. Ими был полон Интерклуб, размерами напоминавший дворец, -
центр для танцев, концертов, общественных мероприятий. Там же был ресторан.
Жизнь била ключом. В персонале были партнерши для танцев, но часто казалось,
что они только исполняли свои обязанности, а не получали удовольствие от
этого. Чтобы перебраться через широкую реку в Архангельск, мне приходилось
прыгать и идти по сотням плотно сбитых бревнен, плывущих вниз по реке.
Иногда я ходил на русские православные службы и вообще наслаждался
следующими четырьмя неделями в Архангельске.
В течение августа вопрос размещения и питания большого числа спасшихся,
многие из которых были американцами, достиг в Архангельске и Мурманске
критической точки. В Архангельске для их размещения были заняты все
общественные здания. Ввиду надвигавшейся зимы и вероятности прибытия новых
партий моряков со следующего конвоя были предприняты особые усилия по
отправке спасенных домой. Большая часть должна была немедленно отправиться
на эскортных кораблях, а остальные - на кораблях следующего обратного,
конвоя. 13 августа из Британии в Мурманск вышел американский крейсер
"Тускалуза" с кораблями сопровождения. На его борту находился медицинский
отряд с соответствующим имуществом для раненых в Мурманске, а также наземный
персонал и имущество для обеспечения операций британских бомбардировщиков
против немецких надводных кораблей с баз Кольского полуострова. Британские
корабли должны были доставить спасенных из Архангельска, встретиться у входа
в Кольский залив, затем идти в Ва-енгу для разгрузки "Тускалузы". Моряков из
Мурманска и Архангельска должны были разместить на отправляемых домой
кораблях. Чтобы избежать риска для "Тускалузы", вся операция должна была
завершиться за ночь, с тем чтобы утром выйти в море.
Я и большинство из остальных 19 спасшихся с "Эдинбурга", кому не
удалось попасть на злополучный "Нигер", покинули Архангельск на борту
британского флотского эсминца "Марне" вместе с другими эсминцами и
тральщиками, наполненными спасен-
143
ными моряками. Я как шифровальщик был направлен в радиорубку на время
пути до Британии. Мы встретились с американцами и вместе вошли в Ваенгскую
бухту. Персонал и оборудование британских ВВС, медицинская аппаратура были
выгружены с "Тускалузы" и приняты русскими, однако британский медицинский
персонал не был выпущен на берег. Более шестисот спасенных были размещены на
различных отправляющихся домой кораблях. Как и планировалось, 24 августа в
6.00 наше британо-американское специальное соединение вышло на высокой
скорости и вскоре попало в штормовую погоду. Мы ничего не имели против того,
чтобы поскорее оказаться вне опасной зоны. У меня было еще одеяло, которое я
сохранил с "Эдинбурга", но кто-то на "Марне", видимо, нашел ему лучшее
применение, и оно пропало.
19 августа британская разведка узнала из перехваченного и
расшифрованного секретной службой декодирования "Ультра Эниг-ма" сообщения,
что немецкий минный заградитель "Ульм" вышел на задание с целью плотно
заминировать подступы к Белому морю. Этот корабль принадлежал к
минно-заградительной группе "Норд", включавшей заградители "Ульм",
"Бруммер", "Кобра", достигшей больших успехов при минировании подходов к
Кольскому заливу и Белому морю. 25 августа была получена более точная
информация из другого расшифрованного донесения, и на "Тускалузе" получили
совершенно секретный приказ об отправке трех британских эсминцев ("Марне",
"Мартин", "Онслаут") к норвежскому берегу для патрулирования 10-мильной зоны
(позиция была указана), где не было кораблей союзников, но предполагалось
наличие легких надводных кораблей противника. Это был один из очень редких
случаев за историю войны, когда "Энигма" использовалась в интересах
военно-морских сил. Отсюда понятна важность операции, причем для сокрытия
источника информации был отдан весьма туманный приказ. Мы направились на
высокой скорости к норвежскому берегу в опасную зону. Нас, спасшихся с
"Эдинбурга", распределили по боевым постам. Случайно несколько человек
распределили на корму помогать сбрасывать за борт снарядные гильзы. Меня
никуда не распределили и вместе с другими отправили вниз под палубу. Мы
ничего не опасались, так как три наших флотских эсминца имели тяжелое
вооружение.
Через два часа после начала патрулирования британские корабли, идущие
на расстоянии 4 миль друг от друга, обнаружили прямо по курсу ничего не
подозревавшего "Ульма", следовавшего без всякой охраны. Был открыт огонь. В
трюме "Марне" орудий-
144
ный огонь прямо над нашими головами был оглушителен, и впервые за все
время моего русского опыта я почувствовал настоящий страх, продолжавшийся
около пяти минут. Из-за этого грохота я не заметил, как снаряд попал в корму
нашего эсминца."Ульм", осыпаемый градом снарядов, отстреливался из своих
двух орудий, добившись попадания в "Марну" и сбив на корме орудие. Второй
снаряд попал в трос кормового леера. От силы взрыва дали трещины глубинные
бомбы, которые, к счастью, не взорвались. Вскоре я поднялся на палубу и
обнаружил, что всех находившихся на корме разорвало на куски. Нам пришлось
изготовить символические тела для погребения в море. Орудийный огонь
прекратился, и "Онслаут" выпустил три торпеды, чтобы покончить с "Ульмом".
Две прошли мимо, но третья попала в корпус, начиненный минами. Взметнулся
ужасающий взрыв с дымом и огнем. "Онслаут" начал противолодочное
патрулирование, а "Марне" и "Мартин" занялись подъемом на борт уцелевших.
Были спасены два офицера и 57 матросов. Затем, к несчастью оставшихся, было
перехвачено сообщение вражеского самолета, и, так как мы были очень уязвимы
у норвежского берега, спасательные работы были прекращены. Я стоял на корме,
беспомощно глядя на 30 или более немцев, бьющихся в воде с выражением
полного отчаяния на лицах, пока мы набирали скорость и горячо молились за
них.
За время перехода домой я вошел во вкус приятной жизни на эсминце. Море
было бурным, но остаток пути прошел без происшествий. По прибытии в
Скапа-флоу я был польщен специальными приветствиями нам, спасшимся, от
контр-адмирала Бэрнет-та. Затем - домой в двухнедельный отпуск.
После краткого пребывания в военно-морских казармах мне посчастливилось
попасть на один из главных британских кораблей штаба совместных операций,
"Булоло" в состав штаба. На нем я побывал в Касабланке, где видел Черчилля,
Рузвельта и других лидеров, - приятная перемена после Мурманска. Позже нас
обстреливали и бомбили, когда мы были штабным кораблем при высадках в
Сицилии, Анцио и Нормандии, но это не шло ни в какое сравнение с жестокостью
русского похода.
* * *
Этот расссказ составлен на основе полного дневника, который я вел в
течение всего лета 1942 г., а также многих писем, избежавших цензуры. Эти
письма я посылал своей семье из России либо на эскортных кораблях, либо
отправлял по почте в Англию.
В.М. Нечаев НЕЛЬЗЯ ЗАБЫТЬ*
Все последние дни февраля 1942 г. нашему катеру, морскому охотнику No
121, пришлось болтаться в зимнем штормовом море. Мы выполняли задачу
обеспечить подводную безопасность движения наших кораблей и транспортов на
ближних подходах к Кольскому заливу. В праздничный день 23 февраля встречаем
очередной союзный конвой PQ-11. Он движется тремя внушительными колоннами.
На его пути, в стлавшихся над самой поверхностью вод испарениях остывающего
моря, наш сигнальщик заметил бочкообразную мину, сброшенную с немецкого
самолета. Передали семафор об опасности на корабли охраны и транспорта
конвоя. Когда весь караван благополучно втянулся в Кольский залив, наш
МО-121 вновь возвращается на гидроакустическое прослушивание фарватеров.
Временами нам помогает тихоходный гидросамолет МБР-2. Летчик рукой
показывает нам направление на подозрительный район, где вроде бы появлялась
вражеская подлодка. Но многочасовой поиск ее в компании еще трех катеров МО
безрезультатен. Вероятно, летчик ошибся. Бывает... И мы снова возвращаемся к
прослушиванию фарватеров. Так проходят все выматывающие сутки за сутками.
Попутно выводим в море подводную лодку. Пролетает немецкий разведчик - ведем
по нему огонь. Наконец, когда у нас уже кончились продукты и питьевая вода,
получаем приказ о возвращении на базу. Пришли, заправились и оказалось, что
нам и еще двум катерам надо идти высаживать разведчиков в тыл немцам, на
занятую ими часть южного берега Мотовского залива.
Этой же ночью, эскортируемый друзьями-катерниками, я попал в госпиталь
Полярного: ранило при съеме десанта. В приемном покое меня освободили от
надоевшей тяжести иссеченного осколками и ватного бушлата и одели в
показавшуюся невесомой стандартную больничную робу. По затемненному
просторному
* © В.М. Нечаев
146
вестибюлю медсестра Зина ведет меня в палату. За массивной квадратной
колонной вижу ярко освещенный, прикрытый марлевым пологом большой стеклянный
ящик. Лампы светят внутри его. Любопытствую у сестры:
Что там такое?
Обожженные. Кочегары с английского корабля.
Только приглядевшись, различил за марлей двоих спящих. Верхние части их
тел открыты до пояса. Розовые, как у младенцев, участки новой кожи
чередуются с неотпавшими черно-коричневыми струпьями на еще не успевшей
восстановиться.
Утром знакомлюсь с соседом по палате, бывшим минером с тральщика.
Красивый парень - Георгий Стрюк с июля 1941 г. воевал в морской пехоте.
В одной из зимних атак был ранен разрывной пулей в живот навылет. Хорошо,
что позвоночник не задело. Отправляясь на перевязку, несмотря на протесты
дежурной медсестры Елены, Георгий отогнул пластырь на животе и спине, позвал
меня:
- А ну глянь! Луну видишь? А как там в моем "камбузе" пища
переваривается?..
Рана страшная. Особенно рваное выходное отверстие на спине. Но сестра
утешила меня, сказав, что дела у никогда неунывающего минера идут на
поправку: "Помог сульфидин". Ее диагноз подтвердил во время обхода главный
хирург Северного флота Дмитрий Арапов:
- Скоро зарастет, как на кошке!
Дежурная медсестра все же пожаловалась главному хирургу:
Этот отчаянный делает на голове стойку вверх ногами.
Арапов не удивился. Только по-отечески пожурил минера:
Только не очень напрягайся, чтобы рана не кровоточила.
Узнав от лечащего врача, что я с "морского охотника" и что
первую помощь мне оказал тоже катерник - "боевой санитар", Арапов
заметил:
- Катерники - мастера на все руки. Умело и без потерь воюют
и потому редко попадают к нам "на ремонт".
Вечером вместе с Георгием спускаемся вниз, в вестибюль, к обожженным.
Еще на лестнице минер рассказал, что ночью 17 января севернее мыса
Териберского союзный конвой PQ-8 атаковала вражеская подлодка. Она
торпедировала британский эсминец "Матабелла". Из всей команды в живых
остались только эти двое. Их успели поднять из ледяной воды...
147
И я припомнил. 18 января четыре катера-противолодочника, в том числе и
наш МО-121, были срочно направлены в Терибер-ский залив для охраны
поврежденного английского транспорта "Хармтрес" из того же конвоя PQ-8.
Торпеда попала в носовую часть судна, но оно осталось на плаву. В густом
тумане следующего утра под нашей охраной спасательные буксиры повели в
Мурманск, кормой вперед, светло-серую громаду "англичанина".
Оказалось, не мы одни, а многие раненые русские парни считали нужным
заглянуть к англичанам. И те были рады каждому, кто пытался, даже не зная
английского языка, заговорить с ними, приободрить хотя бы жестом. Медсестры
делали вид, что сердятся, когда парни ради озорства учили улыбающихся
кочегаров, когда им требовалось что-либо, звать медсестер по-русски: "Я вас
очень люблю!"
Прошли две недели, и многих раненых из госпиталя Полярного решили
перевести в Мурманск. Уходили ночью и попрощаться с жизнерадостными
английскими моряками не удалось: они спали крепким, счастливым сном розовых
младенцев. Утром под вой сирен воздушной тревоги и грохот рвущихся бомб,
падающих на город и порт, санитарные машины домчали нас на гору, к зданию
школы No1, в которой разместился морской госпиталь. Размещают на третьем
этаже, в просторном актовом зале. Но просторным он оставался недолго. Редкий
день проходил без пополнения ранеными моряками, в большинстве с иностранных
транспортов, разгружавшихся в Мурманском порту.
В последний день марта в Кольский залив вошел конвой PQ-13, и в актовом
зале госпиталя сразу стало тесно. Среди раненых -моряки с крейсера
"Тринидад" и эсминца "Эклипс". А с началом апреля немцы словно озверели.
Десятки самолетов, несмотря на большие потери, рвутся к городу и порту, и
опять рвутся бомбы, стреляют зенитки. И снова раненые. Только с транспорта
"Нью-Министр Сити" доставили сразу около тридцати пострадавших от прямого
попадания бомбы в судно. Теперь в зале ставят уже в два ряда и поплотнее
друг к другу. И потому раненых русских постепенно переводят в коридоры и на
лестничные площадки. Но мы не обижаемся. Понимаем, что так будет лучше для
друзей-союзников. Я ходячий больной и уже успел познакомиться с некоторыми
из них, хожу к ним в гости.
Справа от входа в зал первой стоит койка Боба - американского военного
матроса. Я никогда не видел его хмурым, недовольным чем-либо. За ним лежит
механик Вильям Шорт. У него повреждены руки и ампутированы обе обмороженные
ноги. От
148
такого же, как говорили врачи, влажного отморожения", матрос Пайк также
потерял обе ноги, а Бакстер и Джон Карней лишились по одной ноге. После
гибели судна они четверо суток в снежную непогоду провели в заливаемой
волнами шлюпке, пока их не подобрал русский военный корабль.
Когда мне без наркоза делали операцию, то я обратил внимание, что на
соседнем операционном столе лежал один из пострадавших от полярной стужи
моряков. Два хирурга постепенно, от ступни к колену, очищали кость ноги от
коричневой, как у замерзшего яблока, массы уже мертвых мускулов.
Переговаривались: "И у этого придется отнимать ногу выше колена..."
- Не смотри туда, - говорит мне старшая операционная сестра Мария.
Особенно больно было видеть, что среди них - взрослых мужчин оказались
двое почти мальчишек. Они тяжело переживали свою искалеченность.
Пятнадцатилетний помощник стюарда Джимм Кэмпбелл отморозил руку и ногу. А
четырнадцатилетний юнга Моррис Мильс потерял ногу от бомбы, попавшей в его
судно. Этих подростков, отважившихся пойти в союзных конвоях на Русский
Север, жалели мы все и относились к ним с особым вниманием и
предупредительностью.
Немецкие самолеты, как правило, на бомбежку порта и транспортов на
рейде заходили с востока, беря за ориентир одиноко стоявшее на горе здание
школы. Нередко бомбы рвались совсем рядом с госпиталем. Стекол в окнах его
почти не было, и проемы закрывали плотными щитами из досок. Над крышей
прерывисто ревут моторы ''юнкерсов". Где-то падают, рвутся бомбы, и
испугавшиеся иностранные моряки, несмотря на свои увечья, от страха перед
гибелью стараются свалиться с коек и спрятаться под ними. В других условиях
это было бы смешно, но только не в той обстановке беззащитности всех нас.
Мы, ходячие русские моряки, понимаем их состояние и чувства, помогаем
медсестрам снова поднимать на койки испугавшихся, ободряем их, успокаиваем.
А когда кончался очередной налет и на какое-то время устанавливалась тишина,
разноязыкие моряки эмоционально выражали появлявшейся в зале рыжеволосой
англичанке, доктору Доре, свое восхищение выдержкой медиков госпиталя и
храбростью русских парней, даже не поднимавшихся с коек. Я-то понимал, что
наши ребята могли бы на эту восторженную похвалу сказать: "А куда деваться и
зачем, если бомба в 250 килограммов попадет в здание?.. Все равно уж..."
Оттого-то, глядя друг на друга, мы вынуждены были подавлять в себе чувство
149
естественного страха, стремились посильно проявлять трогательную заботу
о своих соседях-союзниках.
А как их всех, даже страдавших от боли и беспомощности мальчишек,
интересовали фронтовые сводки Советского информбюро и другие сообщения наших
газет о боях на различных фронтах и особенно на морях. Но кому-то надо же
было стать переводчиком на английский для жаждущих знать новости. И я
рискнул, надеясь на тот небольшой багаж знания языка, который дала мне в
довоенные дни Мурманская рыбопромышленная мореходка.
- Базиль! Читай! - звали меня английские моряки.
И я охотно шел к ним. Садился обычно на койку американца Боба. Мы
отлично понимали друг друга, и Боб здорово помогал мне в переводе с
русского. Общими усилиями, уточняя правильность произношения, читали вслух
небольшую флотскую газету ''Краснофлотец" и большие центральные газеты. Зато
надо было слышать восклицания восторга, видеть радость на лицах после
сообщений о сбитых нацистских самолетах или потопленных субмаринах и
вражеских транспортах! Как это здорово поднимало дух солидарности моряков
разных стран.
Симпатичная рыжеволосая Дора (ею откровенно любовались наши парни),
посещая своих пациентов, приносила им красочные английские журналы. Боб
предлагал их посмотреть и мне. В свободное время, а его у меня было хоть
отбавляй я решил скопировать некоторые понравившиеся в них снимки. Мои
рисунки увидели молодые медички, и я не мог отказать им в подарке. Один
рисунок сделал специально для Боба. В свою очередь, он нарисовал мне матроса
военного флота под флагом США, а ниже написал буквы "A.B.C.R.D." Пояснил,
что они означали, но я так и не запомнил сказанного. Рисунок Боба чудом
сохранился до сегодняшнего дня. Если Боб жив и увидит его на фотографии, то
он обязательно вспомнит и госпиталь в Мурманске, и наше совместное чтение
вслух, и то, что он зашифровал в этих пяти буквах.
Лишь 22 апреля мне разрешили выписаться из госпиталя с условием
еженедельно являться на перевязку. Прощаюсь с друзьями-союзниками, выхожу из
здания и прямо пьянею от свежего воздуха, снега и солнечного утра. В
полуэкипаже, что разместился в здании Арктического морского училища, получаю
направление на свой МО-121. Оказывается, он пришел в Мурманск на ремонт и
перевооружение. Ставят новые пушки, второй пулемет ДШК и стеллажи для
английских глубинных бомб. Катер поднят на слип судоремонтного завода, а
экипаж поселили по соседству с коман-
150
дой ремонтирующейся подводной лодки М-172. Заняли две комнаты на втором
этаже деревянного дома в самом центре города.
А немцы продолжают усиленно бомбить порт, железную дорогу и сам город.
День 1 мая чуть не стал последним в жизни парней нашего катера. Еще звучал
по радио запоздавший сигнал воздушной тревоги, а над крышей проревели моторы
фашистского самолета, раздался треск дерева и тут же - взрывы бомб. Дом
тряхнуло так, что мы посыпались со второго яруса нар. Из комнаты напротив
выскочили мотористы. У электрика Николая Скатова руки в крови. Порезало
стеклами, выбитыми из окон. Я вижу дыру, пробитую в крыше, потолке комнаты
мотористов и наружной стене, а рядом с домом большую воронку. Вся сила
взрыва пришлась на сарай для дров, от которого осталось одно воспоминание.
- Сегодня повезло, - согласились катерники, еще не веря полностью, что
никого не убило. - Нажми немец кнопку сброса на какое-то мгновение раньше
и...
Зато горе пришло к жителям соседнего дома. Они спрятались в вырытом во
дворе окопчике, и одна из четырех бомб упала точно в него. Получилась
братская могила для десяти человек. С того дня мы не прятались ни в каких
убежищах, а просто выходили на открытое пространство. Не пытались и
вахтенные, стоявшие на палубе катера во время вражеских налетов. Стреляли по
пикировщикам из крупнокалиберного пулемета.
Несмотря на бомбежку, в городе продолжали работать кинотеатр "Северное
сияние" и клубы моряков, железнодорожников, строителей. Они устраивали для
молодежи танцевальные вечера. Мы тоже стремились попасть в веселые, гремящие
музыкой залы и в танце со знакомыми девушками отвлекались от отупляющего
чувства опасности, как-то забывались на короткое время. И хотя мы слышали и
противный гул моторов, и близкие взрывы бомб, видели, как рушатся кирпичные
здания и исчезают деревянные, но в это время воспринимали их как что-то
очень далекое, нас не касающееся. Вот что значили молодость и ничем не
укротимое желание жизни!
На танцевальные вечера в клуб моряков мы несколько раз ходили вместе с
норвежскими партизанами. Они жили в соседнем с нами доме. Отдыхали после
трудного рейда в глубокий немецкий тыл. Среди молчаливых парней были две
девушки. Более крупная и рослая была ранена в последнем походе. "Костыль",
как мы называли "хеншель-126", обнаружил отряд, стал преследовать и
обстреливать лыжников. Приходилось зарыться в снег, но немец все равно
стрелял, и одна из пуль попала в руку норвежке. Ее рюкзак
75/
и оружие вместе со своим весь обратный путь несла худощавая, улыбчивая
подруга. Обе норвежки приходили в сопровождении своих товарищей, всегда
держались вместе с нами и только с нашими парнями шли танцевать. Почему - мы
не задумывались и у них не спрашивали, хотя и обменивались редкими общими
фразами. Видно, их командир посоветовал быть ближе к катерникам.
Только некоторым катерам дивизиона поручались выходы в норвежские
фьорды. Наш катер не раз появлялся у берегов Норвегии с партизанами и
разведчиками, ставил мины на путях движения транспортов. Читая в сводках
Совинформбюро о боевых действиях норвежских партизан под командованием Л., я
знал, что это говорят о Ларсене, человеке с очками в простой железной
оправе, которого видел в нашем затемненном кубрике. Положив небольшую карту
на складной столик и подсвечивая себе фонариком, Ларсен что-то еще раз
объяснял и показывал окружающим его товарищам.
Чаще всего наши "пассажиры", уходя из Полярного в очередной рейд, на
палубе нашего катера появлялись в ночное время. Под прикрытием темноты или
снежных зарядов молча и быстро пробегали к люку в большой кубрик и не
показывались из него до момента высадки. Об этих выходах наши парни никому и
ничего не говорили, словно и не ходили никуда.
Вскоре наших друзей-норвежцев мы не увидели. Оказалось, что они уже в
Полярном. Вероятно, предстояла очередная трудная операция. Теперь о их делах
можно снова узнать только из сообщений в наших газетах. Ну что же, доброго
им пути и успехов!
Меж тем на катере завершался ремонт. Нам установили второй
крупнокалиберный пулемет ДШК. Привычной формы стеллажи для наших глубинных
бомб заменили на более громоздкие - под английские. Они тяжелее - больше
взрывчатки. Экипаж наш получил пополнение: из местной школы связи прибыли
два акустика. Оба длинные и худющие, как с детства заморенные. Старший -
Анатолий Шабаршин и более молодой - Геннадий Никитин сразу же включились в
работу. Вместе с ними я наблюдаю, как нам, первым на всем флоте, английские
специалисты ставят гидролокатор "Ас-дик". С его помощью можно определить
пеленг и дистанцию до подводной цели. Рекордер, на котором можно
зафиксировать место нахождения подлодки, и остальную аппаратуру разместили в
штурманской рубке. Там и будет боевой пост акустиков. На всех чертежах, по
которым велся монтаж сложной аппаратуры, я увидел надпись: HMS "Osprey".
Видно, англичане были именно с этого корабля.
При очередном посещении госпиталя я, к своему изумлению, ви-
152
жу в вестибюле большую группу иностранных моряков, среди них моих
знакомых по актовому залу. Все они одеты не в свои одежды, а в форму нашего
военного флота. Боб и другие с гордостью показывают нарукавные красные
звездочки: "Теперь мы русские моряки!"
Оказывается, их отправляли в Англию на отремонтированном крейсере
"Тринидад". Но в бою с немцами 15 мая он был торпедирован и затонул. Моряков
спасли и доставили обратно в Мурманск. Теперь их отправляют в Архангельск. А
уж оттуда с очередным караваном в Англию. С нескрываемым сожалением прощаюсь
с ними, желаю безопасного пути и слышу их добрые слова в адрес русских
моряков.
Экипаж нашего катера, завершив ремонт, тоже прощается с Мурманском.
Посередине Кольского залива встречным курсом шел норвежец, бывший китобой.
Ныне это электроминный тральщик. Нам видны только высокие бак и надстройки,
а главная палуба - вровень с водой, и потому кажется, что каждая часть
норвежского тральщика движется самостоятельно. За ним волочится толстая
кишка электромагнитного трала. Мешать контрольному тралению нельзя, и катер
отворачивает вправо, туда, где серые и закамуфлированные громады транспортов
из PQ-16 в ожидании комплектования обратного конвоя жались к высокому берегу
- месту, более безопасному при неожиданном налете немецких с...
