Дмитрий Медведев. Это было под Ровно
страница №2
...В Москве командование поставило перед нашим отрядом главную задачу:
заниматься разведкой в городах и на узловых железнодорожных станциях
Западной Украины. Надо было узнавать и передавать в Москву сведения о
враге: какие у него силы, где военные заводы и склады, где находятся
штабы, куда и сколько направляется войск и вооружения, узнавать все
военные секреты немцев; одновременно всюду, где это можно, наносить им
ущерб.
Мы остановились в лесу неподалеку от деревни Рудня-Бобровская,
километрах в ста двадцати от Ровно. Это было в августе, стояла теплая
погода; землянок рыть мы не стали, а натянули плащ-палатки. Те, у кого
их не было, делали шалаши из веток. Лучшим материалом для шалашей
оказались еловые ветви. Уложенные густо, они сохраняли внутри шалаша
тепло, а капли дождя стекали с их иголок на землю, не проникая внутрь.
"Лапки" елок были и хорошей подстилкой: они пружинили, словно матрац;
чтобы иглы не кололи, их застилали сверху листьями или мхом.
Планировка лагеря была такая. В центре, вокруг костра, были
симметрично растянуты плащ-палатки штаба отряда. В нескольких метрах
от штаба с трех сторон располагались палатки санитарной службы,
радиосвязи и штабной кухни. Немного поодаль - подразделения разведки.
Затем, по краям занятого квартала, были строевые подразделения.
Весь наш "поселок" был выстроен в один день. На другой день я уже
разослал во всех направлениях бойцов - познакомиться с населением,
узнать о немцах, искать верных нам людей, добывать продукты.
В первую очередь пошли товарищи, знающие украинский язык, а у нас
таких было немало. Но не всех можно было посылать на разведку. У
многих за длительный переход совершенно истрепалась обувь. Складов
обмундирования у нас не было, а на немецкие склады в первый же день не
пойдешь.
Оставшиеся в лагере "босоногие", понурив головы, занялись "домашним
хозяйством" - наводили порядок в палатках.
Боец Королев, уроженец Рязанской области, никак не мог примириться
с такой участью:
- Баба я, что ли, дома сидеть-то!
- А ты поди в Мосторг и купи себе шевровые штиблеты, - острили
товарищи.
Королев пошел в хозяйственный взвод и попросил топор. Потом явился
к командиру отделения Сарапулову:
- Товарищ командир, разрешите отлучиться на тридцать минут?
- Зачем и куда?
- В лес пойду, липу обдирать.
- Да зачем тебе?
- Я себе лапти из липовой коры сплету.
Сарапулов подумал минутку:
- Хорошо, товарищ Королев, идите, только не опаздывайте.
- Есть не опаздывать!
Через полчаса Королев вернулся, сел неподалеку от палатки на пенек
и начал работать. Из липовой коры надрал лыка, сделал из дерева
колодку и заплел лапоть.
Тут же явились шутники:
- Сапоги шьешь, товарищ Королев? В таких, брат, сапогах тебя за
английского лорда примут!
Королев отмалчивался и продолжал свое дело.
Через час он уже примерил готовый лапоть. В это время подошел к
нему Сарапулов:
- Ну-ка, дай посмотрю.
Взял, повертел лапоть в руках и, не говоря ни слова, унес с собой.
Королев, не понимая, что бы это значило, остался сидеть на пеньке.
"Наверно, выбросит. Пропала моя работа!" - сокрушался он.
Но Сарапулов скоро вернулся назад.
- Товарищ Королев, я сейчас твой лапоть в штабе показывал. Замполит
Стехов передал приказание: пару лаптей сплести ему. Потом приказал
всем командирам взводов выделить по два человека и направить к тебе на
обучение.
Через несколько минут начали подходить "ученики".
- Здесь товарищ Королев?
- Я самый.
- Нас послали к тебе учиться лапти плести.
Собралось восемь учеников. Королев видел, что не все охотно берутся
за работу, и начал с "агитации":
- Вы, ребята, не серчайте, это дело хорошее. Лапоть - старинная
русская обувка.. Мы сейчас с вами трудности переживаем. Что же нам,
мародерничать, что ли? С своего брата крестьянина сапоги снимать
негоже, а до фашистов пока не добрались. А я так скажу: лапоть для
партизана лучше даже сапог. К примеру, в лаптях при ходьбе нет стука.
Надо к врагу потихоньку подойти - ежели в лаптях, то и не слышно. А
если ночное дело, и собаки гвалт не подымут. Ну, и мозоли не
набиваются. А теперича делайте так, как я. Вот, берите лыко...
На первом же уроке по одному, хотя и некрасивому, лаптю бойцы
сплели, а дня через два многие ходили в новеньких лаптях. Так на
первое время разрешена была проблема обуви.
Много нужд оказалось у нас в лесу, но из всякого положения в конце
концов находился выход. У людей обнаруживались таланты, способности, и
как раз в тех делах, в которых отряд нуждался. Так произошло и с
испанцем Ривасом. В первое время он растерялся. Та злосчастная ночь,
когда он просидел один в лесу с пойманным голубем, видно, вывела его
из душевного равновесия.
Ривас был назначен бойцом во взвод, но физически он был слабым
человеком, и ему трудно было наравне с другими нести строевую службу.
При переходах он так уставал, что его часто приходилось сажать на
повозку вместе с ранеными. По-русски не знал ни слова. Дел по его
специальности авиационного механика пока никаких не было. Впервые в
жизни ему пришлось нести у нас караульную службу. Усталый,
растерянный, он стоял на посту и всегда строгал перочинным ножом
палочки, нарушая тем самым устав караульной службы. А однажды его
забыли сменить, и он совсем пал духом. Мы посоветовались, как быть, и
предложили ему с первым же самолетом, который к нам придет,
отправиться обратно в Москву. Ривас согласился, но неожиданный случай
все перевернул.
Как-то Ривас увидел, что один партизан возится с испорченным
автоматом. Он подошел, посмотрел и, покачивая головой, сказал:
- Чу, чу! Ремонтир?
- Вот тебе и "чу-чу", ни черта не выходит! - с досадой огрызнулся
партизан.
- Э! Проба ремонтир! - сказал Ривас и занялся автоматом.
Оказалось, что в диске лопнула пружинка. Ривас нашел сломанный
патефон - трофей боя на разъезде Будки-Сновидовичи, вытащил из него
пружину и пристроил ее к автомату. Оружие стало исправным.
С этого началась новая жизнь человека. Бойцы потянулись к Ривасу.
Разведчики достали для него тиски, молотки, напильники, и вот не
узнать нашего испанца: целыми днями пилит, сверлит, режет. Из ржавого
болта одним напильником сделал превосходный боек для пулемета - не
отличишь от заводского.
Теперь Ривас повеселел, заулыбался и даже начал полнеть. С
рассветом выходил со своим чемоданчиком с инструментами и начинал
чинить оружие. Когда было много "заказчиков", он работал и ночью, при
свете костра. Потом соорудил себе подобие лампы, которую по-испански
называл "марипоса". Заправлялась "марипоса" не керосином, а конским
или коровьим жиром. Много оружия, которое было бы брошено, Ривас
починил и "вернул в строй".
- Вот человек, золотые руки! - говорили о нем партизаны.
Он, действительно, все умел исправить.
- Ривас, часы что-то стали!
- Э, плохо! Проба ремонтир.
- Ривас, зажигалка испортилась!
- Проба ремонтир!
Когда потом пришел самолет и мы спросили Риваса, полетит ли он в
Москву, он даже испугался и, замахав обеими руками, сказал:
- Ни, ни, я полезна, ремонтир!
Так был найден для отряда ружейный мастер.
Походных кухонь у нас с собой не было. Не было, конечно, и
настоящих поваров. Да что там говорить, в первое время и
продовольствия никакого не было. Было только то, что крестьяне
добровольно нам давали.
Порядок распределения продуктов был очень строгий. Все, что
разведчики приносили, все до последней крупинки сдавалось в
хозяйственную часть, а там уже шло по подразделениям. Ни один боец не
имел права воспользоваться чем-нибудь лично для себя.
В каждом подразделении была своя кухня и одна кухня для санчасти,
штаба, радистов и разведчиков.
Поваром на штабную кухню был назначен казах Дарбек Абдраимов. Повар
ввел свое "меню" - болтушку. Делалась она так: мясо варилось в воде,
затем вынималось, а в бульон засыпалась мука. Получалась густая,
клейкая масса, которую мы шутя называли "болтушка по-казахски". Ели
болтушку вприкуску с... мясом: хлеба у нас не было.
Когда не было муки - а это случалось часто, - вместо болтушки ели
толчонку: в бульоне варили картошку и толкли ее.
Если не было муки и картошки, находили пшеницу или рожь в зернах и
варили. Всю ночь бывало стоит зерно на костре и кипит, но все-таки не
разваривается.
Когда появилась мука, у нас стали печь вместо хлеба лепешки. Дарбек
это делал мастерски. Он клал тесто на одну сковородку, прикрывал
другой и закапывал в угли. Получались пышные "лепешки по-казахски".
Большим подспорьем служил "подножный корм". В лесу было много
грибов, земляники, малины, черники. В подразделениях наладили сбор
ягод и грибов. От черники у партизан чернели зубы, губы и руки. Иногда
чернику "томили" в котелках на углях костров. Томленая, она была
похожа на джем. А если к томленой чернике добавляли трофейный сахарин,
то получалось лакомое блюдо - варенье к чаю. Кстати сказать, чаю у нас
тоже не было. Кипяток заваривали листьями и цветами.
Лагерь наш был недолговременным. На дым костров, запах пищи и
отбросы слетались вороны, они могли нас выдать. К тому же в колодце
вода оказалась недоброкачественной, и доктор Цессарский потребовал
смены места лагеря. Перешли километров за двадцать и там раскинули
новый лагерь. Потом, по разным причинам, мы часто меняли стоянку и
привыкли к переездам на новые "квартиры".
Много хлопот по лагерю выпадало на долю Цессарского. Он устраивал
санитарные палатки, лечил раненых, следил за гигиеной, принимал
больных в деревнях и успевал всегда и во всем.
В самый короткий срок он завоевал среди партизан авторитет. В него
как врача верили все. Он умел подойти к каждому раненому, больному.
Флорежаксу, который не понимал по-русски ни слова, Цессарский
мимикой и жестами объяснил состояние его раны, внушил веру в
выздоровление и доказал, что тот будет жить и еще повоюет.
Руку Кости Пастаногова Цессарский положил в лубок, сделанный из
выструганных по его указанию дощечек. Рука начала срастаться, и
Пастаногов мог уже пользоваться наганом-самовзводом.
- Потом займемся врачебной гимнастикой руки, - успокаивал Костю
доктор.
Когда говорят об умелом, опытном враче, то обычно представляют себе
пожилого человека с бородкой клинышком, смотрящего на пациента поверх
очков. Таков портрет совсем не подходит к Цессарскому.
Альберту Вениаминовичу Цессарскому был двадцать один год. Он
окончил медицинский институт в Москве за месяц до войны. Будучи
студентом, получил хирургическую практику в институте имени
Склифосовского. Как только началась война, Цессарский подал заявление
в Московский комитет комсомола с просьбой послать его на фронт. В июле
его направили в одну из частей Московского гарнизона.
Когда мы формировали отряд, к нам попали товарищи Цессарского. От
них Альберт Вениаминович узнал мой телефон и позвонил. В назначенное
время он явился ко мне. Я увидел высокого, молодого, красивого
брюнета.
- Товарищ Медведев, прошу зачислить меня в вашу партизанскую группу
и отозвать из тыловой части.
- А что вы умеете делать?
- Я знаком с полевой хирургией. Знаю немецкий язык.
- Нам нужен хирург, врач по всем болезням и храбрый солдат.
- Себя хвалить трудно. Спросите обо мне Базанова, Шмуйловского,
которые зачислены к вам в отряд.
Я попросил Цессарского тут же написать рапорт. С этим рапортом
побывал у генерал-полковника, в ведении которого находилась дивизия,
где числился Цессарский.
Генерал-полковник написал на рапорте: "Откомандировать в
распоряжение полковника Медведева".
Цессарский радостно схватил рапорт с резолюцией генерал-полковника
и полетел в свою дивизию.
В немногие дни, оставшиеся до перелета в тыл врага, Цессарский не
терял ни минуты. Он доставал препараты, медикаменты и хирургические
инструменты, которые ему могли потребоваться. Ходил на хирургическую
практику, советовался с опытными хирургами, читал медицинские книги и
успевал проходить подготовку наравне с другими бойцами.
Он должен был лететь со мной вместе, но когда мы узнали, что там, у
Толстого Леса, разбился старик Калашников и что ему нужна немедленная
медицинская помощь, я вызвал Цессарского:
- Сегодня можете вылететь?
Это было уже под вечер.
- В любую минуту, - ответил Цессарский.
- Через два часа вы вылетаете.
- Есть!
Цессарский незадолго до этого женился. Он побежал домой попрощаться
с женой, но она куда-то ушла. Так и пришлось ему улететь не
попрощавшись.
Цессарский был неутомим: всегда занят, всегда хлопочет, всегда
куда-то спешит.
Ежедневно, независимо от погоды, он по очереди выстраивал все
взводы. Выстроит людей, прикажет всем снять рубашки и начинает осмотр.
У кого грязные руки, уши - пристыдит, отругает, заставит умыться. Если
найдет хоть одну вошь, все подразделение отправляет в санитарную
обработку. Когда было тепло, мылись в речке или у колодца; когда стало
холодно, "баня" устраивалась прямо у костра, мылись нагретой водой.
Партизаны не ворчали: раз сказал Цессарский - баста!
Но зато в отряде у нас не было эпидемий дизентерии и сыпняка, а
кругом в деревнях эти болезни свирепствовали.
В газете нашего отряда "Мы победим", которая стала выходить еще на
марше, Цессарский был постоянным корреспондентом. Газета писалась от
руки на обычной ученической рисовальной тетради. Страницы три этой
газеты всегда посвящались "медицинскому вопросу", и здесь Цессарский
"воевал" за гигиену.
"Объявим войну эпидемиям, - писал наш доктор, - Оружие в этой войне
одно - чистота. Нечистоплотность в наших рядах - это предательство".
Помню, в одном номере газеты был такой шутливый рисунок: во всю
страницу было изображено, как из болота пьют воду поросенок и
партизан. Под рисунком такие стихи:
Боец, похожий на свинью,
Нас подвергает всех заразе.
В сырой воде всегда полно
Бацилл, бактерий, вони, грязи.
Автор стихов не поставил под ними своей подписи, но, думаю, стихи
сочинил сам Цессарский. Он любил писать стихи, но подпись свою в
газете ставил обычно под стихами "серьезными".
Цессарский часто выезжал в села.
- Партизаны прислали доктора! - разносилось по хатам, и больные
толпой шли "на прием".
При немцах население не получало медицинской помощи, а больных было
много. Голод и эпидемии косили людей. К Цессарскому обращались с
различными болезнями.
Самое тяжелое впечатление производили дети. Из-за плохого питания
они подвергались всевозможным заболеваниям. Родители на руках
приносили ребят, завернутых в грязное тряпье.
Если Цессарский долго не появлялся, деревенские жители просили
разведчиков прислать его поскорее, и Цессарский немедленно
отправлялся, останавливался в какой-нибудь хате, надевал белый халат и
начинал прием.
В товарищеских беседах Цессарский часто говорил, что его интересуют
искусство, литература и в особенности театр.
- Вот кончится война - пойду в театр. Хочу быть актером.
Лишь только выдавался у него вечером свободный часок, он шел к
костру, где сидели бойцы, и начинал "концерт". Цессарский мастерски
читал стихи Пушкина, Некрасова, Маяковского. Голос у него приятный,
бархатный.
С особым вниманием слушали мы здесь, в тылу врага, "Стихи о
советском паспорте" Маяковского:
С каким наслажденьем
жандармской кастой
я был бы
исхлестан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт.
Позже у нас в отряде появились и другие "актеры" - певцы, баянисты,
плясуны. Но на первых порах один Цессарский лечил у бойцов и болезни и
тоску по семье, по родной советской жизни.
СТРАШНЫЙ "ПОРЯДОК"
В деревнях и городах Западной Украины мы увидели своими глазами все
то, о чем прежде лишь читали в газетах.
Гитлеровцы грабили крестьян, отбирали у них хлеб и скот. Того, кто
сопротивлялся, расстреливали, вешали, сжигали живьем, душили в
машинах-душегубках. Молодежь угоняли на работы в Германию. С собаками
разыскивали тех, кто прятался. Найдут - изобьют и угонят или доведут
до смерти.
И это они называли "новым порядком".
Крестьян обложили непосильными налогами. Даже за дворовую собаку
требовали триста рублей налога. Голод, нищета, страшные эпидемии
косили народ. Целые округа оставались без медицинской помощи.
Это тоже было "новым порядком".
Захватив города и села Западной Украины, фашисты объявили
регистрацию евреев. Забирали их имущество, а самих отправляли работать
на каменные карьеры.
В конце августа, точно по намеченному плану, в Ровно и ближайших
районах была произведена "ликвидация" еврейского населения. Большими
группами гитлеровцы выводили евреев за город, заставляли их копать
себе могилы, потом расстреливали; не разбирая, кто мертв, а кто еще
жив, сталкивали в ямы и закапывали.
Никого не щадили людоеды: ни стариков, ни младенцев.
Лишь очень немногим удавалось бежать. Да и это еще не было
спасеньем. Под страхом расстрела немцы запрещали населению оказывать
евреям помощь. Были вывешены объявления о наградах предателям: один
килограмм соли за каждого выданного еврея.
Это тоже было фашистским "новым порядком".
Население ненавидело гитлеровцев. Избавления ждали только от
Красной Армии, поэтому, когда мы, партизаны, посланцы народа и
советской власти, приходили в хутора и села, нас встречали радостно.
Но за связь с партизанами тоже грозила смерть. Даже не за связь, а за
то, что знал о партизане и не выдал его. В ту пору оккупанты и не
думали, что придет час возмездия за их злодейства.
Когда я смотрел в кино "Суд народов" - суд над главными немецкими
военными преступниками, где показаны зверства фашистов, я не увидел
ничего нового и больше того, что видел в сорок втором году в
Кастопольском, Людвипольском, Ракитнянском, Сарненском, и в других
районах, местечках и городах Западной Украины.
А враги на орошенной кровью, страдающей земле с комфортом
устраивали свою жизнь. Немецкие чиновники и администраторы привезли
сюда своих жен, всяких родичей и зажили в лучших домах городов и
селений. Многие получили в свое пользование целые имения. Землю для
них обрабатывали наши крестьяне.
"Новый порядок" держался на фашистских штыках, автоматах,
виселицах. Но были и предатели советского народа, которые поддерживали
"новый порядок" и помогали гитлеровцам в их черных делах.
Еще до войны немцы тайно перебросили на нашу землю своих агентов из
украинских националистов. Эти шпионы и изменники собирали банды из
кулаков и уголовных преступников. Когда началась война, они стали
грабить колхозное имущество, убивать коммунистов, комсомольцев и
колхозных активистов. Среди народа они вели агитацию за
"ясновельможного пана Гитлера", против России, против советской
власти.
После захвата немцами Западной Украины часть этих предателей пошла
на службу в гитлеровскую полицию, другие так и остались в бандах.
Немцы их вооружили и приказали вести борьбу с партизанами.
Однажды в густом лесу, по дороге в Сарненские леса, мы неожиданно
натолкнулись на целый табор: в землянках и шалашах ютились жители
большой деревни. Бывший председатель колхоза этой деревни, старик лет
шестидесяти, рассказал нам о горькой участи своего колхоза. Все у них
разграбили, многих убили, многих отправили в Германию. Чтобы сохранить
жизнь оставшимся, он увел своих колхозников в лес.
Рассказывая об этом, старик часто упоминал "гайдамаковцев".
- Что за гайдамаковцы, кто такие? - спросили мы.
- Хиба ж вы не знаете? - удивился председатель. - Це ж предатели,
головоризы. Ох, и люты собаки! Да вот подывытесь их газеты. Боны сами
пишут, як продали душу Гитлеру.
И старик принес несколько номеров газеты под названием "Гайдамак".
Я взял в руки номер газеты. В глаза бросилась такая фраза:
"Може, охота погуляти - когось ограбити, сдобути собi якусь
особiсту користь?.. Не перечимо..."
Бандиты-гайдамаковцы усердно выслуживались перед
немецко-фашистскими захватчиками. В награду за "верную службу" им
разрешалось грабить. Настало раздолье бандитам!
Вот кто поддерживал фашистский "новый порядок"!
Но, храбрые в набегах на мирных жителей, бандиты трусливо озирались
при одном слове "партизаны".
Еще после боя на разъезде Будки-Сновидовичи распространился слух,
что в районе появилось до тысячи партизан. Потом, когда мы ежедневно
рассылали во все стороны свои группы, слухи стали еще более грозными.
Говорили, что в лесах скрывается целая партизанская армия.
Время от времени самолеты сбрасывали нам оружие, боеприпасы,
продовольствие. Появление самолетов не могло быть незамеченным, и
слухи о громадной армии партизан прочно утвердились во всей округе.
Немцы всполошились. В Ровно полетели депеши с просьбой слать
карателей и вооружение. В ожидании этой помощи предатели на время
попрятались.
А мы начали разворачивать свою работу.
Слухи о появившейся армии партизан, пожалуй, не были ложными. Нас
было не сто человек, не двести - нас было куда больше. Партизанами, по
сути дела, были все местные жители. Если у советского человека была
хоть малейшая возможность помогать нам или самостоятельно вредить
немцам, он это делал. Ненависть к гитлеровцам стала смертельной, и в
этом была наша сила.
Мы не смогли бы ничего сделать и быстро попали бы в фашистские
лапы, если бы решили партизанить только силами своего отряда. В том-то
и дело, что нашим верным помощником и защитником было само население.
Оно было нашей прочной опорой в тылу врага.
В крупных селах стояли наши "маяки" по десять - пятнадцать
партизан. Жители называли партизанские "маяки" советскими
комендатурами и сюда доставляли собранные для нас продукты.
Крестьяне помогали нам в разведке. Под видом торговцев зеленью или
курами они шли в районные центры, на ближайшие станции, высматривали,
выспрашивали и обо всем рассказывали нам. Особенно отличались в этом
деле девушки, старушки и подростки, которых трудно было в чем-либо
заподозрить. Местные жители знали дороги, людей. Они приносили нашему
отряду неоценимую помощь.
Жизнь потребовала нашего вмешательства в "новый порядок",
установленный гитлеровцами. Нельзя было ограничить свою работу только
разведкой.
Защиту своего народа от гитлеровских карателей мы начали с
небольшого дела - с разгрома фольварка "Алябин" в Клесовском районе.
Фольварк этот принадлежал начальнику гестапо города Сарны майору
Рихтеру. Крестьяне жаловались нам на управляющего этим имением.
Штаб отряда снарядил группу из двадцати пяти бойцов. Командиром
пошел Пашун. Сами крестьяне проводили партизан до фольварка, подробно
рассказали, какие там порядки и где что находится.
Налет был произведен ночью. Охранников фольварка разоружили с ходу,
те даже и не пытались вступить в бой, а под утро в лагерь пришел целый
обоз. На лошадях, взятых там же, ребята привезли массу продуктов -
хлеб, масло, крупу, сахар, мед, яйца и породистых свиней. Позади обоза
шло целое стадо коров. Лучших молочных коров мы отдали крестьянам и
поделились с ними остальными продуктами.
Эта операция была нашей первой крупной продовольственной
заготовкой. Но не в этом только заключался успех.
Пашун доставил в лагерь двух пленных. Первый был управляющий
имением Рихтера, на которого так жаловались крестьяне. А второй, по
фамилии Немович, оказался крупным предателем. По национальности
украинец, Немович еще до войны стал немецким шпионом. Он обучался
шпионажу в гестаповской школе. Когда пришли фашисты, Немович под видом
учителя разъезжал по деревням и местечкам, выведывал, где живут
советские активисты, и предавал их. Немович знал гитлеровских агентов,
которые учились с ним в гестаповской школе и были засланы к нам в
страну.
Было решено отправить Немовича в Москву. Но где держать его, пока
придет самолет? Тогда мы сшили из брезента глухой мешок и в нем
держали шпиона. Из мешка торчала лишь его голова в серой шляпе.
Наши налеты на немецкие хозяйства участились. Мы разгромили в
ближайших районах несколько имений и все молочные заводы, где немцы
перерабатывали молоко на масло.
Рихтера мы потом, как говорится, допекли: разгромили второй его
фольварк, захватили две его автомашины и уже добирались до него
самого. Он так перетрусил, что потребовал из Ровно карательную
экспедицию для охраны своей персоны.
При первых же вылазках в деревни и хутора Ровенской области наши
партизаны начали сталкиваться с "храбрым войском"
бандитов-националистов, и последние, как правило, терпели позорное
поражение.
Дело доходило до курьезов.
Наш секретарь комсомольской организации Валя Семенов проделал
замечательный номер. С несколькими разведчиками под видом "своих" он
явился в штаб одной банды. Там сидели девять гайдамаковцев. Валя
сказал, что он связной от их "собратьев". В разговоре один бандит
заметил, что у Семенова хороший автомат.
- Автомат замечательный, я его забрал у красного офицера, -
похвастался Валя.
Кто-то стал хвалиться своим автоматом. Семенов посмотрел и сказал:
- Ерунда! Мой лучше. Смотри, как он хорошо работает!
Поднял автомат и одной очередью уложил всех, потом забрал и привел
в лагерь двух часовых.
Семенов имел от роду только девятнадцать лет и с виду был похож на
озорного мальчишку. На деле это был неутомимый, серьезный разведчик,
ловкий и сильный. До войны Валя был студентом института физической
культуры. Партизаном он стал как бы по наследству: его отец в
гражданскую войну тоже партизанил на Украине.
Из разведки Семенов всегда возвращался с трофеями. Однажды он
привел пленных.
- Бандитов забрал, - доложил он мне.
- Как это произошло? - спросил я.
- Да они как увидели нас, так сразу "сделали трезуб".
- Как так?
- Да ведь их "герб" из трех зубьев состоит, вроде как вилы, и
называется "трезуб".
- Ну, я это знаю. Так при чем тут трезуб?
- Очень просто. Как увидели партизан, сразу подняли руки вверх, и
получился трезуб - две руки, посередине голова.
С тех пор, когда бандиты сдавались в плен, партизаны говорили:
"Сделали трезуб".
Отряд наш рос не по дням, а по часам. Колхозники стали отправлять к
нам своих сыновей. Снаряжали молодежь в партизаны торжественно:
вытаскивали для них запрятанную от немцев лучшую одежду и обувь,
благословляли в путь. От многих сел у нас было по десять-пятнадцать
человек. А такие села, как Виры, Большие и Малые Селища, были целиком
партизанские: от каждой семьи кто-нибудь в партизанах.
Ежедневные сводки с фронтов Отечественной войны, которые мы
получали по радио и размножали среди населения, воодушевляли народ,
укрепляли веру в победу.
Новые партизаны стали проходить у нас военное обучение по
программе, рассчитанной на двадцать дней. Как в самых заправских
военных школах, они учились походной жизни, солдатскому шагу, тактике
лесного боя, обращению с оружием. Потом комиссия принимала зачеты, и
большинство получали "хорошо" и "отлично".
Крестьяне тех хуторов, где бывали партизаны, перестали платить
немцам налог, сдавать продукты. Раньше с помощью гайдамаковцев немцам
легко удавалось брать налог. Теперь, если полицейские заходили в
хутора, их встречали огнем.
Так народ с помощью партизан оказывал сопротивление страшному
"порядку", который установили фашисты.
Гитлеровцы не в состоянии были расправиться с партизанами. Мы умели
вовремя нападать и вовремя уклоняться от невыгодного боя. Нас не
оказывалось там, куда приходили каратели, и, наоборот, мы появлялись
там, где немцы и не подозревали нашего присутствия.
На этот счет у нас даже выработались свои партизанские пословицы:
Будь осторожен: враг ищет тебя.
Будь смел: враг боится смелых.
Появляйся неожиданно там, где тебя не ждут.
Будь хитер: направляй врага по ложному следу.
Чем дальше в лес, тем меньше немцев!
ОТЕЦ И ДОЧЬ
На железнодорожном узле Сарны и на станции Клесово стояли крупные
гитлеровские гарнизоны. Разведкой на этих станциях занялась целая
группа наших партизан во главе с Виктором Васильевичем Кочетковым.
Виктор Васильевич связывался с людьми, знавшими эти населенные
пункты. Они, в свою очередь, находили в Сарнах и Клесове родственников
и знакомых, на которых можно было положиться. Скоро у Кочеткова
появилось много помощников.
В октябре сорок второго года Виктору Васильевичу передали, что с
ним хочет повидаться один человек, который работает в Клесовском
лесничестве. Виктор Васильевич согласился встретиться.
- Довгер Константин Ефимович, - отрекомендовался пожилой человек
лет шестидесяти.
- Что скажете? - недоверчиво глядя на него, спросил Кочетков.
- Все, что я могу вам сказать, вы уже сами знаете.
- Так в чем же дело?
- Как в чем дело? Я советский человек и, когда узнал, что тут
партизаны, решил, что буду с вами.
- Нет, мы, пожалуй, без вас обойдемся, - отрезал Кочетков.
Он почему-то решил, что этот человек подослан гестаповцами.
Довгер, поняв, в чем дело, страшно побледнел.
- Вы мне не верите? Вы думаете, я вас предам? У меня здесь большая
семья - жена, мать, три дочери. Пусть они ответят за меня, если я
провинюсь перед вами!
Это было сказано так искренне и вместе с тем так решительно, что
Кочетков заколебался.
- Но ведь вы пожилой человек, вам с партизанами будет трудно!
- Ходить с оружием и стрелять мне, конечно, трудновато, да и
военным я никогда не был, но кое в чем я могу быть полезен...
Константин Ефимович Довгер еще до революции окончил лесной институт
и был назначен старшим лесничим Клесовского лесничества Ровенской
области. С тех пор он жил здесь и вместе со всем народом перенес
тяжелые испытания, которые выпали на долю Западной Украины. В 1920
году эта часть нашей родной земли силой оружия была отторгнута
капиталистами от Советской республики. Спустя девятнадцать лет, в 1939
году, Западная Украина воссоединилась с Советским Союзом и ее народ,
теперь уже навечно, вошел в нашу братскую семью. Но вот началась война
- и на этой земле появились фашистские полчища.
Как старший лесничий Константин Ефимович Довгер отлично знал, в
каком квартале его лесничества расположились советские партизаны. Он
быстро связался с нами, но мы без проверки не могли давать ему
поручения. Вскоре, однако, представился случай проверить Константина
Ефимовича Довгера, и мы убедились, что он подлинный советский патриот.
Однажды каратели, которые прибыли для борьбы с партизанами, наряду
с другими лесничими вызвали к себе и Довгера.
- У нас партизан совсем не видно, - отвечал он на все расспросы, -
а вот в двадцатом квартале они, кажется, есть.
По согласованию с нами Довгер указал те места, где нас уже не было,
и каратели попусту тратили время, прочесывая болотистые лесные
массивы. Им попадались только полуразрушенные землянки да зола от
партизанских костров.
Вскоре Константин Ефимович Довгер выполнил первые поручения
Кочеткова. Он рассказал много интересного об оккупантах, добыл ценные
сведения по городу Ровно. Мы узнали, где размещены центральные
учреждения гитлеровцев - рейхскомиссариат, гестапо - и где находится
дворец, в котором проживает рейхскомиссар Украины, палач украинского
народа Эрих Кох.
Потом Константин Ефимович не раз бывал по нашим заданиям в Ковеле,
Сарнах, Ракитном и Ровно. Умный, проницательный человек, он умело
разузнавал то, что не всякому было доступно.
Не всегда было удобно лично связываться с Константином Ефимовичем,
поэтому он познакомил Кочеткова со своей старшей дочерью Валей. Вале
было семнадцать лет, но выглядела она совсем подростком - маленькая
ростом, хрупкого телосложения, с большими темными глазами. Валя
работала счетоводом на мельнице в селе Виры. Сперва она выполняла роль
связной между отцом и Кочетковым, но скоро включилась и в
самостоятельную работу. Она стала бывать в Клесове и Сарнах, где от
знакомых и подруг узнавала то, что нас интересовало.
В селе Виры Клесовского района у немцев была механическая
мастерская. Здесь ремонтировались паровозы, тягачи, тракторы и
автомашины. Была там и электростанция. Из Клесова к мастерской
подходила железнодорожная ветка.
Валя сообщила Виктору Васильевичу, что немцы собираются вывезти все
оборудование куда-то на запад. Чтобы не допустить этого, Кочетков
предложил взорвать мастерскую и железнодорожный мост у станции
Клесово.
После детальной разведки, которую провели местные жители, Кочетков
узнал о порядках в мастерской, о количестве охраны и направился туда с
группой в двадцать человек. С этой группой пошли наши специалисты по
подрывному делу - Маликов, Фадеев и испанец Гросс.
Ночью они подошли к месту и разбились на три части. Одна с Гроссом
направилась к механической мастерской, другая с Маликовым - к
электростанции и третья с Кочетковым и Фадеевым - к паровозному депо.
Везде удалось бесшумно снять охрану объектов и установить мины.
Когда приготовления были окончены, по сигналу Кочеткова мины были
взорваны. Раздались оглушительные взрывы. Депо, мастерская и
электростанция загорелись. Казалось, все хорошо, но, когда партизаны
собрались в условленном месте, Кочетков упавшим голосом заявил:
- Плохи наши дела. В депо было только два паровоза, а третий с
пятьюдесятью вагонами стоит недалеко, на железнодорожной ветке.
Неужели оставим его, товарищи?
- Взорвать бы надо!
- Взорвать... Сам знаю, что надо, но у нас осталась только одна
мина - для моста...
Выход из создавшегося положения нашел испанец Гросс. Он придумал,
как одной миной уничтожить и мост и паровоз с вагонами.
Вот что было сделано. Маликов и Фадеева частью партизан пошли
минировать мост. Другие направились к паровозу. Здесь партизан
Нечипорук, который раньше работал помощником машиниста, развел огонь в
топке паровоза. Когда мост был заминирован, паровоз уже стоял под
парами. Нечипорук пустил его со всеми вагонами на полный ход, а сам
спрыгнул. Набирая скорость, паровоз дошел до моста и после взрыва с
ходу полетел вниз, в реку, а за ним загремели и десятка два вагонов.
Эта диверсия вызвала большой переполох у фашистов. Через несколько
дней к месту взрыва приехала специальная комиссия. Она определила, что
убытки составляют несколько миллионов марок.
- Ну, отвел я душу! - говорил Кочетков в лагере. - А какой молодец
Гросс, здорово придумал!
Кочеткова партизаны любили, но между собой тихонько острили и
посмеивались над ним. Дело в том, что Виктор Васильевич не умел
разговаривать тихо. Сильный его бас был причиной дружеских шуток.
Обычно партизаны ходили ночью и старались ступать тихо, веточку
боялись тронуть, чтобы не производить шума. Но вот Кочетков услышит
чей-нибудь шепот.
- Прекратить разговоры! Идти бесшумно! - скажет он, да скажет так,
что в соседних хуторах собаки лаять начинают.
Но особенно стали шутить над ним после одной истории. Кочетков с
группой в пятнадцать партизан пошел в разведку. Нужно было перейти
вброд речку.
Кочетков скомандовал:
- Раздеться!
Дело было ночью, при луне. Партизаны разделись и, ежась от холода,
полезли в воду. На противоположном берегу стали все одеваться.
- Отставить! - скомандовал Кочетков. - Двигаться так. Недалеко
приток этой речки - зачем одеваться?
Пошли голыми. Идут километр, два - притока все нет. Людям холодно,
комары донимают.
- Виктор Васильевич, нет притока.
- Не разговаривать!
Пошли дальше. Так они километров пять шли, пока Кочетков не
убедился, что карта, на которой был указан приток, подвела его.
- Привал, можно одеваться! - как ни в чем не бывало скомандовал
Кочетков.
После этого случая мы долго шутили над Кочетковым и его "голым
переходом". Но наши шутки его не трогали. Он смеялся вместе с нами,
как будто речь шла не о нем.
В конце сорок второго года Довгер предложил нам связаться с неким
Фидаровым.
- Этот человек будет полезен. Он инженер Ковельской железной
дороги, перед самой войной работал начальником станции Сарны. В Сарнах
и Ковеле у него много знакомых. Фидаров - член партии, сумеет быть
надежным подпольщиком.
- А где он сейчас?
- Он долго мытарился при немцах, скрывался. Сейчас устроился
диспетчером на мельнице, недалеко от Сарн.
Константин Ефимович умел подбирать людей для нашей работы. Мы уже
убедились: если Довгер рекомендует кого-нибудь, не ошибется и не
подведет.
Кочетков связался с Фидаровым, а месяца через полтора тот уже
организовал на сарненском железнодорожном узле крепкую
разведывательно-диверсионную группу из рабочих, машинистов,
путеобходчиков и служащих.
Фидаров бесперебойно сообщал нам о работе железных дорог Ковель -
Коростень и Сарны - Ровно: сколько проходит поездов, куда и какие
перевозятся войска, грузы, снаряжение. Не задерживая, мы передавали
эти сведения командованию.
Скоро группа Фидарова стала заниматься не только разведкой, но и
диверсиями - взрывом эшелонов и мостов. Кочетков держал связь с
Фидаровым через Довгера и его дочь Валю.
"ПАУЛЬ ЗИБЕРТ"
По шоссе Ровно - Кастополь едут три фурманки, и хоть в запряжке
хорошие, сытые лошади, фурманки движутся не спеша.
На первой - немецкий офицер. Он сидит вытянувшись, важно,
равнодушно и презрительно поглядывая вокруг. С ним рядом - человек в
защитной военной форме, с белой повязкой на рукаве и трезубом на
пилотке. Так одеваются предатели, состоящие на службе у гитлеровцев.
На двух других фурманках полно полицейских. Одеты они пестро. На
одном - военные брюки и простой деревенский пиджак, на другом -
китель, а на голове картуз, на третьем - красноармейская гимнастерка,
с которой сняты погоны. Ясно, что вся их одежда содрана с других. Но и
у них на рукавах белые повязки с немецкой надписью "щуцполицай". Эти
повязки украинские крестьяне называли "опасками". Название меткое:
опасайся человека с такой повязкой!
Если на первой фурманке немецкий офицер и полицейский, видимо
старший, сидят чинно, то на двух других хлопцы, развалившись, горланят
песни и дымят самосадом.
Картина по тем временам обычная: бандиты с офицером-гитлеровцем во
главе едут в какое-нибудь село громить жителей за непокорность.
Шоссе прямое и открытое. По сторонам поля и луга, поодаль - леса.
Движение на дороге довольно оживленное. Время от времени грузовая или
легковая немецкая машина, идущая на большой скорости, проносится мимо
фурманок, поэтому они плетутся, прижавшись к самому кювету.
Когда какая-нибудь машина обгоняет фурманки или идет им навстречу,
офицер еще больше подтягивается, злобно покрикивает на горланящую
братию и приветствует встречных немцев по-гитлеровски - выбрасывая
правую руку вперед чуть выше головы с возгласом "Хайль Гитлер!" Ясно,
что офицеру-немцу противно тащиться на фурманке со сбродом людей
"низшей расы", когда другие его коллеги проносятся мимо в
комфортабельных машинах.
Фурманки уже три часа двигаются по шоссе, пугая жителей придорожных
хуторов. При их появлении все скрываются в хаты и испуганно
выглядывают из окон.
Но вот впереди на шоссе показалась большая красивая легковая
машина. Дорога здесь шла среди поля. Офицер на фурманке привстал,
поглядел внимательно вокруг. Кроме этой машины, ни позади, ни впереди
никого не видно. Тогда, повернувшись к задним фурманкам, он поднял
руку. Песни и гам мгновенно смолкли. Все насторожились.
Машина приближалась. Сидевший рядом с офицером соскочил с фурманки
и быстро пошел вперед. Как только легковая машина с ним поравнялась,
он спокойно, как на ученье, бросил в нее противотанковую гранату.
Разрыв гранаты пришелся позади машины. Воздушная взрывная волна с
силой толкнула машину, и блестящий "оппель-адмирал" мгновенно
опрокинулся в придорожный кювет.
С фурманок все соскочили и с оружием наизготовку кинулись к
опрокинутой машине, около которой уже стоял немецкий офицер.
- Молодец, Приходько! - сказал он на чистом русском языке человеку,
который бросил гранату. - Хорошо рассчитал: и машину перевернул и
пассажиры, кажется, живы. Давай-ка вытаскивать!
Когда из машины вытащили двух испуганных и немного помятых
гитлеровцев, этот же офицер заговорил с ними по-немецки:
- Господа, прошу не беспокоиться. Я лейтенант немецкой армии Пауль
Зиберт. С кем имею честь разговаривать?
Рыжеватый полный пожилой немец, охорашиваясь, ответил:
- Я майор немецкой армии граф Гаан, начальник отдела
рейхскомиссариата. А со мною, - он указал на другого, - имперский
советник связи Райс, приехавший из Берлина.
- Очень, очень приятно! - сказал офицер. - Ваша машина пострадала,
прошу пересесть на повозку.
- Объясните, в чем дело? - возмутился граф. - Я ничего не понимаю!
Гаан собирался еще что-то выяснить, но офицер кивнул своим людям.
Те схватили гитлеровцев, связали им руки и уложили на фурманки.
На первом же повороте фурманки свернули в сторону от шоссе и через
короткое время очутились на нашем партизанском "маяке". Здесь немецкий
офицер переоделся в комбинезон и стал тем, кем был на самом деле, -
партизаном Николаем Ивановичем Кузнецовым.
Это был тот самый Кузнецов, который спустился к нам на парашюте у
хутора Злуй и которого тогда я очень ждал.
Николай Иванович был родом с Урала. Недюжинный ум и волю выражало
его серьезное, строгое лицо и в особенности серые стальные глаза.
Высокого роста, стройный, смелый и сильный, он вскоре стал у нас в
отряде самым замечательным партизаном-разведчиком.
Кузнецов свободно владел немецким языком. Он научился говорить
по-немецки еще мальчишкой. По соседству с деревней, где он рос, жили
немецкие колонисты. Общаясь с ними, Кузнецов не только изучил язык,
но и узнал быт и характерные черты немцев. Позже, в школе и в
институте, он продолжал заниматься немецким языком. По своей
гражданской профессии Николай Иванович был инженер.
Кузнецов, как выяснилось в отряде, был вообще прирожденным
лингвистом. Он, например, раньше совершенно не знал украинского языка,
но, как только мы пришли на украинскую землю и Кузнецов стал бывать на
хуторах, он быстро начал разговаривать по-украински, пел украинские
песни, и крестьяне считали его настоящим украинцем.
Когда мы появились в местах, где живут поляки, Николай Иванович
заговорил по-польски. Но этого мало. Кузнецов мог разговаривать
по-русски, по-украински или по-польски так, будто он плохо владеет
этими языками, изображать немца, говорящего по-русски, или русского,
говорящего по-польски. Словом, в этом отношении Николай Иванович был
непревзойденным актером.
Еще в Москве Кузнецов сказал нам, что хотел бы проникнуть в среду
самих немцев и добывать нужные сведения. Мы на это согласились, но
поставили перед ним условие: хорошо изучить порядки в гитлеровской
армии, изучить какую-нибудь немецкую область, чтобы выдавать себя
уроженцем этой области.
Кузнецов решил сделаться истым пруссаком. Он перечитал массу книг о
Восточной Пруссии, о ее экономике, природе, жителях. Город Кенигсберг
он уже так живо представлял себе, как будто на самом деле там родился
и жил.
Мы стали давать ему пленных, но не только для допроса, а для того,
чтобы, разговаривая с ними, он узнавал порядки в немецко-фашистской
армии.
Пленные, которые к нам попадали, не удовлетворяли Кузнецова:
- Это олухи какие-то, заводные манекены! Шаркать ногами только
умеют. Какой там с ними разговор, когда они, кроме "хайль Гитлер", ни
черта не понимают!
- Откуда же вам профессора достать? - улыбаясь, отвечал я Николаю
Ивановичу.
- Да я сам себе достану настоящих "языков". Вы только разрешите.
- Пожалуйста!
И Николай Иванович придумал ту операцию, о которой я рассказал. Эта
операция была особенной. Как указывается в военных учебниках,
обыкновенная засада проводится так: притаившись в определенных местах,
бойцы ждут появления противника и нападают на него. Ну, а если вам
дано открытое шоссе и кругом одни лишь поля, где здесь устроить
засаду? Вот почему Николай Иванович решил провести, как он сам сказал,
"подвижную засаду" на фурманках.
Чтобы не вызвать ничьих подозрений, он оделся в мундир немецкого
офицера, а остальным партизанам придал вид полицейских.
Кузнецов недаром облюбовал красивый "оппель-адмирал". Добыча в этой
машине действительно оказалась интересной, "языки" - на самом деле
"длинными".
В лагере Кузнецов явился к пленным в форме немецкого лейтенанта.
Соблюдая положенный в немецкой армии этикет, он расшаркался перед
ними.
- Садитесь, - хмуро предложил галантному лейтенанту майор Гаан,
указывая на бревно. Иного сиденья в палатке не было.
- Как вы себя чувствуете? - любезно осведомился Николай Иванович.
Но те были настроены не столь благодушно.
- Скажите, где мы находимся и что все это означает?
- Вы в лагере русских партизан.
- Почему же вы, офицер немецкой армии, оказались в лагере наших
врагов?
- Я пришел к выводу, что Гитлер ведет Германию к гибели и все равно
войну проиграет, и добровольно перешел к русским. Вам я тоже советую
быть откровенными.
Немцы упирались недолго, и у Кузнецова полились с ними частые и
длительные беседы. "Собеседники" были квалифицированные, с ними
Николай Иванович мог вполне проверить свое знание немецкого языка.
Весьма кстати граф Гаан оказался "земляком" Кузнецова - из
Кенигсберга.
При обыске у имперского советника связи Райса была найдена карта
грунтовых, шоссейных и железных дорог всей оккупированной Украины.
Карта была снабжена подробными описаниями. Кузнецов, изучая карту и
описания, натолкнулся на очень важный секрет немцев. В описании
указывалось, где проложена трасса бронированного кабеля, связывающего
Берлин со ставкой Гитлера на востоке, находившейся недалеко от
Винницы.
Кузнецов решил выяснить все поподробнее. Он спросил Гаана:
- Когда проложен подземный кабель?
- Месяц назад.
- Кто его строил?
- Русские. Военнопленные.
- Как же это вы доверили русским тайну местонахождения ставки
Гитлера?
- Их обезопасили.
- Что вы имеете в виду? Их уничтожили?
Гаан и Райс молчали.
- Сколько работало военнопленных?
- Двенадцать тысяч.
- И все двенадцать тысяч...
- Но это же гестапо, - пытался оправдаться Гаан.
Кузнецов выяснил у пленных все, что было нужно. Попутно он проверил
себя: у них не возникло даже сомнения в том, что он не немец.
Гаана и Райса мы повесили. Иного они не заслуживали.
Можно было уже направить Кузнецова для разведывательной работы
прямо в Ровно. Но одно обстоятельство меня беспокоило: иногда во сне
Николай Иванович разговаривал по-русски. Этим он мог себя выдать.
Пришлось сказать Кузнецову об этом и посоветовать ему как можно
меньше говорить по-русски.
- Если уж очень захочется, идите к Цессарскому и разговаривайте с
ним... по-немецки. Думайте тоже по-немецки...
Кузнецов стремился как можно скорее начать, как он говорил,
настоящее дело. Он питал смертельную ненависть к гитлеровцам, хотя
говорил об этом мало, так как по природе был сдержанным и даже
несколько замкнутым человеком. Но большое и доброе сердце этого
человека сказывалось во всем.
Однажды мы с Николаем Ивановичем прогуливались в окрестностях
лагеря. День был осенний, холодный. Выпал первый снег.
Вдруг мы заметили в кустах какое-то живое существо. Мы подошли и
увидели мальчика лет семи. Но в каком он был виде! Страшно было на
него смотреть.
От рубашки и штанишек остались лишь клочья, и было видно все его
худое тело: выпуклые, обтянутые синей кожей ребра, худые ноги. Волосы
буквально шевелились от массы вшей. На одной ноге была гноящаяся рана.
Мальчик мутными, почти безжизненными глазами посмотрел на нас и
немного съежился.
Я глянул на Николая Ивановича. Он стоял смертельно бледный. Не
говоря ни слова, он снял с себя ватную фуфайку, завернул в нее
мальчика, бережно взял на руки и быстрыми шагами пошел к лагерю.
Мальчика, как мы потом узнали, звали Пиня. Каким-то чудом он
остался жив при расправе, которую учинили фашисты над евреями.
Пиню положили в санитарной палатке. Возвращаясь с разведки, Николай
Иванович всегда приходил к мальчику с карманами, полными гостинцев.
- Поправишься - в Москву отправим, - говорил ему Николай Иванович.
СЕРЕБРЯНЫЙ ТЕСАК
Недалеко от лагеря, у деревни Вороновки, мы подыскали луг, удобный
для приема самолетов. Площадка была большая, но ровного места, где мог
бы приземлиться самолет, то есть пробежаться и остановиться, было в
обрез. От летчика требовалась большая точность, чтобы хорошо посадить
самолет.
Из Москвы нам обещали прислать боеприпасы, а в Москву мы хотели
отправить добытые нами важные документы и раненых. Мы сообщили в
Москву координаты площадки и получили извещение, что самолет придет.
Кочетков был у нас специалистом по аэродромным делам. По всем
правилам он распланировал костры на аэродроме: одни из них
ограничивали площадку, другие изображали букву "Т" - указывали
направление и место посадки. На дорогах, ведущих к аэродрому, на
расстоянии трех-пяти километров были расставлены наши секретные
сторожевые посты.
Две ночи прождали мы напрасно, и только на третью пришел самолет,
но нас подстерегала беда. За час до появления самолета со стороны
небольшой речушки надвинулся густой туман. Низко расстилаясь по земле,
он совсем закрыл площадку. Что делать? Как принимать самолет?
Предупредить летчика, что сажать машину опасно, мы не могли: сигналов
для этого не было предусмотрено.
- Виктор Васильевич, - сказал я, - разжигайте сильнее костры -
может, кострами разгоним туман.
Костры запылали, но туман плотной массой стоял над площадкой.
В это время все мы ясно услышали гул мо...
