Дмитрий Медведев. Это было под Ровно
страница №3
...торов.- Воздух! Поддай еще! - командовал Кочетков.
Вот где пригодился его зычный голос!
Еле видный из-за тумана, самолет появился над площадкой, пролетел и
ушел куда-то в сторону.
- Улетел - понял, что садиться нельзя, - сказал я.
Но вдруг вновь послышались голоса:
- Летит, опять летит!
Кто-то за моей спиной сказал:
- Значит, решился-таки сесть.
Гул моторов нарастал. Мы не видели самолета, но поняли по гулу, что
он уже над площадкой. И вот - мгновенная вспышка и страшный треск.
Мы поняли, что летчик не увидел буквы "Т" и приземлился не там, где
следовало. Все бросились в ту сторону.
За краем площадки, в нескольких метрах от речушки, уткнувшись носом
в землю, стоял самолет. Из него уже выскочили с пистолетами в руках
летчики, штурман и радист. Увидев своих, они запрятали пистолеты и
беспомощно сели на землю около разбитого самолета. У командира
экипажа, с которым я поздоровался, весь лоб был в крови.
- Вы ранены?
- Пустяки, царапина. А вот он, - и капитан указал на самолет, -
ранен смертельно.
Вместе с экипажем наш механик Ривас осмотрел самолет и подтвердил,
что ничего сделать нельзя: повреждено шасси, пробиты крылья и баки.
Нужен не ремонт, а замена частей.
Как ни жаль было, но мы приняли единственно возможное решение:
сжечь самолет. Оставлять его врагам в качестве трофея нельзя было.
Партизаны быстро разгрузили машину, сняли с нее пулеметы и все, что
могло быть отвинчено и оторвано. Потом подложили под крылья и баки
солому, полили бензином и подожгли.
Самолет охватило пламенем, взорвались баки, к небу поднялись клубы
дыма. А мы стояли в стороне и молча прощались с ним, как с живым
посланцем Родины. В какой-то степени и мы и летчики чувствовали себя
виноватыми. Но в чем наша вина? Проклятый туман!
Произошло это в дни героической обороны Сталинграда. И в эти дни,
когда вся страна напрягала силы в борьбе с фашистскими полчищами,
Родина не забыла нас, отряд советских партизан, боровшийся в далеких
Сарненских лесах...
Назавтра состоялся митинг партизан нашего отряда. Мы поклялись, что
вместо сгоревшего самолета уничтожим десять вражеских и взятые в бою
ценности отправим в Москву на постройку новых самолетов. Находясь в
тылу врага, мы поддержали патриотический почин рабочих, колхозников,
советской интеллигенции, отдававших свои сбережения на постройку
вооружения для нашей армии.
Снова начались поиски более надежной площадки для самолетов. В этих
поисках мы встретились с людьми, которые указали нам место, пригодное
для посадки самолетов, и принесли нашему отряду большую пользу.
Незадолго до гибели самолета в двух десятках километров от нашего
лагеря неизвестные нам люди напали на немецкий обоз с молочными
продуктами. Гитлеровцев перебили, а продукты забрали и роздали
крестьянам. Когда мне об этом рассказали, я подумал; "Вероятно,
кто-нибудь из наших разведчиков". Опросил товарищей - никто ничего не
знает. Через несколько дней опять новость: на большаке кем-то была
остановлена немецкая машина, в которой шеф жандармерии района с двумя
немецкими солдатами везли пятерых арестованных колхозников. Немцев
расстреляли, а колхозников отпустили по домам. Об этом уже рассказали
нашим партизанам сами освобожденные колхозники.
- Да какие там ребята были? - спросили колхозников.
- Вот такие, как и вы, а точно сказать не можем: со страху не
запомнили.
Я наказал всем разведчикам расспросить жителей и узнать, кто здесь
еще партизанит. Но прошла неделя, другая - мы ничего не узнали.
На поиски новой площадки для самолетов отправился партизан Наполеон
Саргсян, молодой, веселый, армянин, с тремя бойцами.
Они подошли к незнакомой деревне. Саргсян остановился с товарищами
на опушке леса, метрах в трехстах от деревни.
- Вы меня здесь подождите, я пойду один.
Недолго думая Саргсян "замаскировался": надел пилотку звездочкой
назад и отдал свой автомат товарищу.
У крайней хаты он увидел какого-то мужчину и тут же заметил, что
тот дал знак в окно хаты. Оттуда вышел другой. Саргсян решил, что это
засада, быстро повернулся и побежал назад. Незнакомцы - за ним.
Наблюдавшие из леса товарищи видели все это и залегли, собираясь
прикрыть огнем отступление безоружного Саргсяна. Но в это время они
услышали довольно мирный голос одного преследователя:
- Эй, хлопец, подожди, поговорим!
Саргсян подбежал к товарищам, схватил свой автомат и стал во
всеоружии лицом к врагу.
- Стой! Стрелять будем! - крикнул он.
Но те спокойно шли навстречу. Коренастый голубоглазый парень,
подойдя к Саргсяну, сказал:
- Поверни-ка лучше пилотку. Я сам только тогда и успокоился, когда
увидел звездочку. Раз звездочка на пилотке - значит, все в порядке,
свои.
- Ну и что? - задорно спросил его Саргсян.
- Значит, свои. Меня зовут Николай Струтинский. Передайте вашему
командиру, что я хочу к нему явиться. У меня тут небольшая группа
есть, тоже партизаны.
Беседа приняла мирный характер. Тут же договорились, как
встретиться в следующий раз, и Струтинский подарил Саргсяну в знак
дружбы трофейный серебряный тесак, какие обычно носили немецкие
коменданты районов.
По возвращении в лагерь Саргсян рассказал мне об этой встрече, но
ничего не сказал о том, как он оставил оружие у товарищей и как потом
бежал. Не сказал он и о подарке.
На второй день после этого разговора вышел очередной номер нашей
газеты "Мы победим". В нем был помещен шарж: Саргсян, в перевернутой
назад пилотке, идет важно, положив руки в карманы, а позади стоит
удивленный партизан с автоматом.
Но Саргсяна в лагере уже не было, и объясниться с ним мне не
удалось. По моему приказанию он отправился за Николаем Струтинским.
Вскоре они пришли.
- Привел? - спрашиваю его.
- Да, товарищ командир.
- Эту картинку видел? - Я показал ему карикатуру.
Парень побледнел.
- Это правда?
- Правда.
- Как же ты позволил себе такое? Как ты мог отдать свое оружие
другому?
- Виноват, товарищ командир,
- Чтобы это больше не повторялось! Пойдем.
И мы пошли к тем, кого привел Саргсян.
У крайней палатки лагеря стояло девять человек. Они были вооружены
самозаряжающимися винтовками "СВ", немецкими карабинами и пистолетами.
Из карманов торчали рукоятки немецких гранат, похожих на толкушки,
которыми хозяйки мнут вареную картошку. Тут же. стоял принесенный ими
пулемет.
- Кто старший? - спросил я, глядя на пожилого усатого человека,
предполагая, что он и есть старший. Но я ошибся. От группы отделился
совсем молодой парень.
- Николай Струтинский! - отрекомендовался он.
- Я вас слушаю.
- Мы хотим вступить в ваш отряд.
- Кто это "мы"?
- Да здесь почти все свои. Вот мой отец, - и Николай Струтинский
указал на пожилого усатого человека. - Вот мои младшие братья - Жорж,
Ростислав и Владимир. Эти двое - колхозники из нашей деревни, а эти
убежали из ровенского лагеря. Вот и все.
Слушая, я внимательно разглядывал отца и братьев Струтинских.
Передо мной стояла возрастная лесенка - отец и четыре сына. Между
сыновьями разница в летах небольшая - год, полтора. Все они крепкие,
здоровые, и все очень похожи друг на друга. У отца Струтинского
правильные черты лица, голубые глаза, плотная, коренастая фигура.
Этими чертами отличались и все его сыновья.
Николай Струтинский рассказал мне, что от их группы совсем недавно
ушли к линии фронта одиннадцать человек - на соединение с Красной
Армией.
Говорил он медленно, спокойно, обдумывая каждое слово. Отец в упор
смотрел на него и беззвучным движением губ повторял его слова.
- Значит, у вас был целый партизанский отряд и вы - командир.
- Ну, какие мы партизаны! Это нас немцы так назвали.
- Ну, а все-таки, что же вы сделали?
- Да что мы могли сделать! Нас мало очень.
- А откуда вы узнали о нас?
- Ну как же! О вас здесь все говорят. Мы вас долго искали, были
даже там, где сгорел ваш самолет.
И тут же он сказал, что у села Ленчин есть очень хороший, большой и
ровный выгон для скота, на котором самолет свободно может приземлиться.
Я посоветовался с замполитом Стеховым и начальником разведки
Лукиным, и мы решили всю группу Струтинских принять в свой отряд.
Через несколько дней я увидел у Саргсяна серебряный тесак.
- Откуда он у тебя?
- Товарищ командир, это подарок.
- От кого?
- Вот этот самый, Струтинский, подарил.
Стоп. Вызываю Николая Струтинского.
- Товарищ Струтинский, откуда у вас серебряный тесак?
- Да мы тут как-то отбивали арестованных колхозников, а с ними ехал
сам шеф жандармерии района. У него я и взял этот тесак.
- Так это вы были? Ну, вот и разгадана загадка! И обоз вы забрали?
- Да, мы.
После этого мы уже подробно узнали замечательную историю семьи
Струтинских - семьи советских партизан.
СЕМЬЯ ПАРТИЗАН
Владимир Степанович Струтинский почти всю свою жизнь проработал
каменщиком в Людвипольском районе. Девять детей вырастили и воспитали
они вместе с женой Марфой Ильиничной. Когда Западная Украина была
воссоединена с Советской Украиной, семья Владимира Степановича зажила
полнокровной жизнью. Владимир Степанович стал помощником лесничего.
Перед самой войной старшие сыновья работали: Николай - шофером в
Ровно, Жорж - учеником токаря на судостроительном заводе в Керчи,
Ростислав и Владимир помогали отцу в хозяйстве. Остальные дети были
еще маленькими.
Началась война, немцы захватили родной край. В первые же дни
оккупации двух сыновей Владимира Степановича, Николая и Ростислава,
немцы арестовали и хотели отправить в Германию, но они бежали из
лагеря в леса. Скоро к ним присоединился и третий брат, Жорж, которому
удалось пробраться в свои края.
С разбитого немецкого танка Жорж снял пулемет и приспособил его для
стрельбы с руки. Вначале этот пулемет был единственным оружием трех
братьев. Первым открыл боевой счет Николай: он убил немецкого
жандарма. Оружие убитого врага стало оружием Николая.
Так начали партизанить три брата. Но скоро и отец, Владимир
Степанович, пришел в отряд под команду своего сына.
Партизанская семья Струтинских увеличивалась. Поодиночке к ним
присоединились местные жители - колхозники и встретившиеся в лесу
бойцы, бежавшие из немецкого плена.
В селах начали поговаривать о братьях-партизанах. По указке
предателя фашисты ворвались в дом Струтинских, где была с четырьмя
младшими детьми Марфа Ильинична Струтинская. Палачи били ее ногами,
прикладами, били на ее глазах детей, требуя сказать, где муж и
сыновья. Но она ничего не сказала. Тогда ей скрутили руки: "Повесим,
если не скажешь!"
Но не повесили. Решили оставить, чтобы выследить сыновей.
Ночью Владимир Степанович пробрался к своей хате и тихонько
постучал в окошко. Марфа Ильинична открыла дверь: она уже ждала этого
стука. Младший сынишка, Володя, успел обо всем сообщить отцу.
- Слушай, мать, - сказал Владимир Степанович. - Зараз собирайся,
бери меньших хлопцев, бери дочку и пойдем. Я провожу тебя на хутор к
верному человеку. Володю возьму с собой.
Володе было шестнадцать лет.
Марфа Ильинична наскоро собрала самые необходимые вещи, разбудила
детишек, и вся семья вышла из хаты.
Под покровом короткой летней ночи Струтинские, никем не замеченные,
покинули свой родной угол. Через день немцы сожгли их хату, а
оставшийся скарб разграбили.
Для нас появление в отряде семьи Струтинских было большой находкой.
Они хорошо знали свой край, имели во многих деревнях и городах
родственников и знакомых, и главное - им был отлично знаком город
Ровно, который нас особенно интересовал.
Николай Струтинский недаром был командиром своего маленького
отряда. В нем счастливо сочетались отвага, смелость и хладнокровие. В
первые же дни партизаны прозвали его "Спокойный".
На Жоржа Струтинского, который был на год моложе Николая, мы
сначала не обратили особого внимания. Коренастый голубоглазый блондин,
как и старшие Струтинские, он отличался от них тем, что был пониже
ростом и, пожалуй, был еще более спокоен и молчалив, чем Николай.
Ходил Жорж медленно, вразвалку.
- Это увалень, - сказал как-то про него Лукин.
Так казалось и мне. Но вскоре мы изменили мнение о Жорже. После
первых же боевых операций, в которых Жорж участвовал, о нем стали
говорить, как о человеке, не знающем страха.
- Жорж действует своим пулеметом, как шахтер отбойным молотком, -
сказал мне командир взвода Коля Фадеев.
Жорж стрелял очень метко, а к тому же у пулемета не было глушителя,
поэтому стрельба его наводила страшную панику, потом оказалось, что
Жорж владел всеми видами оружия, и как-то само собой получилось, что
он начал обучать других прицельной стрельбе, учил, как надо разбирать
и чистить автоматы, пулеметы и винтовки. Скоро Жорж стал непременным
участником наиболее сложных боевых операций. Так же спокойно, как
уходил, он возвращался после боя, сидел и молчал, слушая, как другие
рассказывают.
Ругать Жоржа не приходилось - не за что, а хвалить старались
сдержанно. За глаза бойцы говорили о нем восторженно, но если
кто-нибудь скажет что-либо похвальное о Жорже в его присутствии, он не
то что смущался, а просто страдал: густо краснел, ни одна черточка в
лице не менялась, но краска ударяла в лицо и лишь постепенно сходила
до бледности.
Девятнадцатилетний Ростислав Струтинский был старательным,
дисциплинированным бойцом и во всем подражал старшим братьям.
Володе Струтинскому шел семнадцатый год. Мы сначала решили послать
его в хозяйственный взвод, потому что он был сильно глуховат, но
Володя запротестовал, сказав, что хочет воевать. Как ни уговаривали,
ничего не вышло: пришлось дать ему оружие. В боевом взводе попытались
было держать его в лагере - боялись, что в бою он не услышит команды.
Но и это не удалось. Он так рвался на операции, что в конце концов
участвовал почти во всех боях.
Володя любил оружие - все свободное время разбирал, чистил и снова
собирал свой карабин. И еще любил он рассказы о боевых делах. От
усилия слышать рассказчика у него буквально глаза на лоб вылезали.
Отцу семьи Струтинских, Владимиру Степановичу, было уже пятьдесят
пять лет, но он был крепким и здоровым человеком. Значительная проседь
была мало заметна в его светлых волосах. Мы назначили Владимира
Степановича заместителем командира хозяйственной части отряда. Он был
незаменимым заготовителем продовольствия. Зная украинский и польский
языки, он умел договариваться с крестьянами. Где появлялся старик
Струтинский, там охотно давали нам картофель, овощи, муку, крупу и
другие продукты.
В наших "боевых" заготовках, то есть в тех случаях, когда мы
нападали на немецкие склады, обозы, Владимир Степанович бывал не менее
полезен отряду. Он хорошо стрелял из винтовки и никогда не терялся в
бою.
Была одна беда у старика - непомерная доброта. Как "хозяйственник"
он ведал у нас спиртом, который мы "брали" на одном немецком
спирто-водочном заводе. Расходовался спирт в строгом и определенном
порядке. Главным образом он шел на нужды госпиталя. Но вот является
какой-нибудь любитель выпить к Струтинскому:
- Владимир Степанович! Что-то меня лихорадка трясет. Дайте-ка грамм
пятьдесят.
Или:
- Ой, простыл я; наверно, грипп начался.
И старик не мог отказать - давал "лекарство".
Мы крепко ругали и даже наказывали тех, кто ходил и просил спирт, и
Струтинскому говорили не раз, но он всегда сконфуженно оправдывался:
- Вы уж простите меня, товарищ командир. Да ведь жалко, больной
человек приходит.
- Владимир Степанович! У нас есть врач, и больным следует у него
лечиться.
- Да, это уж так, правильно, - покаянно говорил Струтинский.
Но проходил день, другой - и снова та же история. Пришлось все-таки
Струтинского от спирта отстранить.
По просьбе Николая Струтинского наши разведчики зашли как-то на
хутор, где была укрыта от немцев Марфа Ильинична с младшими детьми, и
навестили ее.
Возвратившись, один из разведчиков обратился ко мне:
- Товарищ командир! Тут один хлопчик письмецо передал, велел
обязательно вам в руки отдать.
И он подал мне клочок серой бумаги, на котором карандашом было
написано:
"Командиру партизанского отряда от Струтинского Василия заявление
очень прошу командира могу ли я поступить в партизанский отряд когда я
приду я очень поблагодарю командира. До свиданья Василий Струтинский
26 октября 1942 г. Мои братья партизаны и я хочу".
Грамматические ошибки - дело плохое, но Васе было всего десять лет,
и в школу он ходил только один год, когда еще не было немцев. Не успел
я подумать, что ответить Васе, как пришел Николай Струтинский.
- Вот тут твой братишка заявление написал, - сказал я ему.
Николай улыбнулся.
- От него нам давно житья нет: все просится в партизаны. Но у меня
к вам вот какая просьба, товарищ командир. Ребята рассказывают, что
семье там жить опасно: немцы, кажется, о них пронюхали. Разрешите всю
семью забрать в лагерь.
Я согласился, и через несколько дней в лагерь пришла Марфа
Ильинична Струтинская с тремя детьми и племянницей Ядзей. Пришел и
написавший заявление Вася.
И все они - старые и малые Струтинские - нашли свое место в отряде.
Марфа Ильинична, уже пожилая, пятидесяти с лишним лет женщина, ни
минуты не хотела сидеть сложа руки. Сама она стеснялась ко мне
обратиться и присылала старика ходатайствовать, чтобы я ей поручил
какое-нибудь дело. Но я не хотел ее загружать: и без того у нее много
хлопот было с детьми. Тогда Марфа Ильинична стала обшивать и своих и
чужих, стирала уйму партизанского белья. Целыми днями и ночами она
трудилась без отдыха. Я решил, что, пожалуй, ей легче быть поварихой
во взводе. Она с радостью взялась за это дело, но штопать и стирать
партизанское белье продолжала.
Васю, несмотря на его боевой пыл, мы все же определили в
хозяйственную часть - смотреть за лошадьми. Сначала он надулся,
обиделся, но потом ему так понравился мой жеребец по кличке Диверсант
и другие лошади, что он смирился со своей должностью. Кроме того -
внештатно, так сказать, - он состоял адъютантом у своего отца: бегал
по лагерю с разными поручениями.
Одиннадцатилетний сын Слава тоже помогал отцу, а племянница Ядзя
работала поварихой в одном из подразделений отряда.
Дочь Струтинского, пятнадцатилетнюю Катю, мы устроили в санитарной
части. Там она сразу понравилась больным и раненым. В
противоположность своим братьям, Катя была необычайно подвижной и
быстрой. Сидеть на месте она совершенно не могла. Каждую минуту
подскакивала к больным:
- Что тебе надо? А тебе что?
И неслась выполнять просьбы вихрем, так что русые косы ее
развевались во все стороны.
Однажды она пришла ко мне. Нельзя сказать "пришла" - влетела в
шалаш. Запыхавшись от бега и волнения, сверкая лукавыми голубыми
глазами, она быстро застрочила:
- Товарищ командир, раненые недовольны питанием. И хоть они при
штабе питаются - все равно. Там очень невкусно готовят, и всегда одно
и то же. А у них разные болезни, им чего-нибудь особенного хочется.
Вот... для них надо отдельную кухню.
- Отдельную кухню? - улыбаясь, говорю я. - А где же достать
"особенного" повара? Кто будет им готовить?
- Хотя бы я. А что ж!
- Ну хорошо!
Мы. выделили кухню для санчасти, и Катю назначили главным поваром.
Дали ей двух помощников; это были солидные, бородатые партизаны. Ну,
разве девчонка могла командовать такими дядями! Поэтому она все делала
сама. Бывало тянет огромную ногу кабана, тут же рубит ее топором,
варит и успевает к больному подойти. И наши раненые с аппетитом
уплетали украинские борщи, свиные отбивные, вареники, похваливая Катю
Струтинскую.
КОЛЯ МАЛЕНЬКИЙ
Наш боец Казаков отбился от своей группы, которая ходила на
разведку к станции Клесово. По неопытности и неумению ориентироваться
он целые сутки бродил по лесу, не находя дороги к лагерю. Куда ни
пойдет, через час-два приходит на старое место.
Ночь он провел в лесу один, даже костер не мог разложить. Плутал и
весь следующий день. Под вечер услышал мычание коров. Осторожно,
избегая наступать на валежник, чтобы не производить шума, Казаков
направился в ту сторону.
Вскоре он вышел на лесную полянку, где паслись коровы и волы. На
пеньке сидел мальчуган-пастух. Он усердно выстругивал ножиком палочку.
Озираясь по сторонам, Казаков подошел к мальчику:
- Здравствуй, хлопчик!
Белобрысый худенький пастушонок от испуга вскочил и, выпучив глаза,
уставился на Казакова.
- Чего испугался? Ты здешний?
- Здешний, - ответил мальчик. И, увидев за плечами Казакова
винтовку, а на поясе - пистолет и гранаты, бойко спросил: - А ты,
дяденька, партизан?
- Ишь ты какой хитрый!
- Партизан, сам вижу, - уверенно сказал маленький пастух.
- А ты видел партизан?
- Не видел. Но люди говорят, что возле Рудни-Бобровской их богато.
- А в какой стороне Рудня-Бобровская? Мне туда как раз и надо.
- Я туда дорогу знаю. Хочешь, провожу?
- Хочу. Как тебя звать-то?
- Коля.
Коля тут же все рассказал о себе. Сам он из Клесова. Отца фашисты
замучили. Мать и старшего брата угнали в Германию. Раньше Коля учился
в школе, теперь школа закрыта, и он пошел в пастухи, чтобы как-нибудь
прокормиться.
- Вот что, Коля, - перебил его Казаков. - Я почти двое суток не ел.
Ты гони скот в деревню и принеси мне чего-нибудь поесть.
Коля защелкал кнутом, засвистел и погнал свой "товар", как он
называл стадо. Вернулся он к Казакову вечером; принес крынку молока,
лепешки и сало.
- Вот, дяденька, кушайте. Это мне на ужин хозяйка дала.
Казаков с жадностью набросился на еду, а Коля сразу же к нему с
вопросом:
- Дяденька, можно я с тобой к партизанам пойду?
- Командир заругает, Коля! Ты ведь маленький.
- Мне уже двенадцать.
- Мал, мал, хлопец!
- Тогда давай, дяденька, сами отряд соберем. В лесу богато народу,
от немцев убежали.
Казаков улыбнулся:
- А если нас немцы поймают и убьют, что тогда?
- А мы сховаемся!
Когда совсем стемнело, Коля привел Казакова в какой-то двор, и там
на сеновале партизан, не спавший две ночи перед тем, заснул
богатырским сном. Коля похаживал неподалеку от сарая, охранял его, а
на рассвете разбудил и пошел провожать.
Утром крестьяне вывели из дворов свой скот, но пастушонок не
явился. Его долго искали, окликали по дворам. Коли нигде не было.
- Да куда же вин сховався? - удивлялись жители.
А Коля и Казаков были уже далеко от хутора. Они шли к
Рудне-Бобровской.
- Не хочешь, дяденька, взять с собой, а? Ну, тогда я все равно от
тебя не отстану... Пойду за тобой, и все.
Недалеко от деревни Карпиловки они остановились. Казаков укрылся за
кустом, а Коля пошел один в деревню достать чего-либо съестного.
Через час он вернулся, принес хлеба, сала и стал рассказывать
Казакову новости:
- Люди говорят, что в Карпиловском лесничестве богато полицейских.
По ночам они крепко дрыхнут, и на карауле никого нет. Давай, дяденька,
нападем на них, а?
Трудно представить, как они там договаривались, но факт фактом:
Казаков поддался на Колины речи. "Здорово будет, если я в отряд
принесу трофеи и приведу пленных!" - решил он.
Казаков вооружил мальчика гранатой и пистолетом. Ночью они
подкрались к лесничеству. Около дома увидели подводу. Лошадь,
оставленная в запряжке, лениво жевала корм. Казаков и Коля вошли в
хату, где, развалившись на полу и на столах, храпели полицейские.
- Руки в гору! - крикнул Коля и поднял гранату.
А Казаков наготове держал свою винтовку.
Полицейские вскочили и, ничего со сна не понимая, покорно подняли
руки вверх.
- Выходить на улицу! Оружие складывать на подводу! - приказал
Казаков.
Те молча стали обуваться и послушно выносить из хаты винтовки.
Казаков остался в дверях, а Коля с гранатой и пистолетом пошел к
подводе.
Смешно и странно, но было действительно так: один партизан и
мальчик разоружили большую группу полицейских. Только закончилась вся
эта история все-таки смешно.
Погрузив оружие на подводу, Казаков и мальчуган приказали
полицейским выстроиться и повели их из деревни по направлению к
лагерю. До нашей стоянки было оттуда не меньше сорока километров, и
вечером им пришлось расположиться в хуторе на отдых. Ночью полицейские
сбежали, забрав с подводы все свое оружие. Удивительно, как они еще не
расправились с нашими "героями"!
Коля так и не отстал от Казакова и вместе с ним пришел в лагерь.
Партизаны встретили его так ласково, что не оставить его в отряде было
попросту невозможно.
Я с Колей встретился на второй день после его прихода. Вижу - сидит
с партизанами белобрысый маленький, щуплый мальчик.
- Как тебя зовут?
- Коля. - И, поднявшись, он стал навытяжку, как и остальные.
- Хочешь с нами жить?
- Хочу.
- А что же ты тут будешь делать?
- А что прикажете.
- Ну что ж, - серьезно сказал я ему, - будешь у нас пастухом.
- Ни... Пастухом я вже був. Хочу нимаков бить.
- Ну ладно, оставайся... Только вот беда: уж очень много собралось
у нас Николаев. Николай Приходько, Николай Струтинский, Николай
Гнедюк, Кузнецов Николай Иванович. Все Николаи. Придется тебя назвать
Колей Маленьким. Не возражаешь?
Сначала Коля был у нас в хозяйственном взводе - помогал ухаживать
за лошадьми, чистил на кухне картошку, таскал дрова. Все делал он
охотно и быстро. Но то и дело интересовался: "А когда мне винтовку
дадут?"
Вместе с другими новичками Коля пошел в учебную команду и на
"отлично" сдал экзамен по строевой подготовке. Всегда аккуратный,
подтянутый (мы его, конечно, приодели), Коля обычно при разговоре с
командиром отвечал точно, коротко, как полагается в армии. Хотелось
иногда с ним попросту поболтать, приласкать, - ведь мальчишка еще, -
не тут-то было: отвечает по-военному.
Присмотревшись к хлопцу, мы решили готовить из него разведчика и
связного, и Александр Александрович Лукин стал с ним заниматься
отдельно.
ПРАЗДНИК
Вечером 6 ноября сорок второго года партизаны собрались в центре
лагеря вокруг повозки, на которой был установлен специально добытый к
этому дню репродуктор.
Лида Шерстнева суетилась вокруг приемника и все волновалась, что
антенна коротка.
Ваня Строков, который был назначен ответственным за организацию
радиослушания, волновался не меньше Лиды, но успокаивал ее:
- Да что вы, Лида! Антенна чуть не в километр!
Антенна эта была уже несколько дней предметом всеобщего интереса.
Но вот репродуктор захрипел, послышались какие-то трудно различимые
звуки. Ваня Строков что-то еще подкрутил, и мы облегченно вздохнули.
Из Москвы передавали концерт. Впервые за пять месяцев мы услышали
московскую радиопередачу. До этого у нас была только служебная
радиосвязь.
Радисты Лида Шерстнева и Ваня Строков сияли.
Но не концерт хотели мы слушать. Все ждали, все надеялись услышать
передачу торжественного заседания, посвященного Октябрьской годовщине.
У повозки за самодельным столиком сидели четыре партизана с
заготовленной бумагой и тщательно очиненными карандашами. Писать будут
сразу все: если один пропустит хоть слово, другие восполнят.
Около шести часов вечера диктор объявил то, чего ждала вся страна,
чего с нетерпением ждали и мы, партизаны, окружившие радиоприемник под
моросящим дождем в глухом Сарненском лесу: из Москвы будет
транслироваться торжественное заседание, проводимое в связи с двадцать
пятой годовщиной Великого Октября.
В лесу воцарилась тишина. Каждый старался тише дышать.
Мы, находившиеся за тысячу километров от столицы, узнали обо всем,
что делается в стране, узнали о положении на фронтах Отечественной
войны.
Гитлеровцы, отогнанные от Москвы, собрали в летний период все свои
резервы, прорвали фронт в юго-западном направлении и вышли в районы
Воронежа, Сталинграда, Новороссийска, Пятигорска, Моздока.
Но мы, как и весь народ, не сомневались в том, что наша армия
разобьет врага в открытом бою и погонит его назад.
У советских людей есть традиция - отмечать праздники трудовыми и
боевыми подвигами,
День 7 ноября мы решили отметить по-своему, по-партизански,
отметить так, чтобы гитлеровцы его запомнили.
Задолго до праздника мы готовили две диверсии по взрыву вражеских
эшелонов. В ночь на 7 ноября, сейчас же после того, как был прослушан
доклад, две наши партизанские группы - одна под командой Шашкова,
другая под командой Маликова - отправились на выполнение задания.
В полдень 7 ноября Шашков вернулся и отрапортовал:
- Товарищ командир! Боевое задание в честь двадцать пятой годовщины
Великой Октябрьской революции выполнено. На железной дороге подорван
следовавший на восток вражеский эшелон с военными грузами и войсками.
А к вечеру вернулся и Маликов. Он также, сообщил, что в подарок к
годовщине Великого Октября взорван вражеский эшелон с техникой
противника, следовавший в сторону фронта.
В день праздника в лесу была проведена спартакиада. На лесной
поляне, в километре от лагеря, пять взводов соревновались между собой
на лучшую боевую подготовку. Они состязались в метании гранаты на
дальность и в цель, в лазаний на деревья, в беге с препятствиями.
Спартакиада проходила шумно. Больше всего переживали "болельщики".
Они уже несколько дней спорили, кто окажется победителем. Самыми
горячими болельщиками оказались старик Струтинский, Лукин и Кочетков.
Владимир Степанович Струтинский то подскакивал на месте, то
выкрикивал: "Ах, чтоб тебя!", "Вот дурья голова, промахнулся!" Лукин
перебегал с места на место, подзадоривая отстающих. А Кочетков так
громко хохотал, что стоять близ него было небезопасно: могли
пострадать барабанные перепонки.
Самый большой шум поднялся, когда началось состязание по
перетягиванию каната. Кто, какая группа перетянет?
- А ну, поднатужьтесь!
- Слабо вам!
Вот одна группа, обессилев, ослабила канат. Победители, перетянув
конец, упали навзничь. Взрыв смеха снова огласил лес.
Праздник закончился концертом партизанской самодеятельности.
Началось с хорового пения. "Прощай, любимый город" - эту песню знали
все. Запевали несколько голосов - весь наш ансамбль подхватывал. Потом
затянули "Катюшу". Владимир Степанович Струтинский вдруг поднялся и,
дирижируя обеими руками, затянул "Реве та стогне Днипр широкий".
Одобрительно улыбаясь, все подхватили эту песню,
Вышли в круг плясуны: нашлись мастера и гопака, и комаринской, и
лезгинки, и чечетки. Смена "номеров" шла непрерывная. Вот к костру
подошел двадцатилетний Мачерет, - до войны он учился на литературном
факультете.
- Я прочитаю вам стихи Николая Тихонова "Двадцать восемь
гвардейцев".
Уже под конец вечера поднялся Николай Иванович Кузнецов. Он был в
приподнятом настроении. Не сказав, что будет читать, он сразу начал:
- "Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье, свернувшись в
узел и глядя в море...
Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой
грудью, в крови на перьях..."
Читал Кузнецов просто и тихо. Но каждое его слово, казалось,
доходило до самого сердца. Чувствовалось, что человек читает самое
любимое и близкое душе произведение.
Я посмотрел на бойцов. Они сидели серьезные, торжественные и
какими-то новыми глазами смотрели на Кузнецова.
Так же не повышая голоса, но еще больше отчеканивая каждое слово,
он заканчивал:
- "Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты
будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!
Безумству храбрых поем мы песню!.."
Сильное впечатление произвело на нас чтение Николаем Ивановичем
Кузнецовым "Песни о Соколе" Горького.
Вскоре после праздника, 11 ноября, нам удалось принять самолет из
Москвы. Площадка около деревни Ленчин, указанная Колей Струтинским,
была действительно хорошая. К тому же мы буквально прощупали каждую
травинку, сровняли все бугорки. Пришлось даже спилить
тригонометрическую вышку, что стояла километрах в четырех от площадки.
Правда, крестьяне были довольны: вышка подгнила, и они боялись
несчастного случая.
Накануне той ночи, когда мы собирались принимать самолет, в село
Михалино, километрах в девяти от нашей площадки, прибыла на
автомашинах большая группа гитлеровцев. Мы выслали на дорогу засаду с
твердым наказом: немцев в нашу сторону не пропустить!
Согласно условиям Москвы, мы должны были каждые полчаса выпускать
красные и зеленые ракеты, чтоб самолет за сорок-пятьдесят километров
мог видеть место посадки. Это еще больше усиливало опасность нападения
немцев. Но все прошло благополучно.
В час ночи мы услышали гул моторов. В костры подлили скипидару, и
они загорелись ярким пламенем.
Посадка прошла превосходно. Радовались удаче не только партизаны.
Не было конца восторгам и жителей села, когда самолет пронесся над
крышами их домов и плавно сел на площадку, ярко освещая все вокруг
светом своих фар.
Самолет пробыл у нас всего сорок минут. Оставил нам письма и
подарки. Мы погрузили раненых, документы и письма родным. На этом
самолете улетали в Москву Флорежакс и Пастаногов - им надо было еще
долго лечиться - и мальчик Пиня, которого нашли мы с Кузнецовым.
Погрузилась в самолет команда потерпевшего аварию самолета. В Москву
были отправлены и ценности, отбитые нами у врага. Мы вносили их на
постройку самолета взамен разбившегося.
Самолет зашел на старт, плавно поднялся в воздух, сделал два круга
над поляной и, дружески покачав крыльями, улетел.
ЛУЧШЕ НАСТОЯЩИХ
В самом центре Западной Украины, утопая в зелени, широко раскинулся
город Ровно. Ничем особым этот город не примечателен; дома в нем
маленькие, одноэтажные, и лишь на центральной улице стоят двух- и
редко трехэтажные. Тем не менее именно этот город немцы сделали
центром оккупированной части Украины.
Город Ровно нас очень интересовал. В нем находился тогда
рейхскомиссариат для Украины, во главе которого был наместник Гитлера
гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох. Там же расквартировались
гестапо, штаб фельджандармерии и штаб генерала фон-Ильгена,
командующего особыми (карательными) войсками на Украине. И хотя в
руках гитлеровцев в ту пору был Киев, центром оставался Ровно. Немцы,
вероятно, рассуждали так: подальше от фронта спокойнее.
Город буквально кишел немецкими офицерами, чиновниками и их
родственниками, которые приехали сюда за легкой наживой.
Понятно, что в Ровно можно было добыть очень полезные сведения для
командования Советской Армии: о перебросках и перегруппировках
немецко-фашистских войск на фронте, о строительстве новых линий
обороны, о мероприятиях хозяйственного характера и о том, что творится
в самой Германии. И мы решили к этому городу подобраться всерьез, не
спеша, осторожно, продумывая каждый свой шаг.
В первую очередь было решено направить в Ровно тех, кто знал этот
город, имел там родственников и знакомых. Выбор пал прежде других на
Колю Приходько. Приходько родился в Здолбуново, Ровенской области.
Перед войной работал в Ровно заведующим складом на железнодорожной
станции. Эвакуировался он из города в последнюю очередь, когда
погрузил на грузовую машину все ценности со склада и когда на улицах
уже шла стрельба и гремели взрывы.
Коле Приходько шел двадцать второй год. Он был огромного роста -
как говорят, косая сажень в плечах, - ладно сложен, с хорошим лицом и
добрыми карими глазами. Такими мне представлялись всегда былинные
богатыри. Приходько и в самом деле обладал богатырской силой и
выносливостью. Ничто не страшило его; он рвался туда, где опаснее.
Когда наш отряд был еще на пути в Сарненские леса, с Колей
Приходько произошел такой случай. Опередив группу разведчиков, он
зашел в одно село. Посреди улицы стояла большая толпа; крестьянки
плакали, причитали. Приходько подошел к женщинам и спросил:
- Что тут происходит?
- Да вот забирают наших хлопцев и дивчат до ниметчины.
В кругу стояли молодые девушки и парни с котомками за плечами. Их
охраняло шестеро полицейских.
Расталкивая собравшихся, Приходько подошел к полицейским:
- Вы кто такие?
- Полицаи, - ответил один, не подозревая, конечно, с кем
разговаривает: на Приходько была полуштатская одежда.
- А зачем молодежь забираете? - крикнул он.
- Приказано - и забираем. Да ты кто такой? - озлившись, сказал
старший.
- Сейчас представлюсь!
С этими словами Приходько схватил за шиворот сразу двух полицейских
и изо всей силы стукнул их лбами. Как мячики, отлетели они друг от
друга и растянулись на земле.
- Бросай оружие! - скомандовал Приходько остальным, направив на них
автомат.
Когда, соблюдая предосторожность, наши разведчики вошли в село, им
представилась такая картина: Коля Приходько ведет задушевные разговоры
с крестьянами, у его ног лежат шесть винтовок, а чуть поодаль на земле
сидят обезоруженные и связанные полицейские.
Если разведчикам приходилось ходить втрое больше остальных, то
Приходько ходил больше любого разведчика. Получалось так потому, что
он всегда оказывался под руками, когда нужно было выполнить
какое-нибудь срочное задание.
Один раз - это тоже было на марше - к нам издалека донеслись
выстрелы. Я послал Приходько узнать, в чем дело.
Только он ушел, явился Цессарский:
- Дмитрий Николаевич! Приходько нельзя посылать: у него так натерты
ноги, что он не может сапог надеть.
- Да что вы говорите! Он подошел ко мне в сапогах, и я ничего не
заметил.
Когда Приходько вернулся, я спросил его;
- Что у тебя с ногами?
- Да ничего, пустячный мозоль!
Но он меня обманул. Оказывается, он с трудом надел сапоги, чтоб
явиться ко мне по вызову, а на разведку шел босиком.
Итак, решено было первым послать в Ровно Николая Приходько. На
вопрос, готов ли он отправиться туда, ответ был категорический:
- Конечно, о чем тут разговаривать! На меня вы можете положиться.
В этом мы не сомневались.
Но как одеть Приходько? Его одежда, которую он носил и в которой
спал у костров, страшно обтрепалась. Для Ровно надо было одеть его
по-городскому, чтобы он не привлекал излишнего внимания.
Из трофейных вещей у нас ничего не было. Мы стали смотреть, на ком
из партизан сохранилась подходящая для Коли одежда. Нашли четырех
бойцов.
И вот представьте такую картину: четыре человека сидят у костра в
одном белье и не понимают, зачем у них попросили одежду (отправку
Приходько в Ровно мы держали в строгом секрете). А в палатке идет
примерка костюмов на Колю. Ни один ему не годится.
- Не люди, а какие-то лилипуты! - ворчит он.
Из рукавов пиджака, начиная от локтя, демонстративно торчат его
ручищи с огромными кулаками. Брюки - как с младшего братишки, по
колено. И пока он примеряет, костюмы трещат по швам.
К костру выносят костюмы и с благодарностью возвращают их
владельцам.
С большим трудом мы кое-как одели Колю. Найденные штатский пиджак и
брюки были все-таки маловаты. Но ботинок на его ногу (сорок четвертый
размер!) мы так и не могли найти. Пришлось отправить его в сапогах,
брюки навыпуск.
Приходько пошел в Ровно с документом, удостоверяющим, что "податель
сего Гриценко является жителем села Ленчин".
Лагерь наш был в ста двадцати километрах от Ровно. Туда и обратно -
двести сорок километров. Приходько отправился пешком, и мы рассчитали,
что он должен вернуться обратно в лагерь через шесть-семь дней.
Приходько не задержался: вернулся вовремя.
С каким облегчением я вздохнул, когда увидел его! Первая вылазка в
Ровно прошла успешно. Это было уже целое событие.
Приходько зашел сначала к своей тетке, которая жила в деревне под
Ровно. Та ему сказала, что один из его братьев живет сейчас в Ровно.
Коля попросил ее сходить за братом. Это заняло всего несколько часов.
И уже вместе с братом Приходько пошел в город.
В Ровно многое удивило Колю. На углах домов появились новые
наименования улиц, написанные на немецком языке: "Немецкая улица",
"Фридрихштрассе". На зданиях, где раньше были клубы, кинотеатры,
столовые, появились надписи: "Только для немцев". Все лучшие дома
заняты немецкими учреждениями и квартирами немцев. На улицах слышна
немецкая речь.
Приходько навестил семью своего друга. С этими верными людьми Коля
договорился о том, что их квартирой будут пользоваться партизаны. Так
была устроена наша первая явочная квартира в Ровно.
Успел Коля съездить и на станцию Здолбуново, что в тридцати
километрах от Ровно. Там он тоже нашел друзей и договорился о
следующей встрече.
Когда Приходько кончил рассказывать, я его спросил:
- Ну, а документ у тебя где-нибудь проверяли?
- Проверяли раза три. Все в порядке.
Это тоже было нашей победой, но в чем она заключалась, я пока
Приходько не сказал.
После этого мы послали в Ровно и других товарищей. Задача ставилась
простая: подыскать явочные квартиры и установить, где и какие немецкие
учреждения находятся в городе.
Снарядили Поликарпа Вознюка. Вознюк присоединился к нам уже в
Сарненских лесах, где он партизанил с небольшой группой колхозников.
Следом за Вознюком мы отправили в Ровно Бондарчука, тоже местного
жителя, который был в отряде Струтинского.
Не дожидаясь возвращения посланных в Ровно, мы направили туда же
Колю Струтинского. Снабжен он был документом, выданным будто бы
Кастопольской городской управой и удостоверяющим, что он учитель и
командируется в Ровно за учебниками. Колю мы одели в хороший штатский
костюм, и он выглядел в нем так привлекательно, что мы все любовались.
Стехов, Лукин и я провожали Колю далеко за лагерь. На опушке леса
мы остановились, выбрали одно дерево и условились, что в случае
перехода лагеря на новое место в дупле этого дерева будет оставлена
записка для Коли. Потом мы попрощались, расцеловались, и он ушел.
Мне невольно вспомнился кадр из фильма "Детство Горького", когда
мальчик уходит "в люди". Коля Струтинский шел лугом, кругом была
высокая трава, а мы стояли и смотрели, пока он не скрылся из глаз.
Через два дня после ухода Струтинского из Ровно вернулся Вознюк. Он
рассказал об одном происшествии. Нашелся у него знакомый парень,
который работал в немецком комиссионном магазине. Парень сообщил
Вознюку, что в магазин каждый день приходит агент гестапо. Вознюк
подкараулил этого агента, двумя выстрелами уложил около магазина и
бросился бежать. Перебегая улицу, он натолкнулся на легковую машину, в
которой ехали два немецких офицера, бросил в них гранаты, забежал во
двор, перепрыгнул через забор на другую улицу и скрылся.
Рассказав все это, Вознюк улыбнулся, ожидая похвалы. Но Лукин
укоризненно посмотрел на Вознюка и внушительно, отделяя слово от
слова, сказал ему:
- Кто же это надоумил вас на такое дело? Вас послали, чтобы вы
тихо, осторожно прошлись по улицам города, посмотрели, где гестапо,
где рейхскомиссариат, и так же тихо вернулись. А вы нашумели! - уже
повышая голос, продолжал он. - Ведь там теперь начнутся облавы, к
каждому будут придираться. Ради чего вы это сделали? Из-за паршивого
агента могут погибнуть наши люди. Герой тоже нашелся!
Вознюка отстранили от заданий по разведке, а ребята, прослышав про
его "геройство", в насмешку спрашивали: "Значит, шумим, браток?" И
прозвали его с того дня "Шумный".
Бондарчук вернулся через несколько дней. Он договорился об одной
явочной квартире, но ему самому пришлось там туговато. В Ровно он
работал до войны и встретил на улицах города многих знакомых, которые
интересовались тем, что он сейчас делает.
Наконец возвратился и Коля Струтинский. Он обстоятельно рассказал
все, что узнал: какие немецкие учреждения в городе, где они
помещаются, где работают его знакомые, где живут родственники, у кого
можно устроить явочные квартиры. Он принес несколько образцов
документов, которые выдавались гитлеровцами.
- Ну, а как твой документ, в порядке? - спросил я.
- Все, в порядке. Немцы проверяли. Да что там, он ведь лучше
настоящего!
Теперь я расскажу об этих документах.
Как-то Коля Струтинский сказал нам, что в детстве он занимался
резьбой ножом по дереву. Я ему предложил попробовать скопировать
немецкий штамп. Коля достал циркуль, наточил перочинный нож, оторвал
от каблука сапога резину и сделал такой штамп, что нельзя было
отличить от настоящего. Тогда мы дали ему скопировать другие немецкие
штампы и печати.
Вначале Коля работал медленно: за два-три дня делал только одну
печать или один штамп. Дни стояли осенние, пасмурные, а работа была
тонкая и требовала сильного света. Но потом он так набил руку, что за
час-два мастерил любую ажурную печать, и все теми же инструментами -
циркулем и перочинным ножом. Только резину мы ему стали доставать на
стороне, так как он ободрал свои сапоги, сапоги Жоржа и Ростика и
добирался уже до штабных работников.
На одном фольварке нам попались пишущие машинки с украинским и
немецким шрифтами. На этих машинках Цессарский печатал по образцам
любой документ. А Лукин умел мастерски подделывать подпись любого
начальника.
Цессарский печатал бумагу, Лукин подписывал, а потом прикладывалась
печать, сделанная Струтинским, и получался документ, выданный немцами!
Так были изготовлены документы для Приходько, Струтинского и многих
других разведчиков. Мы выдавали документы от городских и районных
управ, от частных фирм и даже от гестапо.
И действительно, получались они лучше настоящих.
Однажды произошел интересный казус. Соседний партизанский отряд
попросил выдать им какой-либо документ, по которому их разведчик мог
бы сходить в Луцк. Мы им дали "командировочное удостоверение", но не
сказали, откуда его достали. С этим удостоверением их разведчик ходил
в Луцк и благополучно вернулся. Они послали другого, тот тоже
вернулся. Надо было еще раз послать, но указанный в "командировке"
срок истек. Тогда они уже сами сделали на этом документе продление и
подделали подпись. Обо всем этом мне и Лукину рассказал сам командир
отряда, когда приехал к нам в лагерь.
- Такой у меня парень нашелся - подделал подпись, не отличишь от
настоящей!
Лукин состроил гневную гримасу, вскочил и закричал:
- Это ж уголовщина! Как вы смеете подделывать документы? Я буду
привлекать вас к судебной ответственности! Вы подделали... мою
подпись!
Командир сначала опешил, растерялся, а потом наша землянка
огласилась дружным, долгим хохотом.
Мы столько мастерили документов, что гитлеровцы в конце концов
стали догадываться и часто меняли образцы своих бумаг. Но у нас хорошо
действовала разведка, и недели за две до введения новых документов мы
имели их образцы у себя в лагере. Образцы эти доставляли нам
подпольщики прямо из типографии, и мы выдавали новые документы
одновременно с немцами.
СВОИХ НЕ УЗНАЛИ
Николай Иванович Кузнецов обстоятельно и подолгу разговаривал со
всеми, кто возвращался из Ровно. Он задавал Приходько, Струтинскому,
Бондарчуку и Вознюку сотни вопросов.
Но я все еще боялся пускать Кузнецова в Ровно.
- Не стану ж я там шум поднимать, я ведь не Шумный! - уговаривал он
меня. - Пройдусь по городу, посмотрю и вернусь. А там уж рассудим, как
действовать дальше.
Наконец мы решили его отправить, но не одного, а со стариком
Струтинским, который должен был познакомить Кузнецова со своими
родственниками.
Готовили мы Николая Ивановича очень тщательно. Вместе со Стеховым и
Лукиным обсуждали каждую мелочь его костюма. Мы подобрали ему по ноге
хорошие сапоги; по его фигуре был подправлен трофейный немецкий
мундир, на который мы прикладывали и перекалывали немецкие нашивки и
ордена. Все это делалось втайне от всего отряда. Ведь и у нас мог быть
подосланный врагами агент. Поэтому, как ни тяжело было соблюдать
конспирацию в условиях лагеря, мы завели такой порядок: никто из
партизан не должен знать того, что его лично не касается.
В лагере Кузнецов носил обычную свою одежду. Если он уходил на
операцию в немецкой форме, то об этом знали только участники операции.
Подготовка длилась трое суток. Неизвестно, когда Николай Иванович и
Владимир Степанович спали. Днем они заняты были приготовлениями, а
вечерами и даже ночами сосредоточенно беседовали, прохаживаясь в
стороне от товарищей или сидя где-нибудь на пеньке.
В Ровно Струтинский и Кузнецов поехали на фурманке, Струтинский в
качестве возчика, а Кузнецов - как тыловой немецкий офицер, ведающий
продовольственными вопросами в районе. Так, по крайней мере, были
оформлены их документы.
Километрах в восемнадцати от Ровно они остановились на одном
хуторе, у родственника Струтинского, Вацлава Жигадло. Узнав, в чем
дело, Жигадло сказал:
- Пожалуйста, мой дом в вашем распоряжении. Когда нужно,
останавливайтесь, но делайте все осторожно, а то и себя и меня с
семьей погубите.
У Жигадло было десять детей. С приходом немцев его семья лишилась
большой помощи, которую получала от советской власти по многодетности.
Около самого города Струтинский остановился еще у одного
родственника. Здесь Владимир Степанович оставил фурманку, а сам с
Кузнецовым пошел в город.
По городу они ходили так: Кузнецов по одной стороне улицы, Владимир
Степанович - по другой.
Владимир Степанович потом рассказывал:
- Я иду, ноги у меня трясутся, руки трясутся, вот, думаю, сейчас
схватят. Как увижу немца или, особенно, предателя-полицейского,
отворачиваюсь. Мне казалось, что все на меня подозрительно смотрят, -
ведь, думаю, в Ровно многие меня знают. А Николай-то Иванович, гляжу,
идет на другой стороне, как орел, как хозяин. Почитывает себе вывески
на учреждениях, останавливается у витрин магазинов и хоть бы что.
Встретится ему немец, он поднимает руку и громко говорит: "Хайль
Гитлер!" Часа четыре водил меня по городу. Я уже ему делаю знаки,
утираю нос платком, как условились: дескать, пора, а он себе ходит и
ходит. Отчаянный человек!
Так впервые побывал Николай Иванович в Ровно. Конечно, никому из
встречных не могло прийти в голову, что этот "немецкий офицер" на
самом деле русский партизан и что через некоторое время за ним будут
гоняться ищейки из гестапо.
...
